My Obsession😈

10:00 утра. Максим открыл глаза. Лёгкий солнечный свет пробивался через шторы спальни, освещая разбросанные листы с текстами песен на столе. Юноша лежал в постели, глядя в потолок, и улыбался, вспоминая, как уверенно чувствовал себя вчера перед камерой, как Альфредо поправлял его дреды, как его взгляд и комплименты заставляли сердце биться быстрее. Эти мысли были как яркий сон, но пост Олеси с новым айфоном, подаренным Давидом, всё ещё колол где-то в глубине души. Он встал, лениво потянулся, и направился в ванную. Тёплый душ был прекрасен — струи воды смывали остатки сна, а аромат тропического геля для душа, который Максим любил, наполнял ванную комнату. Юноша стоял под душем, закрыв глаза, напевая мотив какой-то песни и мысленно возвращался к фотостудии — к чёрно-белым фотографиям, мягкому свету и к низкому голосу с испанским акцентом. В этот момент, айфон лежащий на стиральной машине рядом с раковиной, завибрировал, и мелодия звонка эхом разнеслась по ванной. Максим выключил воду, его дреды были мокрыми, капли стекали по плечам, и он, быстро обернув бёдра белым полотенцем, подошёл к телефону. На экране высветился входящий видеозвонок. Давид. Сердце Максима ёкнуло — смесь вины, страха и привычной потребности угодить, захлестнула его. Он глубоко вдохнул, вытер руки о полотенце и поднял трубку, стараясь выглядеть непринуждённо. На экране появился Давид, лежащий на огромной кровати в отеле с белоснежным постельным бельём. Его тёмные волосы были растрёпаны, а глаза, как всегда, смотрели внимательно, почти цепко, с блеском. Он прищурился, его голос был хриплым, с привычной властной ноткой: — Привет, Макс. Как дела? Что делаешь? Юноша улыбнулся, стараясь скрыть нервозность, его мокрые дреды прилипли к шее, а капли воды стекали по груди. Он прислонился к стиральной машинке, держа телефон так, чтобы кадр захватывал только лицо и плечи. — Привет. Только из душа, всё нормально. А ты как там? — ответил он, скрывая лёгкое волнение. — Я отлично. — Давид кивнул, его взгляд скользил по экрану, изучая Максима, как будто пытаясь уловить что-то скрытое. Он слегка приблизил телефон к лицу и его тон стал неожиданно мягким, но с подтекстом: — Из душа вышел, да? Слушай, подойди к зеркалу в полный рост. Хочу на тебя посмотреть. Максим замер, его серые глаза расширились. Просьба была внезапной, непривычной и внутри него началась борьба. Часть его хотела послушаться — Давид всегда умел добиваться своего, его голос, его взгляд заставляли Максима чувствовать себя обязанным. Но другая часть, та, что вчера сияла под светом софтбоксов Альфредо, хотела отстоять свои границы, сказать “нет”, защитить себя. Он нервно сглотнул, его пальцы сжали телефон, и он пробормотал, пытаясь оттянуть время: — Серьёзно? Зачем? Давид прищурился, его голос стал настойчивее, с той властной интонацией, от которой Максиму всегда было трудно отказаться: — Макс, давай без лишних вопросов. Делай что я говорю. Просто подойди к зеркалу и покажи себя. Хочу видеть. Максим почувствовал, как внутри всё сжимается и он как всегда, поддался. Он медленно вышел из ванной, прошёл в спальню и подошёл к большому зеркалу, поправив полотенце, которое слегка сползло на бёдрах. Юноша переключился на основную камеру, чтобы она показала его отражение — стройную фигуру, усыпанную татуировками. Давид, глядя на него, медленно улыбнулся — хищной, почти собственнической улыбкой, которая всегда появлялась, когда он чувствовал контроль. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой: — Повернись чуть-чуть вправо. Максим повернулся, его движения были скованными, и он чувствовал, как щёки горят от неловкости. Узоры татуировки на левом боку юноши опускались вниз, загадочно скрываясь под полотенцем на бёдрах. Давид кивнул и прикусил нижнюю губу, с легким прищуром наблюдая за юношей. Максиму хотелось провалиться сквозь землю — он чувствовал себя уязвимым, как будто пришло напоминание, кто здесь главный. Но в то же время воспоминания о вчерашней свободе, лёгкости, о студии Альфредо, о его тёплых комплиментах, мелькали в голове, усиливая внутренний конфликт. Давид внимательно рассматривал юношу, его взгляд скользил по экрану, а его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, прозвучал с неожиданной командой: — Убери полотенце. По коже юноши пробежали мурашки. «Такое чувство, что он пьяный» – пронеслось в мыслях, сердце заколотилось. Он сглотнул, его пальцы сжали телефон сильнее, и он резко переключился на переднюю камеру, чтобы показать только лицо: — Не, Давид, не буду... Ты чё... Взгляд Давида стал пронзительным, почти хищным, и он медленно отодвинул телефон, показывая себя. Камера захватила его голый торс — мускулистый, с чёткими кубиками пресса, полностью забитый blackout-татуировками, которые подчёркивали его рельеф. Он лежал