Тихий демон у подножья Фудзи

Спокойствие было хрупким, как первый ледок. Война, о которой они лишь смутно слышали в новостях — конфликт между новыми мистическими культами и традиционными религиями, — внезапно настигла их, обрушившись прямо в гостиную их дома. Томаса срочно вызвали в город. «Совещание у начальства», — сказал он, целуя на прощание встревоженного Кеншина в лоб. — «Я вернусь завтра к ужину». Он не хотел уезжать, но не мог отказаться. Той же ночью в дом ворвались двое. Не фанатики в самодельных робах, а двое мужчин в чёрных сутанах с нашитыми крестами. Их движения были выверенными, профессиональными. Они вошли бесшумно, словно знали план дома. Хосико бросилась на них с тихим рыком, но один из священников швырнул в неё чем-то серебристым — пса взвыло и отпрянуло, забившись в угол. Кеншин, спавший в гостиной, проснулся от звука и мгновенно оценил ситуацию. Он попытался встать, но первый священник, не говоря ни слова, метнул в него верёвку, сплетённую из освящённых нитей. Она обвила его запястья, и Кеншин закричал — это был не крик боли, а крик оскорблённой плоти, жгучей агонии, пронзившей каждую клетку. Его сковали. Двое против одного, использующие его природу как оружие против него самого. Начался ритуал изгнания. Два дня. Сорок восемь часов ада. Они не давали ему воды, не давали спать. Они осыпали его бранью на латыни, заставляли дышать дымом горящей святой сандалового дерева, жгли его кожу прикосновениями распятий. Святая вода оставляла на его коже волдыри, как от кислоты. Это не могло убить его — он был рождён не от демонической иерархии, а из человеческого греха, и их символы не имели над ним абсолютной власти. Но это причиняло невыносимую, унизительную боль. Он лежал в центре нарисованного ими мелом круга, его тело покрывали красные пятна ожогов, а в горле стоял ком от слёз и ярости. Он слышал, как в углу скулит Хосико. На исходе второй ночи, когда силы, казалось, окончательно покинули его, а сознание поплыло, один из священников, более молодой, с горящими фанатичным огнём глазами, подошёл и плюнул ему в лицо. — Возвращайся в ад, тварь, — прошипел он. И что-то в Кеншине щёлкнуло. Не ярость. Не отчаяние. Холодная, абсолютная, безжалостная ясность. Они думали, что мучают демона. Они не понимали, что будили нечто гораздо, гораздо более древнее. Сначала зашипела и почернела кожа на его спине, словно обуглилась. Затем с тихим, влажным звуком на его торсе, руках, ногах открылись десятки жёлтых, безумных глаз. Шрам на его шее разорвался в вертикальную, усеянную игольчатыми зубами пасть, издав низкий, скрежещущий вой. С характерным костным хрустом из его спины вырвались две дополнительные конечности, бледные и длинные, с суставями, гнущимися в немыслимых направлениях. Его хвост, тонкий и чёрный, как кнут, зашевелился за спиной, разрезая воздух. Он не стал разрывать верёвки. Его плоть просто... стекала с них, как жидкость, и он выпрямился во весь свой неестественный рост. Его кожа была теперь угольно-чёрной, блестящей, как хитин. Он перестал быть человеком. Он стал Нанусимонаки Моно. Безымянной Вещью. Священники отшатнулись, ужас наконец пробившись сквозь завесу их фанатизма. Они подняли распятия, закричали молитвы. Но было поздно. Кеншин, не касаясь ногами пола, взобрался на стену, а затем на потолок, двигаясь с паучьей грацией. Он завис над ними вверх ногами, его множество глаз смотрели на них со всех сторон, а второй рот на шее растянулся в жуткой, беззвучной усмешке. Первый, тот, что плевал, попытался бросить в него флакон со святой водой. Хвост Кеншина метнулся вперёд, быстрее змеиного языка, и рассек сосуд пополам в воздухе, прежде чем он успел улететь далеко. Затем тот же хвост обвился вокруг шеи священника и дёрнул. Хруст был оглушительно громким в тишине комнаты. Второй священник, старший, попытался бежать. Он даже успел сделать шаг к двери. Но одна из дополнительных рук Кеншина, вытянувшаяся до невозможной длины, схватила его за ногу и отбросила обратно в центр комнаты, как тряпичную куклу. Затем Кеншин спустился с потолка. Он не убивал его сразу. Он терзал. Его когти рвали сутану и плоть под ней, вырывая куски мяса. Дополнительные руки сжимали и ломали кости с сухим, похрустывающим звуком. Хвост-хлыст оставлял на коже