Тихий демон у подножья Фудзи

***

Последующие дни после «кровавой литургии» прошли в странной, почти болезненной идиллии. Томас, движимой смесью любви, шока и остаточного ужаса, посвятил себя уходу за Кеншином. Он менял повязки на неглубоких, но обширных ожогах от святой воды, готовил ему еду, следил, чтобы тот больше отдыхал. И с каждым его прикосновением, с каждой заботливой мыслью, с каждой кружкой чая, поданной с дрожью в руках, он не замечал главного: он снова становился источником силы для демона. Не негативные эмоции питали Кеншина теперь, а эта самая преданность, эта слепая, прощающая любовь. Она была даже слаще, питательнее. Она затягивала раны на его коже и в то же время опутывала Томаса невидимыми нитями зависимости. Кеншин впитывал её, как высохшая земля — дождь после засухи, и с каждым днём в нём просыпалась та самая, древняя мощь. Через неделю следов от ожогов не осталось. Но что-то изменилось в самом Кеншине. Исчезла та расслабленная, почти кошачья грация, с которой он обычно перемещался по дому. Его движения стали резкими, отрывистыми. Он мог подолгу стоять у окна, вглядываясь в лесную чащу, его пальцы нервно барабанили по подоконнику. Иногда он вздрагивал от тихого звука, будто ожидая нового вторжения. — С тобой всё в порядке? — спросил как-то вечером Томас, заметив, как Кеншин, разливая чай, чуть не уронил фарфоровый чайник. Его рука дрогнула в последний момент, спасла посуду неестественно быстрым движением. Кеншин резко, почти грубо одёрнул рукав кимоно, скрывая кисть. —Всё. Просто устал. — Может, тебе нужно ещё отдохнуть? — настаивал Томас, подходя ближе. — Ты всё ещё нервный. После того, что случилось... это нормально. — Я сказал, всё в порядке, — голос Кеншина прозвучал как щелчок бича. Он тут же смягчился, увидев, как Томас отступил на шаг. — Прости. Я не хотел. Просто... давай не будем об этом. Он отвернулся и подошёл к книжному стеллажу, делая вид, что ищет книгу. Но Томас видел — его взгляд скользил по корешкам, не видя букв. Он был где-то далеко. В своих мыслях. В своих планах. Томас отступил, подавив в себе тревогу. Он списал всё на посттравматический стресс. Кто, как не демон, переживший попытку изгнания, имеет на это право? Но сам воздух в поместье стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. Даже Хосико, обычно вертевшаяся у ног, забилась в свой лежак и скулила, чуя незримое напряжение. А потом Томас случайно взглянул на календарь. Он висел на кухне, обычный отрывной календарь, который Кеншин почему-то упорно не желал менять на цифровой. Томас подошёл ближе, чтобы оторвать листок. Его рука замерла в воздухе. Дни были отмечены не просто числами. Седьмого числа каждого месяца, аккуратным, почти каллиграфическим почерком Кеншина, была выведена не цифра, а маленький, алый кружок. Как капля крови. Томас лихорадочно перелистнул несколько страниц назад. Январь, февраль, март... Седьмое число всегда было помечено красным. Он долистал до текущего месяца. До седьмого числа оставалось три дня. Ледяная тяжесть опустилась ему на грудь. Он вспомнил разговоры о лунных циклах, о том, как фазы светила влияют на могущество существ вроде Кеншина. Но это было не полнолуние. Это было нечто иное. Нечто, что Кеншин тщательно отмечал. Нечто, из-за чего он сейчас сходил с ума от тревоги. Томас обернулся. Кеншин стоял в дверях гостиной и смотрел на него. Его лицо было маской спокойствия, но в жёлтых глазах плясали отблески того самого, старого, первобытного ужаса. — Что это? — тихо спросил Томас, указывая на календарь. — Что происходит седьмого числа? Кеншин медленно покачал головой. Он подошёл, взял Томаса за руки. Его ладони были сухими и холодными. — Ничего, что касалось бы тебя, — произнёс он, и его голос был сладким ядом. — Обещай мне, что не будешь волноваться. Всё под контролем. Но это была ложь. Томас чувствовал это каждой клеткой своего существа. Дрожь в руках Кеншина, застывшая маска на его лице, эти семь кровавых цифр в календаре — всё это было лишь затишьем. Затишьем перед бурей, имя которой он не знал, но чей приближающийся гул уже отдавался в его костях. И самое страшное было в том, что он был бессилен что-либо изменить. Он мог только ждать. Ждать и надеяться, что та любовь, что он отдавал, станет щитом, а не тем топливом, что разожжёт огонь грядущей катастрофы.

