My Obsession😈

Максим стоял на кухне, нервно сжимая телефон. Его серые глаза, всё ещё затуманенные от недавней страсти, теперь были полны паники, а сердце колотилось, как будто готово было пробить рёбра. Этот внезапный звонок от Альфредо, вспыхнувший на экране несколько минут назад, был как сирена, предупреждающая об опасности. Его пальцы дрожали, когда он открыл WhatsApp и быстро нашёл контакт Альфредо. Сглотнув, он нажал “Заблокировать”, а затем перешёл в журнал звонков, стирая все входящие, как будто это могло стереть сам факт его существования. Его дыхание было прерывистым, а в груди нарастала паника, как будто он пытался спрятать следы преступления. Шаги раздались за спиной — тяжёлые, уверенные, — и Максим вздрогнул, сунув телефон в карман шорт. Давид вошёл на кухню, его тёмные глаза сузились, а лицо было напряжённым. Он остановился в дверном проёме, его взгляд был холодным, пронизывающим, как будто он уже чуял ложь. — Макс, дай сюда телефон. — сказал Давид, его голос был низким, не терпящим возражений. Он шагнул ближе, его мускулы напряглись, а пальцы слегка сжались в кулаки. Максим почувствовал, как кровь приливает к лицу, его руки задрожали, когда он вытащил айфон из кармана. Он пытался держаться спокойно, протянув телефон парню: — Держи... Давид взял его, их пальцы на миг соприкоснулись, и это прикосновение было как удар током — смесь недавней страсти и нарастающего напряжения. — Я в душ... — тихо произнёс юноша и вышел из кухни. Он закрыл дверь ванной за собой, щёлкнув замком, и прислонился к холодной плитке, его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Максим включил душ, вода загудела, заглушая его сбившееся дыхание. «Бл*дь... Что теперь будет... Если сейчас Альфредо позвонит, мне пи*дец! Давид выкинет меня на улицу как собаку... Что мне делать... Сука... Что мне сказать Давиду?! Как теперь объясняться перед ним?! Бл*дь, ну почему всё так?!» — мысли панически метались, его пальцы сжали серебряную цепочку на шее. Юноша шагнул под тёплые струи воды, но даже они не могли смыть панику, сжимающую грудь. Этим временем Давид стоял на кухне и сжимал телефон Максима, челюсть напряглась так, что заиграли желваки. Он нервно разблокировал экран и начал листать журнал звонков. Пусто. Последние входящие были удалены подчистую и это было как красная тряпка. Его дыхание стало тяжелее, пальцы сжали телефон сильнее, а в груди нарастала ярость, как раскалённая лава. Он понимал, что Максим что-то скрывает — его суетливость, дрожащий голос, фальшивая небрежность про “оператора” были слишком очевидными. Давид открыл WhatsApp, пролистал чаты, но ничего подозрительного не нашёл — сообщения и звонки были стёрты, и это только подлило масла в огонь. «От Лу́ны тоже сообщений нет... Даже их удалил, да?» — нервно усмехнулся Давид. Он чувствовал подвох, и это чувство — предательство, которое он не терпел, — разжигало в нём гнев. «Макс, сука, что ты скрываешь от меня?» — подумал он, его губы сжались в тонкую линию. Давид схватил пачку сигарет со стола и направился на балкон, его шаги были тяжёлыми, как будто он нёс на плечах всю ярость мира. Он открыл стеклянную дверь, вечерний ветер ударил в лицо, но не охладил, — внутри полыхал пожар. На балконе, опираясь на перила, Давид достал сигарету, прикурил от зажигалки, пламя на миг осветило его суровое лицо. Он сделал глубокую затяжку, дым наполнил лёгкие, но не успокоил — только усилил нервозность. Он держал телефон Максима в другой руке, его пальцы сжимали корпус так, будто хотели раздавить его. «Ну давай же, сука, звони» — мысленно повторял он, уставившись на экран, где ничего не происходило. Тишина была оглушительной — только шум города внизу, далёкие гудки машин и его собственное тяжёлое дыхание. Он нервно выдохнул дым и затянулся снова. Телефон молчал, как будто насмехаясь над ним. В голове парня разразился ураган мыслей — вихрь ревности, собственничества и ярости, который кружил, как торнадо, набирая скорость. «Может, за эти четыре дня он что-то накосячил?» — подумал он. Давид представил Максима одного в квартире — его серые глаза, его тело, которое принадлежит только ему, — и вдруг с кем-то другим? С тем, кто звонил? Ревность жгла, как кислота, разъедая изнутри, чувство собственности было как цепь, которую он сам надел на Максима, и мысль, что тот мог её порвать, приводила в бешенство. «Сука, если только он что-то скрывает от меня...» — яростно подумал Давид и вспомнил, как в интернате ломал тех, кто лгал ему, и желание узнать правду любой ценой — даже если придётся разбить ещё один телефон, или хуже — накатило волной. Он затушил сигарету о перила, раздавив её с силой, и вернулся в квартиру. Тишина телефона только подливала масла в огонь, и Давид знал, что не успокоится, пока не докопается до правды. Максим вышел из ванной, его тело всё ещё было влажным от душа, а белый махровый халат, небрежно завязанный на талии, прилипал к коже, подчёркивая стройную фигуру. Его серые глаза были полны волнения, сердце колотилось, как барабан, а в груди нарастала паника, как будто он шёл на помост для казни. Он знал, что разговор неизбежен — Давид не из тех, кто оставляет подозрения без ответа. Юноша тихо вошёл на кухню, внутри всё сжималось от страха. Давид стоял у стола, его тёмные глаза горели холодной яростью. На столе лежал телефон, как улика, а рядом — пачка сигарет и зажигалка. — Сядь, — приказал он, его голос был низким, с той властной интонацией, от которой у Максима всегда бежали мурашки, но теперь они были от страха, — Рассказывай. Максим сглотнул, его горло пересохло, и он медленно опустился на стул, стараясь держать лицо. Его серые глаза избегали взгляда Давида, глядя то на стол, то на пустую кружку. Он заставил себя