Тихий демон у подножья Фудзи

На следующее утро Кеншин вышел из своей комнаты. Следы вчерашнего напряжения почти исчезли, растворились в привычной, отточенной грации его движений. Лишь тень, глубокая и неуловимая, пряталась в уголках его глаз, выдавая внутреннюю борьбу, которую он так тщательно скрывал. — Доброе утро, — его голос прозвучал ровно, почти естественно. Он подошёл к Томасу, стоявшему у плиты, и обнял его сзади, прижавшись подбородком к его плечу. — Прости за вчерашнее. Глупая мигрень. Томас почувствовал, как камень тревоги на мгновение сдвинулся с места, но не исчез. Он видел бледность его кожи, едва заметную дрожь в кончиках пальцев, лежавших на его груди. Но он жаждал нормальности. Так отчаянно жаждал, что был готов притвориться, будто верит. — Ничего страшного, — он повернулся и поцеловал его в лоб. — Главное, что ты в порядке. Напряжение действительно спало. Словно по молчаливому сговору, они погрузились в нарочито беззаботный день. Читали вслух старые книги, смеясь над нелепыми моментами. Гуляли по саду, и Кеншин, казалось, с наслаждением вдыхал влажный воздух, словно пытаясь впитать в себя каждый мирный миг. Вечером Томас, движимый внезапным порывом, достал бутылку выдержанного виски, которую припас для «особого случая». Он налил по бокалу, протянув один Кеншину. — Выпьем? За... за наш странный дом. Кеншин на мгновение замер, его взгляд скользнул по золотистой жидкости с едва заметным отвращением. Но затем он улыбнулся, той самой, идеальной, пронзительной улыбкой, и взял бокал. — За наш дом. Они чокнулись. Томас сделал глоток, смакуя тепло, разливающееся по груди. Кеншин же поднёс бокал к губам и сделал вид, что пьёт. Томас видел, как напряглись мышцы его шеи, как сработал кадык, имитируя глоток. Он видел, как демон едва сдерживает рвотный спазм, заставляя своё чужеродное тело принять яд, ставший для людей символом праздника. — Хорошо, — прошептал Кеншин, и его голос был чуть хриплым. Он поставил почти полный бокал на стол, делая вид, что просто не хочет больше. Томас сделал вид, что не заметил. Это была их игра. Он притворялся, что верит в нормальность их жизни, а Кеншин притворялся человеком. Оба — виртуозы самообмана. Они смеялись, говорили о пустяках. Кеншин даже попытался съесть печенье, размочив его в чае, и Томас видел, с каким героическим усилием воли он заставил себя проглотить эту кашицу, его глаза на мгновение застилались влажной пеленой от усилия. Идиллия была хрустальной, прекрасной и хрупкой. И Томас, несмотря на весь свой скептицизм, позволил себе утонуть в ней. Позволил себе поверить, что худшее позади. Поздно ночью, когда Томас уже почти спал, он почувствовал, как Кеншин осторожно выбирается из постели. Он приоткрыл глаза и сквозь ресницы увидел, как тот подошёл к окну, отодвинул занавеску и замер, глядя на небо. Томас перевёл взгляд туда же. Луна, почти полная, висела в чёрном бархате неба. Но что-то было не так. Её свет был не холодно-серебристым, а странным, больным — с лёгким, едва уловимым кровавым оттенком, будто сквозь неё просвечивал далёкий пожар. Простой человек, возможно, списал бы это на атмосферные явления. Но Томас уже не был простым человеком. Он видел. И понимал. Это не было затишьем. Это была пауза. Глубокая, звенящая пауза между тактами в симфонии надвигающегося безумия. А луна, эта неестественно алая луна, была безмолвным дирижёром, отсчитывающим время до начала следующего движения. И самое страшное было то, что его дробовик, начищенный до блеска, лежащий в соседней комнате, был бессилен против того, что приходило извне. И, возможно, против того, что просыпалось внутри самого Кеншина. Тишина в спальне была густой, звенящей. Она давила на барабанные перепонки, наполненная невысказанным вопросом, который висел между ними, как лезвие гильотины. Томас лежал с закрытыми глазами, но каждый нерв его тела был натянут до предела. Он чувствовал, как неподвижная фигура Кеншина у окна излучает волны такой тоски и тревоги, что ими можно было дышать, как ядовитым воздухом. Он не выдержал. Притворство стало невыносимым. — Кеншин, — его голос прозвучал грубо, нарушая хрупкое безмолвие. — Что происходит? Фигура у окна вздрогнула, словно её отозвали из другого измерения. Кеншин медленно обернулся. В лунном свете, окрашенном в рыжеватые тона, его лицо казалось маской из бледного мрамора. — Ничего, любимый, — он ответил, и голос его был нарочито лёгким, бархатным. — Просто не спится. Лунный свет такой... яркий сегодня. Ложись спать. Он сделал шаг от окна, и его движение было неестественно плавным, слишком выверенным, чтобы быть правдой. Это была поза актёра, играющего расслабленность. — Ты нервничаешь, — настаивал Томас, приподнимаясь на локте. Он не собирался отступать. — Семь чисел в календаре. Эта... эта луна. Ты не был собой весь день. Скажи мне. Кеншин остановился у кровати. Его тень длинной и искажённой упала на Томаса. — Я сказал, всё в порядке, — его голос сохранял мягкость, но в нём появилась стальная нить. — Не заставляй меня повторять. Просто плохой сон. Всё пройдёт к утру. Он лёг, повернувшись к Томасу спиной, ясно давая понять, что разговор окончен. Томас сжал кулаки под одеялом. Он снова упёрся в эту стену — гладкую, непроницаемую, отполированную веками лжи. Он остался один со своей тревогой, в то время как источник её притворялся спящим, и от этого одиночество было ещё невыносимее.