***

Седьмое число. Томас проснулся на рассвете от гнетущей тишины. В доме не было слышно ни скрипа половиц, ни привычного шепота кипящей на плите воды, ни мягких шагов Кеншина. Он был один. «Он ушёл», — пронеслось в голове ледяной иглой. Томас вскочил с кровати и ринулся на поиски, оббегая пустые комнаты. Его имя эхом отзывалось в безмолвных стенах. Ни в гостиной, ни в библиотеке, ни в саду. Сердце Томаса бешено колотилось, сжимаясь в ледяной ком. И тут его взгляд упал на дверь в потайную комнату Кеншина — ту самую, куда тот уходил, чтобы «побыть наедине с собой». Дверь была приоткрыта. Томас медленно подошёл и заглянул внутрь. В полумраке, на голом каменном полу, сидел Кеншин. Он был в простом тёмном кимоно, поджав колени к груди. Его спина была напряжена, голова опущена, длинные чёрные волосы скрывали лицо. Он не двигался, словно застывшая статуя, излучая такую волну отчуждённого страдания, что Томас не посмел войти. Он не ушёл. Он спрятался. Прятался даже от него. Томас осторожно прикрыл дверь и отступил. Теперь он понял. Это не было каким-то внешним событием, набегом или ритуалом. Это была внутренняя буря. Нечто, что происходило внутри самого Кеншина, с цикличностью, отмеченной кровавыми цифрами. Весь день Томас провёл как на иголках. Каждый звук заставлял его вздрагивать. Он пытался читать, но буквы сливались в единую тревожную кашу. Он пытался работать, но не мог сосредоточиться. Его нервы были натянуты до предела. Это ожидание было хуже любой конфронтации. Он чувствовал себя сторожем у клетки со спящим тигром, не зная, проснётся ли зверь спокойным или в ярости. И тогда, среди этого хаоса тревоги, в его голове блеснула мысль. Чёткая, ясная, почти успокаивающая в своей конкретике. Дробовик. Старое, почти забытое утешение холодной стали и безотказной механики. То единственное, что давало ему иллюзию контроля в мире, где логика потерпела крах. Он спустился в подсобное помещение, где в чехле, покрытом тонким слоем пыли, лежало его наследие из прошлой жизни. Он расстегнул чехол. Запах оружейного масла и металла, острый и знакомый, ударил ему в нос. Это был запах уверенности. Томас достал дробовик. Разобрал его с привычной, автоматической ловкостью. Каждую деталь он тщательно чистил, смывая пыль и старую смазку, втирая новую. Металл под его пальцами начинал блестеть, обретая былую грозную элегантность. Это был ритуал. Медитация. Затем он взял коробку с патронами. Обычные, дробовые. Он отложил их в сторону. С нижней полки шкафа он достал другую коробку, тяжёлую, обитую жестью. Внутри, аккуратно уложенные в ряд, лежали патроны, снаряжённые серебряной картечью. Те самые, что он когда-то считал бутафорскими. Теперь они были единственной реальной силой, которую он мог противопоставить надвигающейся тьме. Один за другим, с мерным, щелкающим звуком, он вкладывал их в магазин дробовика. Пять патронов. Пять шансов. Пять кусочков уверенности в мире, который снова готов был рухнуть. Он собрал ружьё. Зарядил его. Поставил прислонённым к стене рядом с диваном, в пределах мгновенной досягаемости. Предчувствие было плохим. Гнетущим. Финальным. Но теперь, с холодным весом дробовика у руки, Томас чувствовал, что готов встретить его. Не как жертва, а как охотник, каким он когда-то притворялся. И в этой мысли была горькая, страшная ирония: чтобы защитить демона, которого он любил, ему снова приходилось готовиться убить того, кем тот мог стать.