в постели, на белоснежной подушке, и его тёмные глаза не отрывались от экрана. Максим невольно задержал взгляд на его теле, чувствуя, как внизу живота сводит от знакомого прилива возбуждения. Давид всегда умел зацепить его, одним взглядом, одним движением, и сейчас это чувство было таким же острым, как в их первые дни. — Соскучился по мне? — спросил Давид, с явным подтекстом. «Он поиздеваться решил надо мной? Что происходит?» – подумал Максим и почувствовал, как щёки вспыхнули, его серые глаза метнулись в сторону, но он не смог скрыть, как дыхание участилось. Внутри боролись эмоции — обида за его отношения с Олесей, за его контроль, но возбуждение, вызванное его взглядом и телом, накатило волной, заглушая всё остальное. Он сглотнул, его голос был тихим: — Ну да, есть такое... Давид улыбнулся шире, его глаза блеснули, и он переключил камеру, слегка приспустив одеяло. Через тонкую ткань его белых боксеров отчетливо проступал контур возбуждённого члена, который Давид обхватил пальцами. Голос парня стал ещё ниже, почти интимным: — Хочешь меня, Макс? Дыхание юноши участилось, а внизу живота сладко свело от прилива возбуждения. Он кивнул, не в силах отвести взгляд: — Да... Хочу... Давид переключил камеру на фронталку и довольно улыбнулся: — Хорошо. Сейчас скину тебе кое-что. Жди. Он отключил видеозвонок, и экран погас. Максим остался стоять в ванной, тяжело дыша. Через минуту телефон завибрировал — сообщение от Давида в WhatsApp. Максим открыл его и замер, смотря на фото. Давид стоял в ванной отеля перед зеркалом, в одних белых боксерах, свет играл на его мускулистом теле, покрытом татуировками, подчёркивая рельеф пресса и сильные руки. Контур его эрекции проступал через светлую ткань. — Бл*дь... Что ты делаешь со мной... — прошептал Максим и прикусил нижнюю губу, чувствуя как тело предательски реагирует на эту фотографию. Телефон снова завибрировал, и новое сообщение от Давида всплыло в WhatsApp. Максим открыл его: Давид: «Я знаю, чего ты хочешь сейчас. Ты хочешь чтобы я зашёл в ванную, сорвал с тебя это ебаное полотенце, прижал к стене и жёстко трахнул. Но сначала ты бы встал на колени и взял у меня в рот. Глубоко, как я люблю. Ты бы сделал это, да? Отвечай.» От этих слов у Максима закружилась голова. Его тело охватило жаром. Он тяжело дышал, его грудь поднималась и опускалась, а возбуждение стало невыносимым, пульсируя внизу живота. Он почувствовал, как член натягивает полотенце, и, не в силах игнорировать, написал в ответ: «Да... Я бы сделал это.» Он отправил сообщение и тут же почувствовал, как возбуждение стало почти болезненным. Максим убрал полотенце с бёдер и его рука, почти инстинктивно, скользнула вниз, обхватив возбуждённый член пальцами. Он закрыл глаза, и в голове появились образы Давида — его властный взгляд, мускулистое тело, руки с выступающими венами, кубики пресса. Он вспомнил один из их моментов в душевой кабине, когда Давид прижимал его к холодной плитке, тёплая вода стекала по их телам, а его интенсивные толчки и низкий голос заставляли Максима терять голову. Эти воспоминания, смешанные с сообщением от Давида подогревали его фантазии, и он начал удовлетворять себя. Телефон снова завибрировал, и юноша не останавливаясь, открыл новое сообщение. Его слова были ещё более откровенными, грубыми, полными той властной энергии, которая всегда держала юношу на крючке: Давид: «Ты ведь думаешь обо мне сейчас, я прав? Ты представляешь меня. Знай, что я кайфую от того, как ты сосёшь мой член. Мне было охуенно в прошлый раз. Когда я приеду, ты сделаешь мне приятно и глубоко, я хочу чтоб ты взял его по самое горло. Хочу видеть твои блядские глаза в этот момент. А потом я буду трахать тебя до тех пор, пока ты не начнёшь кричать моё имя. Понял? Ты же знаешь, я люблю когда ты громко стонешь. Как только кончишь, сразу звони мне. Я жду. » Эти слова добили Максима. Его дыхание стало ещё тяжелее, он прикусил губу, чтобы сдержать стон, его рука двигалась быстрее, пальцы сжимали член, пока он представлял Давида — его сильные руки, его татуированное тело , его быстрые движения, горячее дыхание на ухо. Максим чувствовал, как возбуждение нарастает, сердце быстро колотится в груди, волна оргазма начала накрывать с головы до ног. Закусив нижнюю губу, юноша с тихим стоном кончил, сперма брызнула на кафельную плитку ванной. — Сука... — выходнул Максим, опираясь на раковину и тяжело дыша. Его тело всё ещё дрожало, дыхание было прерывистым, а щёки горели от смеси возбуждения, стыда и вины. Он посмотрел на телефон, лежащий на стиральной машине, и увидел последнее сообщение Давида: «Жду звонка». Максим облизал губы, его серые глаза были затуманены, а в голове бушевали эмоции — желание, злость на себя, страх перед тем, что он всё глубже тонет в контроле Давида, и воспоминание о вчерашнем глотке