улыбнуться, и его голос дрогнул: — Что рассказывать?.. Я не понимаю.. Что с тобой? Давид шагнул ближе и наклонился, упёршись руками в стол: — Почему ты удалил входящие звонки? Юноша заставил себя пожать плечами, его голос был тихим, как будто он пытался убедить себя самого: — Ну просто... Я почистил журнал, там куча спама была... Давид выпрямился, его кулаки сжались, а ярость прорвалась наружу, как лава, и он ударил кулаком по столу, так что кружка подпрыгнула, а Максим вздрогнул, его серые глаза расширились от страха. — Сука, я сказал тебе, говори правду!!! — рявкнул Давид, его голос был громким, полным бешенства. Он замер на секунду, тяжело выдохнул и сел напротив. Его рука потянулась к пачке сиграет, он вытащил одну и прикурил. Отшвырнув зажигалку, он вцепился в Максима тяжёлым, пронизывающим взглядом, в котором было меньше гнева, чем холодного ожидания. — Давай, говори. — сказал он, выпуская тонкую струю дыма, — Кто тебе звонил и почему ты удалил вызовы? Максим глубоко вдохнул и медленно выдохнул, чтоб немного успокоиться. Он достал сигарету из пачки, и щёлкнул зажигалкой — огонь не загорался сразу. Давид произнёс не отводя взгляда: — Просто скажи мне всё как есть. — Хорошо… — Максим нервно втянул дым, кашлянул, — Только не подумай ничего такого... — Уже подумал, — Давид глубоко затянулся и выпустил горький дым, — Давай, рассказывай. Максим уткнулся взглядом в стол. Слова застревали в горле. — Эти дни… — он выдохнул, — когда ты был в Дубае… — юноша сделал паузу, чувствуя, как тяжело даётся ему этот диалог, — Мне было пи*дец как тяжело, Давид. Реально тяжело. Я не знал, что с собой делать. Я… постоянно думал о тебе. Давид чуть приподнял бровь, но не перебил, продолжая курить. — Я думал о тебе и о ней, — продолжил Максим, смотря на тлеющую сигарету в пальцах, — Эти фото, сторис, я смотрел на это всё и у меня просто сносило крышу. Я просто уже не вывозил. Юноша глубоко затянулся и выпустил дым: — Я сильно ревновал тебя к ней. Тишина. Только тиканье часов на стене и гул вытяжки. — И поэтому… — Максим провёл рукой по лицу, — Когда мне написал он... я просто ответил. Хотел отвлечься. Хотел, чтоб башка перестала думать о тебе. Не потому что хотел кого-то другого, а просто… не мог больше сидеть один и думать, где ты, с кем ты, и почему тебе на меня пох*й. Вот и всё. Давид замер, его брови нахмурились, а челюсть сжалась ещё сильнее. Его тёмные глаза сузились, но он не перебивал, только кивнул, его голос был низким, с металлической ноткой: — Кто тебе написал? Максим снова нервно затянулся и тихо ответил: — Тот фотограф из инстаграм. Альфредо... Секунда тишины после упоминания имени Альфредо будто пронзила воздух. Давид замер, сигарета в его руке медленно дотлела до фильтра, но он даже не заметил. В глазах мелькнуло — не просто раздражение, а взрыв, который он сдерживал из последних сил. — Подожди, я не понял, — его голос стал низким, — Как ты сказал? Альфредо? Максим кивнул, не глядя на него. — Это тот мужик? — Давид одним взглядом будто прожигал пространство между ними, — Из Испании который, да? — …Да, — признался Максим, — Он просто написал... Предложил сделать фотосессию... И я согласился. На лице Давида отразилась внутренняя буря, но внешне — ни единого лишнего движения. Только челюсть напряглась, жилка на шее выступила. Он хрипло усмехнулся, будто в попытке заглушить злость: — То есть ты всё-таки поехал к нему, да? Несмотря на то, что я тебе запретил? Максим поднял глаза, в них тревога и усталость. — Давид, я просто… не выдержал. Я не хотел просто думать о том, что ты с ней... Внутри Давида всё клокотало — ревность, собственничество, злость на Максима, злость на самого себя, на то, что ему не всё равно. Он представлял, как тот испанец — этот взрослый мужик с фотоаппаратом — трогает Максима, смотрит на него, подходит слишком близко. От этой мысли его будто разрывало внутри. — Значит, ты на*бал меня, — тихо сказал Давид, не глядя на него, — Просто забил на мои слова и сделал по-своему, да? Максим нервно затушил сигарету, руки дрожали: — Нет, Давид, — тихо произнёс юноша, — Мне просто было плохо. Пойми меня, ты был там, с ней… а я здесь. И если бы я не уехал на эту съёмку, я бы просто… поехал крышей. Максим с отчаянием взглянул на парня. Давид потушил сигарету и медленно поднялся со стула. Он понимал, что это чувство в его груди — не просто раздражение, это ревность, ядовитая, тяжёлая, необъяснимая. На кухне повисло напряжение. Давид стоял у мойки, опершись ладонями о край столешницы, будто пытаясь заземлиться, чтобы не сорваться. — Ну и чё, как прошла эта твоя фотосессия? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в нем чувствовалась натянутая нить напряжения, — Легче стало? Максим, всё ещё сидя за столом, потёр пальцами виски. — Нет, Давид, легче не стало. — ответил он тихо, — Но фотки получились классные. — Покажи. — бросил Давид, не оборачиваясь. Максим замялся, опустил взгляд: — Я их удалил. Парень резко повернулся, с усмешкой на лице: — Удалил? Зачем? — Да. Просто боялся что ты увидишь... Давид налил себе воды. Он делал это с каким-то показным спокойствием — чтобы руки не дрожали, чтобы не выдать, как внутри всё кипит. Каждый вдох был тяжелым. Ему хотелось разбить стакан, закричать, спросить, что именно происходило на этой чёртовой съёмке, но он молчал. Только медленно сделал глоток, глядя в стену. Максим, словно решившись, заговорил дальше: — Я понимаю, что ты… никогда не сможешь чувствовать тоже самое, что и я.. Давид поставил стакан на стол, стекло звякнуло о дерево. Он посмотрел на юношу — в его глазах что-то мелькнуло, но он сдержал себя. — Я просто… — Максим поднял взгляд, и в нём была голая искренность, без защиты, без маски, — Я не хочу больше быть