Тихий демон у подножья Фудзи

Прошла ещё одна неделя. Напряжение в доме понемногу сменялось усталым, осторожным перемирием. Томас перестал ходить по клубам. Теперь он работал из дома, стараясь просто находиться в одном пространстве с Кеншином, не давя на него. Он говорил вслух о своих делах, о смешных сообщениях от Джейка, о новой книге, которую купил. Он не ждал ответа. Он просто заполнял тишину, которая стала чуть менее зловещей. Кеншин медленно возвращался в дом. Он не спал в их общей комнате, а устраивался на татами в углу гостиной, словно дикое животное, которое боится зайти слишком далеко в логово. Он начал есть — крошечными порциями, с видимым усилием, словно его тело отвыкло от пищи и отторгало её. Но он ел. Однако некоторые стены оставались неприступными. Он никогда не смотрел Томасу в глаза. Его взгляд скользил по полу, по стенам, по его собственным рукам — куда угодно, только не на лицо Томаса. И прикосновения... Прикосновения были абсолютным табу. Однажды Томас, проходя мимо, по привычке протянул руку, чтобы коснуться его плеча. Он даже не успел это сделать — лишь наметил движение. Кеншин вздрогнул, как от удара током, отпрянул к стене, его дыхание стало частым и прерывистым, а в глазах вспыхнул чистый, животный ужас. — Прости, — тут же выдохнул Томас, отступая. — Я не буду. Кеншин лишь молча кивнул, прижимаясь спиной к стене, словно пытаясь провалиться сквозь неё. Эти отношения, если их ещё можно было так назвать, были похожи на хождение по битому стеклу. Каждый шаг причинял боль, и Томас чувствовал, как его собственные силы на исходе. Он видел, как Кеншин изо всех сил пытается, как он борется со своими демонами, но прогресс был мучительно медленным. И вот однажды вечером, когда они сидели в гостиной — Томас за компьютером, Кеншин, свернувшись калачиком у окна, — Кеншин заговорил первым. Его голос был тихим и хриплым, но слова были чёткими. Он явно репетировал их. — Томас, — он по-прежнему смотрел в окно. — Это... это не работает. Томас медленно закрыл ноутбук. — Что именно? — Всё. — Кеншин сглотнул. — Мы. Ты... ты должен уйти. Сердце Томаса упало. — Почему? — Потому что я сломан, — просто сказал Кеншин. — И я ломаю тебя. Ты... ты можешь быть счастлив. С ней. С Юкой. Она... она может дать тебе всё, что я не могу. — Что именно? — Томас заставил свой голос звучать спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Нормальную жизнь! — голос Кеншина дрогнул. — Дом в городе. Друзей. Детей... — С тобой у меня есть дом, — парировал Томас. — И друзей я завёл и с тобой. А что касается детей... Он сделал паузу, выбирая слова. — Мы можем иметь детей, Кеншин. Ты же знаешь старые ритуалы. Мы можем призвать дитя из энергии, из нашей связи. Просто... ты ещё не готов. И я не готов. Но это возможно. Кеншин сжался сильнее, словно от боли. — Питомца... — пробормотал он почти неслышно, как последний аргумент. — Ты хотел собаку. — Мы заведём собаку, — мягко сказал Томас. — Когда ты перестанешь вздрагивать от моих шагов в соседней комнате. Всё, что ты назвал, — не причины для расставания. Это... цели. К которым мы можем идти. Вместе. Кеншин закрыл глаза. По его щекам медленно потекли слёзы. Он не рыдал, как тогда в саду. Это было тихое, безнадёжное истощение. — Мне так страшно, Томас, — прошептал он. — Мне страшно, что я никогда не смогу... что я всегда буду таким. — Я знаю, — Томас не двинулся с места, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность. — Мне тоже страшно. Но я не уйду. Потому что даже такой — испуганный, сломленный — ты для меня важнее всей той «нормальной» жизни, что ты мне предлагаешь. Он видел, как напряглись плечи Кеншина, как его пальцы впились в ткань кимоно. Это была агония — остаться и продолжать пытаться, или оттолкнуть и окончательно уничтожить то, что ещё оставалось между ними. — Хорошо, — наконец выдохнул Кеншин, и это слово прозвучало как капитуляция. — Но... медленно. Пожалуйста. — Медленно, — согласился Томас. — Столько, сколько потребуется. Они сидели в тишине, разделённые всего несколькими метрами, которые