глубокие, кровоточащие борозды. Священник кричал, сначала молитвы, потом просто от боли и ужаса. Кеншин был безмолвен. Он работал молча, методично, с хирургической точностью и животной жестокостью. В какой-то момент он пригвоздил священника к полу когтем и наклонился. Его второй рот раскрылся шире. Он впился в живот жертвы, и раздался влажный, чавкающий звук. Он не просто кусал. Он вырывал и пожирал. Плоть, внутренности... всё, что мог достать. Комната наполнилась металлическим запахом крови и кислым запахом страха. Когда он наконец остановился, от священников осталось лишь кровавое месиво, размазанное по полу и стенам. Он стоял посреди бойни, его чёрная кожа была покрыта алыми брызгами, а второй рот медленно закрывался, смыкаясь в тонкий, почти незаметный шрам. Он повернул голову и посмотрел на скулящую в углу Хосико. Его множество глаз сузились. Затем его форма начала медленно течь, сжиматься, пока он снова не принял свой человеческий облик. На его бледной коже не осталось ни капли крови, только старые и новые шрамы. Он был снова Кеншином. Но его глаза... в них не осталось ничего человеческого. Лишь пустота и холодный, безразличный ужас содеянного. Он подошёл к щенку, взял его на руки. Хосико дрожала, но не вырывалась. — Тихо, — прошептал он, и его голос был чужим. — Теперь всё кончено. Но он знал, что это не так. Это только начиналось. И когда Томас вернётся, ему придётся увидеть не только остатки ритуала, но и то, кем на самом деле был тот, кого он любил. И кем он только что снова стал. Адреналин ещё пульсировал в жилах, а в воздухе висел тяжёлый, медный запах крови. Кеншин метался по залитой ужасом гостиной, пытаясь тряпкой смыть самые явные следы бойни. Но это было как вычерпывать океан ложкой. Кровь впиталась в дерево пола, куски плоти застряли в щелях, а на стенах остались багровые брызги. От священников осталось лишь бесформенное месиво, которое он сгрёб в угол и накрыл ковром, но ужасающий контур проступал сквозь ткань. Он слышал скрип калитки — Томас вернулся раньше, чем ожидалось. Паника, острая и слепая, сжала его горло. Он не успел. Не успел ничего скрыть. Шаги в прихожей. Томас звал его, голос был весёлым, полным ожидания встречи после разлуки. Кеншин замер посреди комнаты, спиной к выходу, его плечи были напряжены до дрожи. — Кеншин? Ты где? — Томас вошёл в гостиную. В тот момент, когда его тень упала на Кеншина, сработал древний инстинкт. Кеншин резко, с неестественным, змеиным проворотом, развернул голову на 180 градусов. Его шея хрустнула. Глаза были узкими, как щёлочки, зрачки — булавочными уколами в море жёлтого. Шрам на горле приоткрылся, обнажая ряд острых клыков, и из груди вырвался низкий, предупреждающий рык. Он увидел Томаса. Увидел его широко раскрытые от шока глаза, его побледневшее лицо, его застывшую в полушаге фигуру. И всё исчезло. Ярость, инстинкт, первобытный ужас — всё сменилось стремительным, всепоглощающим приливом любви и облегчения. Он здесь. Он дома. Он жив. Голова Кеншина так же резко повернулась обратно, вставая на место с тихим щелчком. Шрам на шее сомкнулся, скрывая клыки. Взгляд смягчился, зрачки расширились, вернув глазам привычное выражение. Он не побежал — он ринулся к Томасу, закрывая расстояние за долю секунды, и обнял его так крепко, что у того перехватило дыхание. Он вжался в него всем телом, спрятав лицо в его шее, его руки сжимали ткань куртки Томаса. — Томас... — его голос дрожал, но не от страха, а от переполнявших его чувств. — Ты вернулся. Ты так прекрасен. Я так по тебе скучал. Он отстранился, всего на сантиметр, чтобы посмотреть ему в лицо, его пальцы нежно коснулись щеки Томаса. — Ты так хорошо выглядишь. Эта поездка пошла тебе на пользу. Я люблю тебя. Ты знаешь это? Я люблю тебя больше всего на свете. Он снова притянул его к себе, продолжая шептать комплименты, слова любви и обожания, словно заклинание, способное стереть ужас, что творился у него за спиной. И самая сюрреалистичная картина, которую только можно было представить, застыла в гостиной: на фоне кровавых брызг на стенах и зловещей выпуклости под ковром стояли двое мужчин, и один из них, с идеальной кожей и в чистой одежде, нежно обнимал другого, осыпая его ласковыми словами, будто они только что встретились после