***

Утро не принесло облегчения. Томас проснулся от привычного чувства — тёплого комка, тыкающегося носом в его ладонь, требуя ласки и завтрака. Но сегодня этого не было. Он сел на кровати. «Хосико?» Тишина. Он обыскал весь дом — под кроватями, в углах гостиной, на своей лежанке в кабинете. Нигде. Только Кеншин стоял на кухне, протирая уже идеально чистую столешницу. Его движения были резкими, отрывистыми. Он швырнул тряпку в раковину, потом резко схватил её снова, словно злясь на собственную нервозность. — Ты не видел Хосико? — голос Томаса дрогнул. Кеншин обернулся. Его лицо было странно пустым, лишённым привычной глубины. — Нет, — ответил он коротко. — Возможно, убежала. Дверь в сад была неплотно закрыта. Тебе стоит поискать её в лесу. Предложение прозвучало слишком быстро, слишком деловито. И в нём была какая-то неуместная лёгкость, будто исчезновение собаки было досадной мелочью, пустой формальностью. — Убежала? — Томас не поверил ни на секунду. Хосико обожала свой дом, свой угол, их с Кеншином. Она никогда не убегала. — Она бы не... — Собаки — существа непредсказуемые, — перебил его Кеншин, и его пальцы с такой силой сжали край стола, что костяшки побелели. — Иди поищи. Пока я... приберусь здесь. Он резко развернулся и с той же странной, дерганой энергией принялся расставлять чашки на полке, выстраивая их в безупречно ровный ряд. В его спине, в каждом угловатом движении, читалось напряжение дикого зверя, запертого в клетке и отчаянно пытающегося скрыть свою ярость под маской порядка. Ледяная тяжесть опустилась в желудок Томаса. Пропажа Хосико. Нервозность Кеншина. Эта неестественная, почти театральная спешка, с которой тот выпроваживал его из дома. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и вышел наружу, чувствуя на спине жгучий взгляд демона. Он шёл в лес, зная, что не найдёт там собаки. Он искал не Хосико. Он искал ответ на вопрос, от которого кровь стыла в жилах: что же страшное должно случиться, чтобы демон, пожирающий человеческие души, так нервничал из-за одной пропавшей собаки?