свободы. Он знал, что должен позвонить, но часть его хотела сопротивляться, сохранить ту искру, которую он почувствовал вчера вечером в студии. Однако его пальцы уже тянулись к телефону, и он чувствовал, как его границы снова растворяются. Он нажал на видеозвонок. Его сердце колотилось, а щёки горели. На экране появился Давид. Он сразу же заметил красные щёки Максима, его алые покусанные губы, учащённое дыхание. Он удовлетворённо улыбнулся: — Кончил? Максим кивнул, чувствуя, как жар заливает лицо: — Да... — Покажи. Максим замер, но не стал перечить. Он направил камеру на кафельный пол, где блестели следы его слабости. Внутри всё переворачивалось от злости на себя, стыда и возбуждения. Юноша переключился обратно на фронтальную камеру. Его голос дрожал от смятения и лёгкой злости: — Зачем тебе это всё? Для чего? Давид удобнее откинулся на подушки, его рука скользнула к животу, и он начал вытирать остатки своей спермы влажной салфеткой, без смущения показывая это. Его движения были медленными, почти демонстративными, и Максим почувствовал, как новая волна возбуждения захлёстывает его, смешанная с чувством, что он издевается, играет с ним, как с игрушкой. Давид посмотрел в камеру, его глаза блестели: — В смысле зачем? Просто захотел и сделал. Тебе же понравилось, чё ты начинаешь вы*бываться теперь? Максим сжал губы, его дыхание всё ещё было тяжёлым, а внизу живота снова свело от желания, несмотря на только что пережитый оргазм. Он чувствовал себя разрываемым — между возбуждением, которое вызывал Давид, тягой к нему, и обидой, что тот так легко манипулирует им. Внезапно в его голове всплыл пост Олеси с новым айфоном, и он, не сдержавшись, спросил, с ноткой ревности: — А где Олеся? Давид усмехнулся. Он отбросил салфетку в сторону и уже с серьёзным видом взглянул в камеру, его тон стал холоднее: — Я выгнал её вчера. Она бухая в 3 часа ночи еб*ла мне мозги. Просто зае*ала меня. — В смысле выгнал? — удивленно произнёс юноша, — И где она теперь? Давид потянулся к прикроватной тумбочке, взял бокал с шампанским и сделал большой глоток. Юноша сразу понял, что он изрядно выпивший. — Я ей пару лещей дал, она собрала свои шмотки и свалила в другой номер. Но она всё равно скоро придёт обратно, никуда не денется. Максим замер, его серые глаза расширились от шока. Давид избил Олесю? Эта мысль ударила, как молния, и юноша вдруг ясно увидел, насколько эгоистично и жестоко Давид ведёт себя с теми, кто его любит. Олеся, которая только вчера радовалась подарку от него, оказалась избитой и выгнанной, а Давид говорил об этом с такой лёгкостью, как будто это ничего не значило. Максим почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота: — Ты что, избил её? — Она сама напросилась. За языком своим не следит. — отрезал Давид, с уверенностью в голосе, — Я не потерплю неблагодарных сук, понял? Она хотела в Дубай – привёз, захотела айфон – купил, но походу она решила что может теперь на шею мне залезть и качать свои права. Них*я. На мне где сядешь, там и спрыгнешь. Слова Давида были полны холода и презрения. Максим тяжело выдохнул: — Сильно ты её? Он провел рукой по волосам, его тон был пугающе спокойным: — Вроде губу разбил. Два раза по лицу дал, не больше. Да всё нормально, Макс, не парься. — Понял... — тихо произнёс Максим, не в силах найти подходяших слов, — Давид, мне нужно завтрак приготовить и поесть. Давай позже поговорим, ок? — Ладно. Будь вечером на связи, я позвоню тебе. Юноша кивнул в ответ и быстро отключил звонок. Экран айфона погас, оставив его в тишине ванной. Неприятный осадок от разговора — от жестокости Давида, его равнодушия, его контроля — осел в груди, как тяжёлый ком. Максим вытерся полотенцем, оделся и привел в порядок ванную комнату. Он прошёл на кухню, включил кофеварку, аромат свежемолотого кофе начал наполнять кухню. Юноша начал неспешно готовить завтрак. В процессе готовки его мысли закружились вокруг Давида. «А ведь он всегда был таким..» — подумал юноша, чувствуя, как внутри всё сжимается. Давид на самом деле был вспыльчивым человеком, неконтролируемым. Он не просто злился — он ломал людей, и делал это с такой лёгкостью, будто это было нормально. Максим вспомнил, как ещё в интернате Давид поднимал руку на девчонок, с которыми встречался, и это всегда пугало. Но юноша ничего не мог сказать, а лишь принимал всё как само-собой разумеющееся, потому что Давид был его защитником, его “старшим братом”, примером для подражания и другого примера Максим просто не знал. Он никогда его не осуждал. Вспыльчивость Давида была как вулкан — тихая, пока не взорвётся, и тогда он становился неконтролируемым, сметая всё на пути. Юноша чувствовал, как от этого становится не по себе, как страх смешивается с больной любовью, которая держит его в этой клетке. В голову полезло очередное воспоминание