просто тем, с кем можно переспать, когда хочется. Я хочу чувствовать, что меня любят, понимаешь? Не просто трогают, не просто пользуются… а любят. Он говорил тихо, почти шёпотом, будто признавался в чём-то постыдном. — Я хочу отношений. Настоящих. Где не надо постоянно бояться, что завтра человек уйдёт. Где не нужно угадывать, что он чувствует. И я понимаю, что с тобой этого не будет... Ты другой человек... — Максим нервно провёл руками по влажным волосам. Давид молча стоял, глядя на него. Эти слова, как нож, входили внутрь. В груди сжалось, дыхание сбилось. Ему хотелось сказать, но язык будто не поворачивался. Максим, заметив это молчание, тяжело выдохнул: — Прости... — прошептал он, — Знаю, что не должен был так поступать, но по-другому не мог... — Вот честно скажу тебе, — произнёс Давид, смотря в глаза юноши, — Я не ожидал, что ты сможешь вот так. Я был уверен в тебе, как в самом себе. Его взгляд был холодный, прямой, режущий. Он продолжил: — Я был уверен, что ты не подведёшь. Максим сжал губы, пытаясь что-то сказать, но Давид резко перебил: — Знаешь, что это значит? — голос стал грубее, резче, — Это значит, что доверия к тебе больше нет. И не будет. Тишина между ними звенела. Максим хотел что-то возразить, но Давид поднял руку — мол, не продолжай. — Дальше ты можешь делать, что хочешь, — сказал он, — Хочешь отношений? Вперёд, с кем угодно. Хоть с этим Альфредо, мне по*уй. Давид говорил без эмоций, но в каждом слове словно чувствовалась боль, тщательно замаскированная под равнодушие. — Обо мне можешь забыть. Я тебя не держу. Можешь собирать вещи и валить искать себе настоящие чувства, любовь, что ты там ещё хочешь... Но меня в твоей жизни больше не будет, понял? — с этими словами он сделал шаг к двери. — Давид, нет, постой. — Максим встал резко, почти в отчаянии, и перегородил ему путь, — Подожди... Парень попытался обойти его, но юноша шагнул вперёд, вплотную, так что их разделяло меньше полуметра. Глаза к глазам. Воздух между ними был электрическим, натянутым до предела. — Постой...— выдохнул Максим, — Почему ты говоришь так, как будто я чужой для тебя? — Потому что... — сдавленно ответил Давид, — Ты был тем человеком, кому я реально доверял, Макс. Я был всегда спокоен. Но даже ты показал мне, что доверять никому нельзя. Даже самому близкому человеку. «Самому близкому человеку» — эти слова словно вонзились в сердце юноши. — Давид, послушай... Ты не понимаешь… я просто не хотел сойти с ума. Я не хочу терять тебя и твоё доверие... Мы же братья... — Братья умеют держать слово. — усмехнулся Давид, и попытался уйти, но Максим резко схватил его за руку. — Нет, послушай! — почти крикнул он, — Давид, ты ведь знаешь... Ты для меня больше чем брат... Я люблю тебя. Давид смотрел на него, тяжело дыша. Всё внутри кипело — ревность, боль, собственничество, злость на себя, что он чувствует. Максим стоял перед ним, глаза блестели, дыхание сбивалось. — Я не собираюсь никого искать... — сказал он почти шёпотом, — Я не представляю уже своей жизни без тебя... Давид сделал шаг назад, будто спасаясь от этой близости, но взгляд остался прикован к нему. Он хотел крикнуть, ударить, уйти — что угодно, лишь бы не чувствовать то, что сейчас происходит внутри. Но стоя перед Максимом, он вдруг понял: поздно. Он уже чувствует. Максим, словно собрал все оставшиеся силы. Он приблизился к парню и обнял, прижимаясь к нему так, будто он боится, что тот растворится в воздухе, если отпустить хоть на секунду. Давид попытался отстраниться — его тело напряжено, мышцы будто каменные, дыхание сбивчивое. — Я не могу так... — шепчет Максим, уткнувшись лбом в его грудь, — Ты же обещал… Ты же говорил что никто не встанет между нами... Ты обещал что не отпустишь меня никогда... Помнишь? Когда я впервые остался у тебя... Вспышка воспоминаний накрыла из обоих одновременно. ______________________________________________ Ночь. Квартира Давида. Максиму 15, Давиду 19 лет. Квартира Давида тонула в полумраке. Только тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь приоткрытые шторы, ложась серебристыми полосами на пол и кровать. В комнате пахло алкоголем, травкой и чем-то тёплым, мужским. Пустые бутылки из под пива стояли на журнальном столе, а в воздухе ещё витал лёгкий дым от последней сигареты. Максим лежал на спине, белая футболка задралась до груди, обнажая худой живот. Его дреды разметались по подушке, серые глаза блестели от выпитого и от желания, от невозможности поверить, что это происходит. Давид нависал сверху, чёрные боксеры сползли низко на бёдра. Он тяжело дышал, грудь поднималась и опускалась, как после бега. Их губы сливались в жарком, глубоком поцелуе. Давид целовал жёстко, требовательно — язык вторгался, зубы прикусывали губы Максима, заставляя того тихо стонать в рот. Руки Давида скользили по телу юноши: одна легла на шею, прижимая, вторая — спустилась ниже, под футболку, пальцы сжали сосок, Максим выгнулся и застонал. Давид оторвался от его влажных губ, прижался губами к уху: — Никогда не отпущу тебя, слышишь? Никто не встанет между нами... Его бедра двинулись вперёд, твёрдый член в боксерах прижался к паху Максима, и тот задрожал, чувствуя, как его собственное возбуждение пульсирует в джинсах. Давид начал тереться — медленно, но сильно, каждое движение сопровождалось тяжёлым, шумным дыханием. Максим вцепился пальцами в плечи Давида, ногти впились в кожу, и прошептал, голос дрожал: — Давид... Обещай, что ты не бросишь меня... Давид замер на миг, посмотрел в его серые, томные глаза и ответил твёрдо, почти клятвенно: — Никогда. Я всегда буду рядом. Всегда. Он расстегнул молнию на джинсах юноши и засунув руку внутрь, обхватил его твёрдый член. Пальцы сжали, провели по всей длине, и Максим