сейчас казались пропастью. Но впервые за долгое время Томас почувствовал не безысходность, а хрупкую, едва теплящуюся надежду. И, глядя на сгорбленную спину Кеншина, он понял, что готов ждать. Ждать, пока страх не отступит хотя бы на шаг, достаточно большой, чтобы через эту пропасть можно было перекинуть мост. Два года. Два долгих, мучительных, но невероятно важных года. Они не пролетели незаметно — каждый день был битвой, каждое маленькое достижение давалось потом и кровью. Но по прошествии этого времени в поместье снова начала появляться жизнь, настоящая, а не показная. Они снова начали гулять вместе. Сначала это были короткие вылазки в ближайший лес, где Кеншин чувствовал себя в относительной безопасности. Потом — поездки в отдалённые парки, где людей было мало. А однажды, в ясный осенний день, они даже поехали в Камакуру, и Кеншин, пряча лицо под широкими полями модной шляпы, простоял почти час, глядя на огромного бронзового Будду. Томас видел, как его пальцы в кармане пальто сжимаются и разжимаются, но он выстоял. Это была победа. Именно в эти моменты, глядя на играющих детей или на семьи, выгуливающих собак, в глазах Кеншина начала просыпаться какая-то новая, глубокая задумчивость. Их жизнь, несмотря на все улучшения, всё ещё была невероятно одинокой. Тишина в доме, даже наполненная их тихими разговорами, порой становилась гулкой. Он начал серьёзно задумываться о том, о чём Томас говорил тогда, в разгар их самого страшного кризиса. О ребёнке. О собаке. Ему было страшно до тошноты — страх ответственности, страх не справиться, страх, что его природа навредит невинному существу. Но параллельно со страхом росло и понимание: без этого их мир останется пустым, застывшим, как он сам когда-то в саду. Томас за эти два года в совершенстве овладел японским. Он не просто говорил — он шутил, понимал игру слов, мог поддержать разговор на любую тему. Он даже начал писать небольшие статьи о местных легендах для туристического блога, тщательно избегая, конечно, любых намёков на их личную жизнь. Это дало ему не только работу, но и чувство принадлежности. Кеншин же совершил свою собственную революцию. Он с головой погрузился в мир современной моды и технологий. Его гардероб, когда-то состоявший только из кимоно, теперь ломился от стильных пальто, кашемировых свитеров, идеально сидящих брюк. Он разбирался в последних моделях смартфонов лучше Томаса и мог часами настраивать систему «умный дом» в их поместье, чтобы фурины звенели в такт играющей в гостиной музыке. Но оставались две вещи, которые он не мог изменить. Его рога и хвост. Не было такого капюшона, который мог бы скрыть их полностью, не было такого кроя одежды, который бы маскировал лёгкое движение под тканью. В людных местах он носил тёмные очки и шляпы, но напряжение от необходимости постоянной маскировки никогда не отпускало его до конца. Эти черты были его клеймом, вечным напоминанием о том, что он — иной. И сколько бы он ни пытался вписаться в человеческий мир, эти части его сущности всегда выдавали в нём нечто большее. Однажды вечером, сидя на веранде с чашкой чая, Кеншин, глядя на звёзды, произнёс совсем тихо, почти шёпотом: — Я читал о породах собак... которые хорошо ладят с детьми. Томас, сидевший рядом, отложил книгу. Сердце его забилось чаще. Это был не просто интерес. Это было первое, пусть и косвенное, признание. — Да? — так же тихо спросил он. — И какие? — Золотистые ретриверы, — Кеншин назвал породу, и его голос был ровным, но Томас уловил в нём лёгкую дрожь. — Говорят, они... очень терпеливые. Они сидели в тишине, и в воздухе витала новая, пугающая и волнующая возможность. Путь к ней был устран страхами и старыми ранами, но они, казалось, наконец-то собрались с духом, чтобы сделать первый шаг. Пусть медленный. Пусть осторожный. Но шаг. План созрел, как плод на дереве — медленно, но неотвратимо. Они изучили старые свитки, хранившиеся в библиотеке Кеншина. Ритуал «Призывания Колыбельной Тени» был сложным, но не требующим жертв — лишь концентрации, чистой энергии и... сильного, обоюдного