из интерната, яркое, как вспышка. ______________________________________________ Воспоминания Максима. Интернат. Вечер, тусовка в комнате. Максиму 14 Давиду 18 лет. Давиду на днях исполнилось восемнадцать. В их тусовке — Давид, Ден, Кирилл и несколько других парней из соседнего корпуса и девчонок, которые приходили к ним из другого интерната, — всегда было шумно: алкоголь, запрещёнка, смех и громкая музыка, которая доносилась из колонки. В тот вечер толпа собралась в комнате, бутылки с алкоголем стояли на столе, дым от косяка витал в воздухе. Давид, уже тогда мускулистый и татуированный, сидел в центре, его тёмные глаза горели, а внимание было приковано к одной из девчонок — Марьяне. Красивая, русоволосая с голубыми глазами. Она смеялась, и каждый раз отводила глаза, когда ловила взгляд Давида на себе. Было видно, что ей не ловко в эти моменты, и она старалась держаться поближе к своим подругам. Давид сел рядом с Дайкири – Кирилл, зависимый от наркотиков парень, но очень близкий друг, выросший в одном интернате с ребятами. — Слышь, а эта Марьяна реально целка ещё да? – тихо спросил Давид у друга. — Я у пацанов узнавал за неё, она вообще ни с кем никогда замечена не была, — ответил Дайкири и сделал затяжку, – Подружайка её, вон, справа которая сидит, говорила что она девственница, ей 16 лет вроде. Давид взглянул на сидящую рядом с Марьяной, блондинку. — Всё, я понял... – прищурившись, парень снова начал сканировать девушку взглядом, закурив сигарету. К нему тут же подошёл Денчик и сел рядом. — Чё, братан, ты с кем сегодня? Я вот эту светленькую себе забираю, — произнёс парень, с хищной улыбкой смотря на подругу Марьяны. — Забирай. Мне её подруга приглянулась. — ответил Давид, наблюдая, как Марьяна смущённо опускает глаза, — И я ей походу тоже нравлюсь. В один момент, Давид резко подошел к девушке и схватил её за руку, его пальцы сжались, а голос был грубым от и хриплым от сигарет и алкоголя: — Марьяна, пошли выйдем, поговорим. Девушка растерянно взглянула на него, но ничего не успела сказать. Он вывел девушку из комнаты. Максим, сидевший в углу с Дайкири, заметил это — Марьяна выглядела напуганной, её глаза метались, словно ища помощи. Что-то внутри него кольнуло, и он, не сказав ни слова, встал и вышел следом. В коридоре он увидел, как дверь соседней комнаты — пустой, — захлопнулась за ними. Максим тихо подошёл и замер у стены, прислушиваясь. Он услышал — сначала приглушённые голоса, а потом голос Марьяны, полный напряжения: — Нет, Давид, ты чего, с ума сошел? Не трогай меня... Затем грубый голос Давида: — Тише будь, я сказал... — Давид нет... Я сказала нет. Ненадо! Пожалуйста! Нет! — голос девушки уже сорвался на крик, но был приглушён ладонью. — Рот свой закрыла! — прорычал он. Начались характерные звуки — шорох одежды, тяжёлое дыхание, приглушённые крики девшуки, но они прорывались, как всхлипы. Девушка плакала. Максим стоял на месте еле дыша и услышал как спинка кровати стучит о стену, а стоны девушки были приглушенными криками отчаяния и боли. Серые глаза юноши расширились от ужаса, а ноги отказывались двигаться. Ему стало плохо — тошнота подкатила к горлу, страх и беспомощность парализовали его. Он понимал, что сейчас происходит, но ничего не мог поделать. Давид сильнее, старше, и его гнев пугал всех, никто не стал бы вмешиваться. Юноша прекрасно помнил, как Давид потом зашел в комнату, где шумела толпа. С голым торсом, в зубах дымилась сигарета. Он вёл себя абсолютно спокойно и продолжал веселье. А Марьяна так и не вернулась в компанию... *** Интернат. День. Максиму 13. Максим шёл по коридору интерната, возвращаясь со школы. Его рюкзак болтался на одном плече, кроссовки шлёпали по выцветшему линолеуму, а в голове крутились строчки из песни, которую он пытался сочинить. Осенний день был серым, свет пробивался через грязные окна, отбрасывая тусклые тени на стены, покрытые облупившейся краской. Он был погружён в свои мысли, когда вдруг услышал звуки из комнаты Давида — приглушённый девичий плач, перемежающийся высоким, дрожащим голосом. Максим замер в нескольких шагах от двери. Он узнал голос — это была Дарина, девушка Давида, худенькая семнадцатилетняя брюнетка с длинными по пояс волосами, которая всегда ходила за ним, как тень, с обожанием в глазах. Её голос дрожал, слова вырывались вперемешку со слезами: — Давид, клянусь, я не разговаривала с ним! Ответ Давида был низким, полным раздражения: — Чё ты мне пиз*ишь, мразь?! Мне пацаны передали, что ты с ним возле школы стояла общалась! Послышался звук пощёчины. Девушка вскрикнула. Максим прижался к стене, его рюкзак соскользнул с плеча и тихо упал на пол. Он не знал, что делать — бежать, вмешаться или остаться. Его ноги словно приросли к полу, а в груди нарастал холодный страх. Плач Дарины стал громче, она всхлипывала, её