выгнулся, стон вырвался из горла: — А-ах.. Давид.. Давид прижался лбом к его лбу, дыхание обжигало: — Только я... Только я могу тебя так трогать... Понял? — он стянул боксеры Максима вниз, освобождая его, и тут же обхватил ладонью — тёплой, жёсткой, уверенной. Он двигал рукой медленно, каждый раз проводя большим пальцем по головке, размазывая капли. Максим стонал, поддаваясь бёдрами, он тянулся к Давиду, целовал его в шею, в ключицу, в губы — жадно, горячо. Давид стянул свои боксеры, лег сверху юноши, чувствуя как их горячая, пульсирующая плоть прикасается друг к другу. Он прижал Максима к матрасу всем телом, начал двигать бедрами, чувствуя жар внизу живота. — Нравится? — Да... Давид кусал мочку уха и горячо шептал: — Ты всегда будешь только со мной... Максим стонал громче, тело дрожало, он был на грани — от алкоголя, от желания, от слов. Его руки скользнули по спине Давида, вниз, к пояснице, и он прижал его сильнее, двигаясь в такт. — Да... Только с тобой... — выдохнул юноша. Давид ускорил движения, оба задыхались от жара, от близости, от того, что наконец-то — здесь, сейчас, в этой комнате, в этой постели нет никого, кроме них двоих. _________________________________________________ — Хватит. — глухо говорит Давид, пытаясь сохранить холод, — Это было давно. — Два года назад, это давно? — спросил Максим, приподнимая голову, — Я не могу это выкинуть из головы.. Давид отводит глаза в сторону. Внутри — ураган. Ревность, какая-то невыносимая тоска, будто его вывернули наизнанку. Он хочет разозлиться, разбить всё, что под рукой, только чтобы не чувствовать этого. — Ты нарушил обещание. — холодно произнёс Давид. Максим качает головой, в глазах отчаяние: — Но я ведь не предавал тебя. Пока ты там трахал свою Олесю, я ночами спать не мог спокойно. Что мне делать, скажи?! Между ними — несколько сантиметров воздуха, натянутого до звона. Давид тяжело дышит, будто борется сам с собой. Его пальцы сжимаются в кулаки. — Хватит, Макс, — хрипло произносит он, — Делай что хочешь, меня это уже не касается. Максим снова обнял Давида, ещё крепче. — С тобой хочу быть... — шепчет он почти беззвучно, — Просто скажи честно, тебе это нужно? Давид стоит, не двигаясь. Только глотает воздух, будто ему нечем дышать. Его тёмно-карие глаза смотрят в пустоту — между болью, ревностью, и тем, что он не готов признать. Он выдыхает, словно после долгого удержания дыхания. Его голос звучит глухо, ровно, без привычного жара, будто он выжег в себе всё, что ещё могло дрогнуть: — Мне всё равно. Максим замер. Несколько секунд — тишина, только слышно, как где-то за окном гудит ночной город. Он смотрит на Давида, глаза ищут хоть тень сомнения, хоть один знак, что это ложь. — Тебе... всё равно? — спрашивает он тихо, почти не веря, — Ты уверен? Давид произносит холодно, почти с вызовом: — Да. Мне всё равно. Он отстраняется от юноши и уходит. Тяжёлые шаги гулко отдаются по полу, дверь спальни закрывается — не хлопком, но с таким звуком, будто за ней закрылась последняя надежда. Максим остаётся один. Всё вокруг будто сразу теряет цвет: серый свет лампы, пустой стол, стакан воды, забытый телефон. Он медленно опускается на стул, локти — на стол, ладони — к лицу. Тишина. Только дыхание — прерывистое, тяжёлое. Он чувствует, как в груди поднимается ком. Максим закрывает лицо руками, сжимается, будто пытаясь удержать эту боль внутри. — Тебе не всё равно… ты же врёшь… — тихо шепчет юноша, сдерживая подступающие к глазам слёзы. Но Давид уже не слышит. За стеной — тишина. Максим встаёт из-за стола, вытирая красные глаза тыльной стороной ладони. Всё будто глушится — боль, звуки, даже собственное дыхание. Он открывает шкаф, достаёт наполовину забытую бутылку виски. Стекло холодное, янтарная жидкость внутри переливается в свете лампы. Он ставит бутылку на стол, наливает в стакан, добавляет немного колы. Звук льющегося напитка разрезает тишину комнаты. Максим подносит стакан к губам — первый глоток обжигает горло, второй уже мягче, третий — легче. Он садится за стол, плечи опущены, глаза устремлены в никуда. Он пьёт, будто хочет затопить всё, что осталось живым. Память, боль, голос Давида. Всё. На экране телефона мигает уведомление, но Максим даже не смотрит. Ему всё равно. Он наливает ещё. Часы показывают 21:00. За окном гудит город, в окнах напротив горят тёплые огни — чужие жизни, чужое спокойствие. Тем временем Давид лежит на кровати, руки закинуты за голову. Тусклый свет из коридора падает на его лицо. Он не спит, хотя глаза закрыты. Внутри — вихрь мыслей, воспоминаний, образов. Перед глазами — Максим. Его голос, смех, глаза, когда он говорит искренне, без защиты. Давид сжимает челюсти. Он не хочет это признавать. Не хочет даже думать. Но чем сильнее он отталкивает эти мысли, тем настойчивее они возвращаются. Максим. Словно магнит, словно шрам, который не заживает. Давид переворачивается на живот. Всё тело напряжено, будто он борется сам с собой. Он чувствует, как где-то глубоко, в самой сердцевине, поднимается что-то опасно живое. Тёплое, тянущее, неправильно-правильное. Он называет это “ошибкой”. Но внутри знает — это чувство. И оно уже слишком сильное, чтобы просто забыть. *** На столе — уже почти пустая бутылка виски, стакан с тающим льдом и телефон, подсвечивающий лицо Максима. Пальцы дрожат, когда он листает список контактов. Внутри всё крутится — боль, ревность, тоска. Он открывает WhatsApp. Пролистывает вниз. Контакт «Alfredo» — заблокированный. Максим смотрит пару секунд, потом, с тяжёлым вздохом, нажимает «Разблокировать». Через секунду набирает сообщение: «Ты звонил?» Ответ приходит почти сразу, будто Альфредо всё это время ждал: Альфредо: Да. Хотел узнать, как ты. Максим стирает несколько слов, печатает