желания. Они нашли всё необходимое: особые травы, кристаллы, служащие проводниками, и подготовили самую тихую и защищённую комнату в доме. Но по мере того, как день икс приближался, Кеншином снова начала овладевать старая, знакомая дрожь. Он перепроверял ингредиенты по десять раз на дню, его пальцы нервно теребили страницы манускриптов. Он был морально готов. Он хотел этого. Так откуда же этот ледяной ком страха под ложечкой? — Мы можем подождать, — как-то раз предложил Томас, видя его бледное, напряжённое лицо. — Нет, — твёрдо ответил Кеншин, сжимая в руке мешочек с высушенным мхом. — Если не сейчас, то я... я никогда не решусь. Они оба отдавали себе отчёт, что результат ритуала не будет похож на обычного младенца. Свитки говорили о «маленькой тени», «сгустке воплощённой воли», который со временем обретёт форму, впитывая энергию и эмоции родителей. Это могло занять месяцы, даже годы. Они были готовы к этому. Готовы к чему угодно, лишь бы преодолеть зияющую пустоту в их жизни. За неделю до назначенной даты Томас объявил, что ему нужно съездить по делам в Токио на пару дней. Кеншин кивнул, слишком погружённый в подготовку, чтобы задавать вопросы. Он проводил его до ворот, и Томас, уходя, обернулся и крикнул: — Всё будет хорошо! Я обещаю! Его улыбка была какой-то особенно тёплой и таинственной. Два дня Кеншин провёл в почти полном одиночестве, если не считать его одержимости ритуалом. Он чертил мелом защитные круги на полу, расставлял кристаллы в строгом порядке, шептал заклинания, проверяя их звучание. Страх никуда не девался, но его оттесняла сосредоточенность. Вечером второго дня он услышал на подъездной дорожке звук машины. Сердце ёкнуло — Томас вернулся раньше. Он вышел в прихожую, всё ещё с мелом на пальцах и со свитком в руке. Дверь открылась, и на пороге появился Томас. Но он был не один. На поводке рядом с ним стоял щенок. Маленький, пушистый, с висячими ушами и огромными, преданными глазами цвета тёмного шоколада. Это был золотистый ретривер. Щенок неуверенно потянул носом воздух, уловив новый запах, и слабо взвизгнул. Кеншин замер, его взгляд перебегал с сияющего лица Томаса на маленькое пушистое существо. — Я... — Томас был явно взволнован. — Я подумал, что нам нужен... первый шаг. Не такой пугающий. Чтобы привыкнуть. Знакомься, это Хосико. «Звёздочка». Хосико, услышав своё имя, вильнул хвостом и попытался лизнуть ботинок Томаса. Кеншин не двигался. Он смотрел на щенка, и в его жёлтых глазах плескалась целая буря эмоций — страх, нежность, неуверенность, а затем... крошечная, робкая улыбка тронула уголки его губ. — Она... не боится? — тихо спросил он, глядя на то, как Хосико совершенно спокойно обнюхивает порог. — Ей всё равно на рога и хвосты, — рассмеялся Томас. — Ей важно, чтобы её любили и кормили. Он отстегнул поводок. Хосико сделала несколько неуверенных шагов по полированному полу, а потом подбежала к Кеншину и ткнулась мокрым носом в его босую ногу. Кеншин вздрогнул, но не отпрянул. Он медленно, очень медленно опустился на колени и протянул руку. Его пальцы всё ещё дрожали. Хосико обнюхала их, а потом лизнула. И в этот миг что-то щёлкнуло. Ритуал, ребёнок — это всё было грандиозно и страшно. А это... это было просто. Маленькое, тёплое, живое существо, которое не требовало от него ничего, кроме самого простого присутствия. — Мы можем... отложить ритуал? — тихо спросил Кеншин, не отрывая взгляда от щенка, который уже вовсю грыз пояс его кимоно. — Конечно, — Томас присел рядом, и его плечо коснулось плеча Кеншина. На этот раз Кеншин не отпрянул. — У нас есть вся жизнь впереди. А пока... давай научимся быть семьёй вот с таким, маленьким её членом. Хосико, словно поняв, что речь идёт о ней, радостно завиляла хвостом и повалилась на спину, подставляя пушистый живот. И Кеншин, всё ещё напуганный, всё ещё не уверенный в себе, впервые за долгое время рассмеялся по-настоящему — легко и свободно. Возможно, это и был самый важный ритуал — ритуал принятия простого, обыденного счастья, которое пришло к ним на четырёх лапах.