голос сорвался: — Давид, пожалуйста, услышь меня! Это неправда! Я клянусь тебе! — Да пошла ты на*уй, сучка еб*ная! — раздался громкий голос Давида. Внезапно дверь с грохотом распахнулась, и Максим увидел, как он выволок Дарину за волосы. Её длинные волосы растрепались, она визжала, её руки цеплялись за его запястье. Глаза Давида горели, и он с силой швырнул её в коридор. Девушка споткнулась и упала на колени. Она подняла голову, и Максим увидел её лицо — бледное, со слезами, и яркой красной ссадиной на скуле, которая уже начинала отекать. Она быстро вскочила, прикрывая лицо рукой, её глаза встретились с глазами Максима на миг — полные боли и унижения. Не сказав ни слова, она прошла мимо, почти побежала, её шаги эхом отдавались в коридоре, пока она не скрылась за углом. Давид даже не взглянул на неё, просто захлопнул дверь с такой силой, что стены задрожали. Максим остался стоять, его сердце колотилось, а в голове крутился вихрь мыслей. В стенах интерната и в школе все знали, кто такой Дома́нский Давид — вспыльчивый, нервный, способный ударить. Но девушки, даже зная такие факты о нём, почему-то всё равно тянулись к нему — к его харизме, его тёмным глазам, его уверенности, как мотыльки к огню, зная, что обожгутся... _______________________________________________ Максим моргнул, возвращаясь в настоящее. Кофе в кружке остыл, тосты лежали нетронутыми, а воспоминание только усилило неприятный осадок от разговора с Давидом. Он понимал, что ничего не изменилось — он всё тот же, вспыльчивый, агрессивный, неконтролируемый, и эта любовь к нему была как яд, сладкий, но смертельный. Максим тяжело вздохнул, взял кружку и сделал глоток, чувствуя, как внутри растёт решимость — может, пора что-то менять, вырваться из этой паутины, но пока он не знал, как. Телефон, лежащий на столе, вдруг завибрировал, и на экране высветился видеозвонок от Лу́ны. Максим вздрогнул, но тут же почувствовал облегчение — её голос, её поддержка были сейчас как спасательный круг. Он поправил белую футболку, всё ещё слегка влажную от дред, и ответил на звонок: На экране появилась Лу́на, её голубые волосы были собраны в небрежный пучок, а глаза, подведённые чёрным карандашом, смотрели с тёплой озабоченностью. Её голос был мягким: — Привет, дорогой! Как настроение? Альфредо уже написал тебе с добрым утром? — она улыбнулась, но тут же нахмурилась, заметив его напряжённое лицо, — Что-то не так? Ты выглядишь, как будто мир рухнул! Серые глаза опустились, и он провёл рукой по дредам, всё ещё влажным после душа. Его голос был тихим, когда он начал говорить: — Лу́н, я с Давидом разговаривал... он избил Олесю. Похоже что сильно. А потом выгнал её из номера. Лу́на замерла, её глаза расширились от ужаса, и она подалась ближе к камере: — Что?! Макс, ты серьёзно? Он её избил?! Господи, это... это просто пи*дец! — её голос задрожал от негодования, она покачала головой, — Ты конечно меня извини, но этот твой Давид... Я даже не знаю как его назвать... Монстр! Юноша тяжело вздохнул, его взгляд упал на кружку с кофе: — Ну с ним случается иногда такое... Если довести. Лу́на нахмурилась, её глаза стали серьёзными: — Максим, послушай. Давид — типичный нарцисс, абьюзер, и, возможно даже психопат! Ты же рассказывал, что он когда-то на учёте у психиатра стоял?! Так вот, такие люди опасны, они не меняются. Он издевается над людьми, которые его любят! Это ненормально! Тебе нужно бежать от него! Максим замер, его пальцы сжали кружку, и он на миг задумался. Слова Лу́ны резали, как стекло. Он понимал, что эта хладнокровность Давида — не случайность, а часть его натуры. Но мысль о том, чтобы уйти, пугала — Давид был его “братом”, его защитником с детства, тем, кто когда-то спас ему жизнь в интернате, и даже теперь, несмотря на то, что происходило между ними, Максим чувствовал болезненную привязанность, которая держала его, как цепи. Он покачал головой, его голос был тихим: — Лу́н, я всё это понимаю. Но как бы там между нами не было, он всё ещё остается моим братом, я не могу просто так взять и вычеркнуть его из своей жизни. Он... Он не всегда такой. Я думаю, может, ему нужна помощь... Лу́на закатила глаза, её голос стал резче: — Макс, очнись наконец! Он не твой брат, он твой мучитель! Какая нахрен помощь?! Ты чего выгораживаешь его опять?! Да он сам выбирает быть таким! Он манипулирует тобой, и ты это знаешь! Ты же сам рассказывал мне, как он вёл себя в интернате, что он позволял по отношению к тебе?! Ты забыл?! Ты не можешь его спасти, но зато можешь спасти себя! Максим сглотнул, его серые глаза потемнели. Воспоминания о его вспышках гнева, всплывали одно за другим, но одно из них, самое болезненное, вдруг вырвалось из глубины памяти, как старый кошмар, от которого Максим до сих пор не мог избавиться. _____________________________________________ Из воспоминаний. Интернат. Полночь. Максиму 13 лет. Часы показывают полночь, и в маленькой комнате освещённой лишь тусклой настольной лампой, Максим сидит за старым деревянным столом, заваленным учебниками по математике и истории, пытаясь решить домашку, которую завтра сдавать. Из комнаты Давида, в конце коридора, доносится приглушённая музыка — тяжёлые басы, смех, звон бутылок. Мальчишка знает, что там сейчас тусовка, на которую он не пошёл, из-за плохого самочувствия. С утра температура 37,5 слабость. Внезапно, дверь комнаты Максима скрипит и открывается без стука. В проёме появляется Давид — высокий, крепкий в свои семнадцать лет, с тёмными волосами, падающими на лоб, и глазами, которые блестят от алкоголя и чего-то тёмного. Максим вздрагивает, ручка выскальзывает из пальцев. Он оборачивается, встаёт из-за стола, и инстинктивно отступает на шаг, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Он уже знал этот взгляд Давида — пьяный, голодный, тёмный. — Давид... Что-то случилось? — спрашивает мальчишка, стараясь не выдать дрожь в голосе. Он чувствует себя уязвимым перед этим парнем, который был для него и братом, и... чем-то большим. Давид прошел в комнату и подошел ближе, его дыхание было тяжёлым, пропитанным алкоголем и травкой. Он коснулся плеча Максима — прикосновение было горячим, настойчивым, — и хрипло произнёс: — Ничего не случилось... Просто увидеть тебя зашел... Максим почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Он знал этот тон — Давид был пьян, возбуждён, и в такие моменты он был особенно непредсказуем. Парень подошёл вплотную, его руки скользнули к талии Максима, прижимая его ближе к себе, и юноша судорожно выдохнул, чувствуя твёрдость его эрекции. Максим попытался мягко отстраниться, его голос сорвался на шёпот: — Подожди... Давай не сейчас... Я не хочу... Плохо чувствую себя... В ответ Давид усилил хватку, его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, губы коснулись шеи мальчишки, целуя грубо, но с той смешанной нежностью, которая всегда сбивала с толку — укус, за которым следовал лёгкий поцелуй. — В смысле не хочу? Ты же знаешь, я не отказы не принимаю... — прошептал он, его голос был хриплым, полным возбуждения, его свободная рука скользнула по бедру Максима, сжимая через ткань шорт, — Я хочу прямо сейчас... Мальчишка дёрнулся, его сердце заколотилось сильнее, и он снова попытался отстраниться, его рука упёрлась в грудь Давида. — Давай завтра... — сказал он, его голос дрожал, — Я реально плохо чувствую себя, Давид... тем более тут люди на этаже... Он чувствовал, как мышцы парня напрягаются под его ладонью, как его дыхание становится чаще, тяжелее. Его серые глаза закрылись, он почувствовал, как губы Давида накрывают его губы — поцелуй был жадным, агрессивным, язык вторгся в рот, исследуя, кусая нижнюю губу до боли. Максим тихо застонал и отстранившись от поцелуя, всё же прошептал, его голос был полон мольбы: — Давид, ненадо... Не сейчас.. Отпусти пожалуйста... Но Давид не отпустил. Его тактильность была настойчивой, доминирующей — он сжал бедра Максима, дыхание стало тяжелее, прерывистым, полным животного голода. Его глаза потемнели, злость вспыхнула в них, как молния, и он рявкнул, его голос был грубым: — Ты чё вы*бываешься, я не понял?! Я сказал тебе сейчас бл*дь, значит сейчас! Сюда иди! — с этими словами он резко схватил Максима за руку и толкнул его на кровать, заламывая его руки за спину и прижимая запястья к пояснице. — Давид, нет, ненадо, остановись, пожалуйста! — умоляюще простонал Максим, пытаясь вырваться, но парень был сильнее — его руки держали слишком крепко. Давид был предельно возбуждён и хотел секса, он одной рукой рванул шорты Максима вниз вместе с бельём, обнажая его тело. — Замолчи... — прошипел парень, его голос был полон агрессии и желания. Он расстегнул свои джинсы и приспустил вместе с боксерами, освобождая возбуждённую плоть. Прикусив губу, он начал грубо вводить член, без подготовки. Максим вскрикнул и тут же закусил угол подушки, боясь что кто-то из интерната может услышать, — боль была ослепительной, его тело сжалось, пытаясь сопротивляться. — Больно... Остановись... — простонал мальчишка, его голос ломался, а из глаз выступили слёзы. Его стоны были приглушённые, полные боли, но Давид словно не слышал, он держал крепко, и настойчиво продолжал проникновение, погружаясь до конца. — Б*я, как же ох*енно... — выдохнул Давид от удовольствия, его голос низкий, хриплый, полный животного удовлетворения. Он сразу же начал двигаться, его толчки стали набирать темп — как будто он берёт то, что считает по праву своим. Максим закусывал подушку сильнее, сжимая зубами, в попытке приглушить стоны — короткие, сдавленные, полные боли и отчаяния. Его тело горело, каждый толчок — словно удар, раздирающий