снова. Максим: Мне плохо. Не знаю, что делать. Альфредо: Что случилось? Тебе нужна помощь? Максим: Мне уже наверное ничего не поможет. Я устал. Альфредо: Если ты хочешь, я могу заехать за тобой. Покатаемся по городу, поговорим. Ок? Максим усмехается в пол-улыбки, глаза блестят — то ли от слёз, то ли от алкоголя. Он смотрит на экран, долго, словно борясь сам с собой. Потом всё-таки пишет: Максим: Приезжай. Только побыстрее. Альфредо: Уже выезжаю. Максим кладёт телефон на стол, делает последний глоток из стакана. Виски разливается по венам тёплой волной. В голове пульсирует: «Пусть приедет, пусть кто-то просто будет рядом». Он опускает голову на руки, не замечая, как экран телефона снова вспыхивает коротким сообщением: Альфредо: «Через 30 минут буду у тебя.» Максим медленно делает ещё глоток — виски обжигает горло, но внутри становится теплее. Мягче. Всё будто теряет очертания, боль немного отступает. Он закуривает. Первая затяжка — как спасение. Голову качает, дым стелется по комнате. — Да похер на всё… — тихо выдыхает он в пустоту. Пепел падает на стол. Максим гасит сигарету и идёт в ванную. Свет режет глаза. Он смотрит на себя в зеркало — глаза красные. — Вот так вот, да, Давид… — шепчет он, усмехаясь, но в голосе больше боли, чем иронии, — Ты спишь спокойно... А я убиваюсь... Он долго смотрит на своё отражение, будто пытается вспомнить, кто он вообще есть. Потом умывается холодной водой и вытирает лицо полотенцем. В спальне — тишина. Давид спит на животе, раскинувшись по всей кровати. Ровное дыхание. Открытая спина. Максим застывает у двери, на секунду замирая. Внутри всё сжимается. «Если бы ты хоть знал... Если бы хоть понял, как сильно я тебя люблю... Вот только тебе это нихрена не нужно.» — подумал юноша и подошёл к шифоньеру. Он медленно натянул чёрный худи, одел любимые джинсы. Подойдя к полке , он взял флакон своего цитрусового парфюма — свежий, терпкий, любимый аромат Давида, — и брызгает на себя. Запах будто даёт ему уверенности, возвращает часть привычного образа. Максим снова смотрит на него. В груди поднимается что-то между нежностью и отчаянием. Он тихо берёт кошелёк, ключи, проверяет телефон. Перед тем как выйти, останавливается у входной двери. Тишина. Давид спит. Даже не шелохнулся. Дверь щёлкает и Максим выходит из квартиры. Ночь была тёплой и тихой. Максиму было жарко — от алкоголя, от мыслей, от нервов. Он стоял у подъезда, закурив очередную сигарету. Дым медленно растворялся в темноте, а телефон завибрировал. Максим ответил на звонок: — Алло, — голос слегка хрипловат. — Я уже подъезжаю, mi amigo, — мягкий бархатный акцент раздался в трубке. — Я жду возле парковки. — ответил Максим, щурясь на свет фонаря. Он докурил сигарету, бросил окурок под ноги и двинулся к парковке. Асфальт отражал редкие огни. Издалека показались фары — плавные, жёлтые. Белый Mercedes медленно подъехал, скользнув к обочине. Фары на секунду осветили лицо юноши, а затем погасли. Дверь мягко приоткрылась изнутри. — Садись, — сказал Альфредо, и из салона донёсся запах кожи и сладкий аромат его парфюма. Максим, с чуть дерзкой улыбкой — той, что появляется у него, когда уже всё равно, — сел на пассажирское сиденье. В колонках тихо играла песня на испанском языке. Альфредо повернулся к нему. Свет фонаря скользнул по его лицу — смуглая кожа, спокойные глаза, лёгкая щетина. — Ты выпил? — спросил он с полуулыбкой, заметив красные глаза Максима и учуяв запах алкоголя. — Да, — Максим усмехнулся, глядя в окно, — Я пил. Хотел, чтоб стало хорошо. — Ты в порядке? — Не особо, — юноша пожал плечами, — Просто стало… легче. Альфредо медленно тронулся, машина скользнула по улице. Музыка стала чуть громче — мягкий ритм, мерцающие огни за окном. Максим смотрел на город, будто на чужое кино. Они ехали по ночному городу, сквозь неон и отражения витрин. Машина мягко плыла по улицам, а из колонок негромко звучала музыка. Свет фонарей скользил по лицу Максима, выхватывая из тени его усталые глаза, чуть прикушенную губу, следы пережитого вечера. — Почему ты так много выпил? — тихо спросил Альфредо, глядя на него из-под ресниц. Юноша тяжело выдохнул, опершись локтем о дверь: — Просто, бывают моменты, когда всё надоело, понимаешь... Когда хочется забыть всё, что болит. — Тебе кто-то причинил боль? — мягко уточнил испанец. Максим опустил глаза, затем взглянул на мужчину: — Да.. Альфредо посмотрел на него чуть дольше, чем нужно, затем кивнул: — Хочешь, поедем в студию? Поедим что-нибудь, поговорим. Тебе сейчас нужна поддержка, я вижу. Максим слегка улыбнулся и кивнул: — Да, хочу. Поехали. *** Максим шагнул в знакомое пространство студии, увидел в углу тот самый чёрный кожаный диван, на котором он уже бывал раньше. — Садись. Сейчас привезут еду, — сказал Альфредо, снимая пиджак, — Тебе нужно поесть. Юноша развалился на диване, его тело было расслабленным, а серые глаза блестели от алкоголя, полные той лёгкой, игривой эйфории, которая делала его смелее. — Знаешь… Я смотрел фотографии, которые ты мне отправил, они реально крутые. — Понравились? — улыбнулся мужчина. — Да, очень. Красивые кадры, ты как будто увидел меня настоящего. Ты умеешь поймать момент. Альфредо подошёл ближе, сел рядом на диван. — Я просто снимаю то, что вижу. Твои глаза очень выразительно выдают эмоции и чувства. Но ты их прячешь. Максим опустил взгляд: — Просто не всем нужно знать, что у меня внутри. — Конечно, — спокойно сказал Альфредо, — В каждом, кто чувствует сильно, есть боль. Главное – не утонуть в ней. Юноша улыбнулся и взглянул на мужчину: — У тебя красиво получается говорить. — Это опыт, — усмехнулся испанец, — Я слишком часто снимал людей, которые пытались спрятать разбитое сердце за улыбкой. Максим кивнул. Внутри становилось