долгой романтической разлуки в идеально чистом доме. Томас стоял ошеломлённый, его разум отказывался соединять два этих образа: нежного, любящего Кеншина в его объятиях и ту бойню, что он видел краем глаза. Он чувствовал лёгкую дрожь в теле Кеншина, но это была не дрожь страха или раскаяния. Это была дрожь абсолютного, почти экстатического облегчения. — Кеншин... — наконец выдохнул Томас, его голос был хриплым. — Что... что здесь произошло? Кеншин отстранился, его лицо было озарено лёгкой, почти невинной улыбкой. В его глазах не было ни капли осознания того кошмара, что их окружал. — Ничего важного, любимый, — прошептал он, проводя пальцем по губе Томаса. — Просто... небольшая неприятность. Не стоит твоего внимания. Важно то, что ты дома. Томас всё ещё стоял в ступоре, его мозг отказывался обрабатывать контраст между ласковыми объятиями Кеншина и апокалиптическим пейзажем гостиной. Запах крови ударил в нос, заставив его сглотнуть. — Кеншин... — он снова попытался заговорить, с трудом отрывая взгляд от тёмного пятна, проступающего через ковёр. — Это... «небольшая неприятность»? Кеншин, всё ещё с лёгкой улыбкой, наконец отпустил его и окинул комнату спокойным, деловым взглядом, словно оценивал масштабы ремонта после потопа. — Неприятные гости, — просто сказал он. — Они были... настойчивы. Но теперь всё кончено. Он подошёл к шкафу и достал два ведра, тряпки и бутылку с какой-то резко пахнущей жидкостью, явно не предназначенной для обычной уборки. — Поможешь? — он протянул одно ведро Томасу. — Быстрее справимся. Абсурдность ситуации достигла космических масштабов. Томас машинально взял ведро. Они молча принялись за работу. Кеншин с невозмутимой эффективностью оттирал кровь со стен, его движения были быстрыми и точными. Томас, всё ещё в лёгком шоке, пытался не смотреть на то, что они вычищают из-под ковра. Именно в этот момент из-за груды тряпок, под которыми Кеншин заботливо припрятал самые очевидные «остатки», с назойливым жужжанием выпорхнула муха. Жирная, сине-зелёная, явно чувствующая себя в своей стихии. Томас, с детства испытывавший иррациональную брезгливость и страх перед летающими насекомыми, инстинктивно ахнул и отмахнулся от неё рукой с тряпкой. — Фу! Ненавижу этих тварей! Муха, злобно жужжа, сделала круг и направилась прямиком к его лицу. Томас отпрянул. И тут рука Кеншина метнулась вперёд с такой скоростью, что была просто размытым пятном. На мгновение в воздухе повисла тишина. Затем Кеншин разжал пальцы. Мухи там не было. Томас уставился на него. Кеншин поднёс руку ко рту, приоткрыл губы и сделал лёгкий глоток, словно проглатывая таблетку. Раздался тихий, хрустящий щелчок. — Фу! — Томас сморщился, его лицо выражало неподдельное отвращение. — Как так можно? Это же... гадость! Он смотрел на Кеншина, на его абсолютно спокойное лицо, на ведро с кровавой водой у его ног, на всю эту сюрреалистичную картину. И что-то в нём надломилось. Сначала это был просто сдавленный звук. Потом короткий, нервный смешок. Затем его плечи затряслись, и он разразился таким приступом истерического смеха, что ему пришлось опереться на швабру, чтобы не упасть. Слёзы ручьём текли по его лицу. Кеншин наблюдал за ним несколько секунд, его брови удивлённо поползли вверх. А потом и он начал смеяться. Тихим, грудным смехом, который, казалось, вырывался из самой глубины его существа. Он смеялся над отвращением Томаса, над абсурдностью того, что поедание мухи на фоне всего этого кошмара стало самым шокирующим моментом, над чистым, невероятным абсурдом их жизни. Они стояли посреди полуочищенной бойни, оба хохотали до слёз, до боли в животе, пока смех не сменился просто счастливыми, измождёнными вздохами. — Она была надоедливой, — парировал Кеншин, его глаза сияли. — И... хрустящей. Это вызвало новый приступ смеха. И в этот миг, несмотря на кровь, несмотря на ужас, несмотря на все невысказанные вопросы, Томас понял, что ничто — ни религиозные войны, ни вторжения священников, ни даже самые тёмные проявления природы Кеншина — не могли изменить простой истины: он любил этого безумного, загадочного, временами чудовищного человека. И, судя по всему, это чувство было взаимным. Даже если способ его выражения иногда включал в себя поедание насекомых в качестве закуски.