изнутри. — Давид... пожалуйста... — всхлипывал Максим, его голос был едва слышен, приглушённый подушкой, но Давид только ускорился, его дыхание стало чаще, прерывистым, полным вожделения. — Рот закрой свой, я сказал... — яростно прорычал он толкаясь ещё глубже, ещё быстрее, матрас кровати скрипел от каждого движения. Максим стонал, боль пульсировала в каждой клетке, а слёзы текли по щекам, пропитывая подушку. Он уже не пытался вырваться, просто терпел, сжимая зубы, но Давид держал его железной хваткой, не давая пошевелиться. Толчки ускорялись, становились ещё грубее, как будто Давид был диким зверем, потерявшим контроль. Он стиснул зубы, чувствуя как оргазм начинает накрывать. Его тело напряглось, и сделав ещё пару толчков, он кончил внутрь с хриплым стоном. Его пальцы впились в бёдра Максима, оставляя следы, а тело дрогнуло от яркой волны удовольствия. Давид медленно отстранился, и тяжело дыша шлёпнул ладонью по ягодице юноши, словно закрепляя за собой право собственности. Его голос был уже мягче, но всё ещё с пьяной небрежностью и хрипотцой: — Ну всё, успокойся... Я не трону тебя больше... — он медленно провёл горячей ладонью по спине мальчишки. Максим лежал, уткнувшись в подушку, его тело дрожало, а горло душили слёзы. Он ничего не ответил, не мог даже посмотреть на Давида. Тот встал, взглянул на себя в зеркало и переводя дыхание, поправил волосы. — Макс... Давай уже завязывай. Успокойся, приводи себя в порядок и приходи к нам, пиво попьём. — с этими словами Давид вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Максим почувствовал, как страх, боль и унижение смешались в одно целое. Он чувствовал себя раздавленным в этот момент, сломленным. И самое страшное, что это сделал тот человек, которому Максим доверял, который для был самым родным и близким, тот, кого юноша считал своей защитой и опорой. _________________________________________________ Максим провел ладонью по лицу, возвращаясь от болезненных воспоминаний к разговору с Лу́ной. Он понимал, что она права. Но мысль о том, чтобы уйти, всё ещё казалась сложной. — Лу́н, ты права. Но... я пока что не знаю, как это сделать правильно. Мне нужно время. Девушка покачала головой, её глаза были полны сочувствия: — Максим, я помогу тебе, если ты решишься. Юноша кивнул и почувствовал, как внутри словно появилась слабая искра решимости, подогретая вчерашним вечером с Альфредо, его тёплой улыбкой и лёгкостью, которую он почувствовал. — Максим... а помнишь, о чём мы вчера болтали? Расскажи, как там всё прошло вчера? Как в студии обстановка? — спросила девушка и улыбнулась, поправляя пучок на голове. Переход был плавным, как глоток воды после долгой жажды — Лу́на всегда умела менять тему, чтобы дать передышку, но не дать утонуть в отчаянии. Упоминание Альфредо ударило, как искра, его губы дрогнули, и на лице медленно расплылась улыбка — лёгкая, но искренняя, которая осветила его серые глаза, сделав их ярче, как дымчато - серебряные. Он откинулся на стуле, его плечи расслабились, а дыхание стало ровнее. — Его студия просто огонь, всё очень круто, профессионально, свет, камеры. Альфредо, он такой... уверенный, знаешь. Такой, как сказать... Располагает к себе очень. — глаза Максима вдруг неожиданно заблестели. Лу́на заметила эту перемену мгновенно — как юноша ожил, как его лицо засияло. — Ого, Максим, смотри-ка, ты прям засветился! — сказала она, её голос был полон лёгкого удивления и радости, — Альфредо положительно на тебя влияет, в отличии от кое-кого! Расскажи, какой он? Какой вайб от него? — Он очень крутой. Кстати, парфюм у него кайфовый. Я как только сел в тачку, сразу почувствовал. А ещё, он капец какой высокий, где-то под два метра ростом! — Максим улыбнулся, восхищённо вспоминая испанца, — С ним я чувствовал себя... спокойно, понимаешь? Короче, мне было приятно с ним рядом находиться. — Блин, я так рада что ты всё таки поехал вчера! — улыбнулась девушка, искренне радуясь за друга. Но в этот момент телефон в руке Максима завибрировал — оповещение из Instagram: “Olesya_queen начала трансляцию в прямом эфире.” Его улыбка мгновенно сползла с лица, сердце сжалось. — Лу́н, дорогая подожди... Олеся в прямом эфире, я перезвоню тебе, ладно? — произнёс юноша, его голос стал напряжённым. — Да да, хорошо, давай родной, созвонимся ещё! – Лу́на отправила воздушный поцелуй и отключила звонок. Экран погас, и Максим с волнением открыл Instagram, перейдя в трансляцию Олеси. Эфир начался пару минут назад, — камера была направлена на окно с видом на сияющий Дубай — небоскрёбы, пальмы. На фоне играла лёгкая музыка, а на столе стоял бокал с шампанским и фрукты. Олеся сидела за кадром, не показывая себя, но Максим сразу заметил, что она старается звучать бодро, как будто ничего не произошло. Комментарии в чате летели потоком, подписчики — в основном девушки, фанатки её образа жизни, — задавали вопросы: «Олеся, как там с Давидом? Покажи его, умоляю! 