чуть легче — будто этот уютный свет и ровный голос мужчины вытягивали из него часть этой боли. Он откинул голову на спинку дивана, его ноги вытянулись, и он повернулся к Альфредо, сидящему рядом, чья белая рубашка была расстёгнута на три пуговицы, обнажая загорелую кожу груди с татуировкой. — Альфредо, — сказал Максим, его голос был чуть хриплым, — А ты... куришь что-то кроме сигарет? Ну, травку, например... Альфредо поднял взгляд. На его лице мелькнула тень удивления, потом улыбка. — Иногда, — ответил он спокойно, в глазах сверкнула ирония, — Но не часто, работа не позволяет. Максим улыбнулся и подался чуть ближе. — А у тебя есть сейчас? — тихо спросил он, его голос был полон любопытства, с ноткой игривости, которая выдавала желание расслабиться ещё больше. Мужчина на секунду замер, его взгляд стал внимательным, почти изучающим. — А тебе зачем? — в голосе прозвучало лёгкое напряжение и забота, — Ты очень хорошо расслабился от алкоголя. Максим рассмеялся тихо, его серые глаза блеснули а голос был полон лёгкой мольбы, с пьяной откровенностью: — Альфредо, я люблю баловаться иногда. Это... ну, помогает забыть всё. А сейчас хочется, честно. Давай покурим травку? Немного, для настроения. Мужчина покачал головой, его улыбка стала тёплой и он положил руку на плечо юноши, его пальцы слегка сжали ткань его худи. — Нет, Максим. Нельзя. Тебе уже хорошо от алкоголя. Ты совсем молодой. И тебе нужно поесть. Максим надул губы, взглянул с притворной обидой, и подвинулся ближе, его колено коснулось ноги испанца. Пьяный, он стал настойчивее, его голос стал мягче, почти умоляющим: — Ну Альфредо, ну пожалуйста... Один раз, с тобой. Я же не ребёнок, мне семнадцать, я курил много раз и много всего... И ты... ты такой крутой, я хочу расслабиться с тобой по-настоящему. Альфредо тихо рассмеялся, покачал головой, но на секунду отвёл взгляд, чтобы скрыть, как его тронуло это пьяное обаяние: — Ты упрямый, Максим. Но нет. Я не хочу, чтобы ты тут упал, а потом у меня будут проблемы. — Ну Альфредо! Хотя бы один раз затянуться. Один, маленький. Я обещаю, выучу испанский! “Хо́ла”, "Гра́сиас”, — всё, что хочешь! Только один раз давай покурим с тобой? Это же не страшно, по́р фаво́р, амиииигооо.... — протянул юноша. Его серые глаза, блестящие от алкоголя, смотрели на мужчину с такой искренней, почти детской мольбой, что тот не выдержал и рассмеялся — низко, тепло. Альфредо почувствовал, как его сопротивление тает. Он покачал головой, его карие глаза потеплели: — Ты очаровательный, mi amigo. Хорошо. Но только одна затяжка для тебя. И испанский язык – ты обещал выучить! Лицо Максима осветилось улыбкой, как у ребёнка, получившего долгожданный подарок, и он хлопнул в ладоши. — Обещаю, я выучу! Спасибо, ты лучший! Мужчина рассмеялся снова, встал с дивана, и направился к деревянной тумбочке у стены, где стояла его камера. Он открыл ящик, порылся и достал аккуратно свёрнутый косяк — небольшой, тонкий. Максим смотрел на него с восторгом, предвкушая расслабление. Альфредо вернулся, сел рядом, его плечо коснулось плеча юноши, его голос стал серьёзнее: — Это первый и последний раз. И только одна затяжка. Это испанская травка — крепкая, из Андалусии. Не сильно, solo un poquito, окей? Максим кивнул, его улыбка была широкой, но он послушно замер, когда Альфредо прикурил косяк зажигалкой. Пламя осветило его лицо, подчеркнув щетину, его карие глаза. Юноша смотрел на него восхищённо, заворожённо — то, как мужчина держит косяк, как дым медленно поднимается из его губ, как он затягивается. Альфредо выдохнул облако дыма, и протянул косяк Максиму, его пальцы слегка коснулись руки юноши, вызвав лёгкие мурашки. — Аккуратно, amigo. Один раз. Максим взял косяк, его пальцы дрожали от предвкушения, и он послушно затянулся — медленно, осторожно, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, обещая расслабление. Он выдохнул, дым вышел мягким облаком, и он улыбнулся, возвращая косяк Альфредо, его глаза загорелись, как у ребёнка, попробовавшего запретный плод. Юноша почувствовал, как его плечи опускаются, дыхание становится ровнее, а мысли — ленивыми, как облака в небе. “Бл*дь... Как же кайфово...” — подумал он, чувствуя, как тело словно тонет в мягкости дивана, как в объятиях. В этот момент раздался звонок в дверь — и Альфредо, заметив, как Максим расслабленно моргает, улыбнулся и поднялся с дивана. Он спрятал косяк за спиной, зажав его между пальцами, и направился к входу. Он открыл дверь, выразил благодарность в виде чаевых и принял пакет с доставкой — аромат паэльи и тапас сразу распространился, свежий, с нотами шафрана, оливкового масла и специй. Мужчина вернулся, зажимая косяк в зубах. Дым тонкой струйкой поднимался от его губ, добавляя ему ещё большей брутальности. Он поставил пакет на стеклянный столик и начал раскладывать еду: золотистую паэлью с креветками и мускусом, тапас — хрустящие кусочки хамона, оливки, запечённые перцы, — всё выглядело аппетитно, аромат ударил в нос, вызывая лёгкий голод. Максим смотрел на него заворожённо, его серые глаза следили за каждым движением мужчины — как он ловко расставляет тарелки, как дым от косяка вьётся вокруг его лица, как его мускулистые руки напрягаются. «Такой горячий..» — внезапно для себя подумал Максим, его щёки порозовели, а в груди шевельнулось что-то тёплое, притягательное. Юноша наблюдал не отводя глаз, отмечая, какой он брутальный, уверенный, с этой лёгкой улыбкой, которая делала его ещё опаснее, но и ещё желаннее. Максим почувствовал, как его тело реагирует — лёгкие мурашки по коже, тепло в животе, — и он невольно задержал взгляд на его губах, сжимающих косяк. Альфредо сразу же заметил этот взгляд — пронизывающий, полный восхищения — и широко улыбнулся. Он затушил косяк в пепельнице на столике и сел обратно на диван, ближе к Максиму, их колени почти соприкоснулись. Его карие глаза, тёплые, но с лёгким прищуром, встретились с взглядом юноши, его голос с испанским акцентом был мягким, с ноткой заботы: — Поешь пожалуйста. Это очень вкусно, тебе понравится. И сок выпей. Вот, держи. — он протянул стакан с апельсиновым соком, свежим, с кусочками фрукта, и пододвинул тарелку с едой. Максим улыбнулся, его глаза блестели от кайфа, и он кивнул, чувствуя, как забота Альфредо делает этот вечер ещё теплее, ещё ближе. Атмосфера в студии была уютной — мягкий свет, тихая музыка, аромат еды, лёгкий дым, — и юноша, откусив кусок паэльи, почувствовал, как мир становится мягче, а этот мужчина — ближе, чем когда-либо. — Muy bien, Maxim, — улыбнулся Альфредо, но в голосе прозвучала лёгкая нотка строгости, — Сегодня ты будешь моим alumno aplicado (прилежным учеником). Но, если ты не будешь стараться… Он сделал паузу, и шутливо нахмурил брови: — …то я стану profesor estricto (строгим учителем). Максим отпил немного сока и широко улыбнулся, его глаза раскраснелись от травки: — Я буду хорошим, обещаю. Альфредо улыбнулся, взял тарелку с перцем и пододвинул её ближе к Максиму: — Хорошо. Давай начнём с фразы: “Quiero aprender contigo.” , это значит: Я хочу учиться с тобой. Максим, улыбаясь, повторил: — Quiero… aprender… contigo. — Отлично! — похвалил мужчина, — Но ты можешь сделать так, чтобы это звучало искренне. Повтори: “Estoy listo para todo lo que venga.” — Я готов ко всему, что будет. Максим начал повторять: — Estoy... listo para... Ээ... — Todo lo que venga. — добавил Альфредо. — Todo lo que venga. Испанец приподнял бровь и сказал с лёгкой улыбкой: — У тебя хорошо получается, amigo. Если ты готов… Тогда скажи: “Confío en ti.” — Я доверяю тебе. Максим слегка покраснел и произнёc, смотря на мужчину: — Confío en ti... Альфредо удовлетворённо кивнул: — Perfecto. Но… — он вздохнул игриво, — помни, profesor estricto может попросить una acción extra (дополнительное задание) без предупреждения. Юноша рассмеялся и приподнял бровь, с азартом взглянув на фотографа: — А что за задание, profesor estricto? Альфредо взглянул серьёзнее, но с огоньком: — Сейчас не скажу. Максим слегка откинулся на диван и сказал с игривым вызовом: — Я готов ко всему. Мужчина улыбнулся и налил сок из кувшина в свой стакан: — Vale, chico. Начнём урок. Повторяй за мной: “Me llamo Maxim.” (Меня зовут Максим.) Юноша усмехнулся и, немного нарочито растягивая слова, произнёс: — Me llamo Maxim. Альфредо качнул головой, словно смакуя звучание: — Прекрасно. Они продолжали игру — Альфредо говорил слова, Максим повторял, иногда путая “r” на “л”, иногда растягивая гласные, и каждый раз Альфредо смеялся, его смех был низким, искренним, а глаза теплели, как будто он наслаждался не только уроком, но и этим моментом, этим юношей, который очаровывал его своей невинной упрямостью. Максим ел, его вилка то и дело тянулась к паэлье, раскрасневшиеся глаза сияли от кайфа и смеха. Обстановка была идеальной — уютная студия, еда, дым, лёгкий флирт в воздухе, — и их игра в учителя и ученика была полна тепла и лёгкости, где Максим чувствовал себя не жертвой, а партнёром. Альфредо сделал глоток сока, поставил бокал на стеклянный столик и взглянул на юношу: — Максим, я хочу снять тебя для моего бренда одежды, молодёжная линия. Завтра нужно будет примерить пару вещей, но для этого мне нужно снять мерки. Ты позволишь мне это сделать сейчас? Юноша почувствовал лёгкий прилив адреналина, но алкоголь и травка смягчяли его: — Да, давай. Альфредо улыбнулся и встал, подойдя к шкафу у стены. Он достал мерную ленту — мягкую, белую, с чёрными отметками, — и вернулся, садясь на диван. Его движения были уверенными, а взгляд скользнул по Максиму с лёгким интересом. — Сними пожалуйста кофту, и подойди ко мне — сказал он, его акцент сделал слова почти интимными. Максим почувствовал легкое смущение, но он послушно встал, стянул чёрный худи через голову, обнажая стройное тело с россыпью татуировок. Он подошёл к Альфредо и встал напротив, его сердце слегка ускорилось, а дыхание стало чуть глубже. Альфредо, сидя на диване, посмотрел вверх, его карие глаза встретились с взглядом юноши, и он улыбнулся: — Можно? Максим кивнул: — Да. Пальцы мужчины коснулись кожи юноши, вызвав мгновенные мурашки. Это было не просто измерение — Альфредо был слишком близко, а его пальцы задержались на миг, медленно растягивая ленту. Максим почувствовал, как бабочки внизу живота оживают, а мурашки пробегают по спине, его дыхание учащилось, как будто каждый сантиметр ленты был прикосновением. — Теперь талия, можно? — спросил Альфредо, его голос стал ниже, и Максим кивнул, чувствуя как ещё щеки вспыхнули. Мужчина опустил ленту ниже, его пальцы скользнули по бокам юноши, касаясь кожи, медленно, томно, как будто проверяя реакцию. Максим почувствовал, как внутри всё сжимается, его дыхание стало глубже, а в голове сразу же мелькнули эротические фантазии — сильные руки мужчины на его теле, его губы на шее, его мощное тело, прижимающееся ближе. Это было как ток, пробегающий по венам, юноша невольно прикусил нижнюю губу. Альфредо заметил эту реакцию — учащённое дыхание, лёгкую дрожь, румянец на щеках — его карие глаза задержались на татуировке внизу живота. — Теперь бёдра. Позволишь? Максим кивнул, его голос был чуть хриплым: — Да... Альфредо обвил ленту вокруг бёдер юноши, медленно, вызывая новую волну мурашек. Максим почувствовал, как бабочки внизу живота оживают сильнее, его дыхание стало глубже, а кожа горела от прикосновений. Мужчина был так близко, что его парфюм — амбра и цитрус — обволакивал юношу. Альфредо заметил, как Максим реагирует, — он специально