😍» «Когда назад в Москву? Где Давид?» «Олесь, ты где? Покажи себя, мы соскучились! Ты выглядишь потрясающе на сторис!» «Давид такой красавчик, как вы познакомились? Расскажи историю любви!» Олеся хихикнула, её голос был с лёгкой фальшью, как будто она надевала маску: — Девчонки, привет! Всё супер, Дубай радует глаз! Давид... ну, он ещё не проснулся, мы всю ночь гуляли. Я пока что покажу вам вид из окна, смотрите, какая красота! Комментарии не унимались: «Олесь, покажи лучше себя!» «Где Давид? Хочется его увидеть🤗» «Олеся, это правда что Давид изменяет тебе?» Олеся снова хихикнула, в её голосе было напряжение, которое она пыталась скрыть под энтузиазмом: — Всё хорошо, Давид спит девочки, он устал после вчерашней тусовки. И вообще, он не любитель прямых эфиров. Лучше скажите, кто-нибудь был в Дубае? Расскажите, что обязательно посетить! Олеся уклончиво отвечала на вопросы, не так как обычно, она так и не показывала себя в камеру, что было совершенно не свойственно этой эффектной блондинке. Она всегда вела трансляции показывая себя, каждый день фото, сторисы, Олеся буквально жила своими соцсетями. И её некоторые подписчики даже заметили в этом подвох. Комментарии в чате летели вихрем. Чат, который раньше был полон сердечек и эмодзи, теперь искрился вопросами, полными любопытства и беспокойства. Максим читал их, чувствуя, как внутри всё холодеет — они видели то, что он знал, но не могли понять глубину. «Случилось что-то? Ты в порядке?» «Мне кажется или ты сделала операцию на лице? Поэтому прячешься?» «Я думаю у Олеси новая причёска! Подстриглась коротко? Покажи, ты всегда такая стильная!😍» «Олесь, разбуди Давида🙏» «Почему Давида нет рядом?» Олеся снова засмеялась, но смех вышел натянутым: — Операция? Нет-нет, девчонки, я в полном порядке! Причёска... ну, может, потом покажу, сюрприз. А Давид... Я же вам сказала уже он спит! Не буду его будить, пусть высыпается. Максим смотрел на экран. Он знал правду — знал о побоях, о том, как Давид выгнал её ночью. Он понимал что она лжёт с улыбкой в голосе. И где-то в глубине души, он видел себя. Ведь никто не знал той самой правды. Никто даже подумать не мог, что пережил и переживает юноша по сей день. Для всех у него всегда всё хорошо. Максим понимал, что это только начало — Давид сломает её, как сломал других, и мысль об этом вызывала неприятное чувство тревоги внутри. Максим вышел на балкон и закурил сигарету. Его серые глаза были затуманены, мысли путались — трансляция Олеси, её фальшивая бодрость, комментарии подписчиков, которые чуяли неладное, и слова Лу́ны о том, что Давид — монстр, всё ещё жгли, как свежая рана. Воспоминания не отпускали. Он глубоко затягивался сигаретой, пытаясь собраться. «Разве я смогу разорвать с ним эту связь?» — подумал он, выдыхая дым. Эта привязанность была как корни, вросшие в душу. Он улыбнулся сквозь дым, вспомнив, как они валялись на кровати и ржали над глупыми мемами, как Давид, притворяясь серьёзным, учил его быстрому речетативу, тыкая пальцем в текст, а потом они хохотали, когда Максим путался в словах. Эти воспоминания были светлыми, как вспышки в темноте, и юноша цеплялся за них. Воспоминания о другой стороне Давида нахлынули, смягчая боль. Максим знал, что под этой агрессией прячется что-то мягкое. Давид очень трепетно относился к детям. Он регулярно ездил в детские дома, привозил огромные коробки с игрушками, книгами, одеждой. Юноша помнил, как однажды поехал с ним — Давид сидел на корточках перед малышами, его татуированные руки осторожно раздавали плюшевых мишек, а его голос, обычно грубый, становился мягким. Он смотрел на этих детей, которые кружились вокруг игрушек, делили их, отбирали друг у друга и его глаза начинали блестеть от слёз. Он сразу же вставал и выходил покурить. Эта боль знакома каждому, кто вырос не в семье, а там, где нужно бороться даже за плюшевого мишку. Давид играл с детьми, слушал их истории, а потом строго проверял персонал, чтобы никто не растащил подарки. А животные... Давид обожал их. Максим вспомнил, как они гуляли по парку, и он увидев бездомную собаку, приседал, чесал её за ухом, его сильные руки становились нежными, а голос — ласковым: “Красавец, ты голодный, да? Мой пёс, я тебя сейчас покормлю” Он без брезгливости гладил уличных кошек, и если бы не аллергия на шерсть, которая заставляла его чихать и краснеть глаза, он бы давно завёл питомца. «Я бы взял такого же пса, как в детстве видел» — говорил он Максиму, подкармливая очередную бездомную собаку. Давид в эти моменты был просто человеком — не монстром, а сломанным парнем, который прячет что-то глубоко внутри за агрессией. «Не может быть монстром тот, кто так относится к детям и животным» — подумал Максим, выдыхая дым... ***