задержал пальцы на миг, растягивая момент, как будто проверяя границы. — Всё, готово, — сказал Альфредо, записывая параметры в телефон. Он взглянул на юношу: — Ты... выглядишь взволнованным, amigo. Всё ок? Максим сглотнул, его дыхание было тяжёлым, и он кивнул, стараясь улыбнуться, но внутри всё переворачивалось: эротические фантазии о мужчине, его руках, его губах, его теле — нахлынули, как волна, вызывая лёгкую дрожь. Это было впервые, когда прикосновения другого мужчины вызывали в нём такое желание, и он почувствовал, как тело реагирует, а его член слегка напрягся под джинсами. Максим тяжело выдыхает, будто только что вынырнул из воды, и опускается на диван. Его грудь поднимается и опускается чуть быстрее обычного, кожа на ключицах ещё хранит тепло от прикосновений Альфредо. Он сразу тянется к стакану с апельсиновым соком, жадно пьёт, почти до дна, и ставит стакан обратно с тихим стуком. Альфредо сидит рядом, не двигаясь. Его карие глаза, тёмные и внимательные, следят за каждым движением Максима: за тем, как тот облизывает губы, как капля сока остаётся на нижней губе, как он невольно проводит языком по кольцу в ней. Мужчина не улыбается, но уголки его губ чуть приподняты, словно он знает всё, что происходит внутри юноши, и ему это нравится. Альфредо наклоняется чуть ближе: — Всё хорошо? — Да.. Я в пордке. Мужчина не отводит взгляда. Он медленно кивает и его колено почти касается колена Максима, и это «почти» — как электрический разряд. Ни один из них не двигается, но воздух между ними становится плотнее, будто кто-то выключил гравитацию. Юноша откидывается на спинку дивана, но не отодвигается. Он смотрит на Альфредо через густые ресницы, и в этом взгляде нет ни капли детской робости. Только тепло, алкоголь, травка, и что-то ещё, что заставляет воздух между ними искриться. Альфредо ловит этот взгляд и замирает. Он медленно выдыхает через нос. — Максим, — говорит он тихо, — Ты смотришь на меня слишком опасно. Юноша не отводит глаз. Его язык медленно скользит по кольцу в нижней губе, оставляя за собой влажный блеск. Он улыбается, лениво, уверенно, как будто знает, что делает. — По-другому на тебя смотреть не получается, — отвечает он, и голос его — низкий, чуть хриплый, — Ты же сам знаешь... я ведь не первый, кто смотрит на тебя так... Альфредо делает глубокий вдох. Его грудь поднимается под расстёгнутой рубашкой. Он берёт стакан с остатками сока, выпивает его одним глотком. Затем достаёт сигарету, зажигалку, щёлкает. Пламя освещает его лицо — щетина, тёмные глаза, напряжённая линия губ. Он затягивается, выдыхает дым в сторону, но тот всё равно тянется к Максиму, обволакивает его. — Ты пьян, — говорит Альфредо, но в голосе нет упрёка. — Я знаю, — соглашается Максим, — Но я понимаю, что говорю. Мужчина смотрит на него сквозь дым. Его пальцы сжимают сигарету чуть сильнее: — Ты играешь с огнём, понимаешь, да? — Ну и что.. — Максим наклоняет голову, дреды мягко спадают на лицо, и он тут же их убирает, — Я не боюсь обжечься. Альфредо прищурился, внимательно наблюдая за юношей, выдохнул облако дыма: — Ты совсем ещё наивный ребёнок. Многое не понимаешь. Максим взял сигарету из пачки, лежащей рядом, прикурил и затянулся, его серые глаза встретились с взглядом мужчины. Он выдохнул дым в сторону, его голос был тихим, но полным уверенности: — Я понимаю гораздо больше, чем ты можешь себе представить, Альфредо. И я давно уже не ребёнок. Мужчина нахмурился, его взгляд стал серьёзнее. Он сделал затяжку и выдохнув дым, спросил: — Что это значит? Расскажи... Ты можешь мне доверять. Максим затянулся сигаретой глубже, дым вышел густым облаком, он ответил голосом полным горечи, но и спокойствия, как будто он давно смирился: — Я слишком рано узнал то, что не должен знать и видеть ребёнок в свои девять лет... Альфредо замер, его карие глаза потемнели, а улыбка исчезла: — Ты можешь рассказать мне? Максим провёл рукой по лицу и снова глубоко затянулся: — В интернате дети рано узнают то, что не следует. Я слишком рано узнал что такое секс... Запрещённые вещества... Я видел смерть от передозировки... Насилие... У меня была попытка суицида... Я пробовал разные наркотики... — юноша тяжело выдохнул и взглянул в карие глаза мужчины, — Я давно уже не ребёнок, Альфредо. Моё детство закончилось в 9 лет, когда я из детского дома попал в интернат. Мужчина смотрел на Максима, его взгляд был полон эмпатии, но и удивления — он не ожидал такой откровенности от юноши, которого считал наивным. Он затянулся сигаретой, дым вышел медленно, и он осторожно спросил, так, словно он ступал по тонкому льду: — Максим, мне очень жаль, что тебе пришлось это всё пережить. Прости за вопрос... Тебе причинили боль в интернате? — он замолчал, его карие глаза встретились с взглядом Максима. Юноша улыбнулся — лёгкой, спокойной улыбкой, как будто он давно смирился с прошлым. Он откинулся на спинку дивана, его голос был тихим: — Да. Но уже ничего не изменить. Я давно смирился с этим. Альфредо кивнул, его взгляд был пол полон понимания, он догадывался, о чём речь. Он потушил сигарету в пепельницу и тихо произнёс, голосом полным искренней жалости: — Мне очень жаль. Ты очень сильный, чтобы пройти через такое и улыбаться сейчас. Юноша выдохнул и сказал, с ноткой усталости: — Не люблю жалость. Это ни к чему. Жалость не меняет прошлого. Он докурил сигарету, затушив её в пепельнице на столике, и посмотрел на мужчину — слишком по-взрослому, его серые глаза были затуманены, полны той глубины, которую он редко показывал. Этот взгляд был не детским — он был взглядом человека, который видел слишком много, пережил слишком рано, и в нём была смесь силы и уязвимости, которая заставляла Альфредо почувствовать лёгкий укол в груди... ***