Тихий демон у подножья Фудзи

Прошло три месяца. Три месяца, которые Томас прожил как в густом, беспросветном тумане. Сначала была паника, отчаяние, бесконечные попытки «достучаться» до каменной глыбы в его саду. Он умолял, кричал, пытался обнимать холодный камень, пока его собственные пальцы не синели от холода. Но статуя была безжалостна в своём молчании. Постепенно отчаяние сменилось странным онемением. Жизнь продолжалась. Ему нужно было есть, платить за электричество, которое он теперь использовал один, выходить в мир. Поместье Кеншина стало его домом, но и его тюрьмой. Каждый день он просыпался под взглядом каменных глаз, которые, как ему казалось, видели его каждую слабость. Одиночество гнало его из дома. Он начал ходить в местную языковую школу. Сначала из прагматизма — чтобы хоть как-то общаться. Потом это стало отдушиной. Базовые фразы, смешные ошибки, общение с такими же иностранцами и терпеливыми японскими преподавателями. Его японский медленно, но верно улучшался. Он уже мог заказать еду в ресторане, поддержать простой разговор. Он даже завёл пару приятелей. Молодой американец Джейк, такой же перебравшийся в Японию программист, и пожилая хозяйка маленького книжного магазина неподалёку, миссис Танака, которая всегда угощала его чаем и расспрашивала о жизни. С ними он мог на время забыться. Смеяться над шутками Джейка, слушать неторопливые рассказы миссис Танака. А потом появилась Юка. Девушка-японка, работавшая в соседнем кафе. Милая, улыбчивая, с тёплыми карими глазами. Она всегда радовалась, когда он заходил, старалась говорить с ним медленнее, помогала с произношением. Он чувствовал её интерес. И к своему ужасу, чувствовал ответный. Однажды вечером, после особенно приятной беседы с ней, он шёл домой, и на душе было странно светло. А потом он переступил порог поместья, и его снова накрыло волной леденящего ужаса. Статуя стояла на своём месте. И в её позе, в склонённой голове, ему почудилось нечто новое — не просто обида, а глубокое, всепроникающее разочарование. «У меня есть партнёр,» — сухо констатировал он сам себе, разглядывая каменные черты. Но мысль прозвучала пусто. Партнёр? Это был его партнёр? Холодный, безмолвный камень, который украл у него жизнь и теперь молчаливо осуждал за любую попытку быть счастливым? Недолюбливание проросло в его душе тихо, как ядовитый плющ. Он начал злиться. Почему он должен быть заложником этого спектакля? Почему он должен чувствовать вину за улыбку, подаренную другой? Кеншин сам выбрал этот путь. Сам ушёл в камень. Сам отказался от них. Он перестал приносить «ей» еду. Перестал рассказывать о своём дне. Он просто жил в одном доме с молчаливым напоминанием о своём провале. Иногда, проходя мимо, он бросал на статую взгляд, полный раздражения и усталости. — Доволен? — как-то выдохнул он, возвращаясь поздно от Джейка. — Я пытаюсь жить. Извини, что это не вписывается в твою картину вечной обиды. И ему почудилось, что каменные плечи напряглись ещё сильнее. А Кеншин... Кеншин всё чувствовал. Он был заточён в камне, но его сознание бодрствовало. Он чувствовал каждый шаг Томаса по дому, слышал его голос, когда тот разговаривал по телефону с Джейком или практиковал японский. Он чувствовал его одиночество, его боль, а потом... его отдаление. Его растущее раздражение. И когда Томас начал проводить больше времени вне дома, когда в его ауре появились новые, чужие отголоски — весёлый смех американца, тёплое, заинтересованное сияние девушки — обида в каменном сердце Кеншина начала замещаться чем-то иным. Не яростью. Не ревностью. А леденящим, абсолютным страхом. Он терял его. По-настоящему. И на этот раз не из-за чужого насилия, а из-за своего же собственного, самого страшного решения — убежать и окаменеть. Его аура, которую он не мог контролировать, излучала в мир не мощь, а отчаянный, безмолвный крик, который никто, кроме него самого, не мог услышать. А Томас, проходя мимо, лишь вздрагивал от внезапного холода и торопливо шёл в дом, подальше от этого вечного, осуждающего молчания. Идея пригласить Юки домой родилась у Томаса спонтанно, под влиянием третьей кружки пива и навязчивого желания доказать самому себе, что он свободен. Ему нужно было заполнить пустоту этого дома чужим смехом, чужим присутствием, чтобы заглушить давящее молчание из сада. — У меня есть дом, — сказал он Юке, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Старое японское поместье. Хочешь посмотреть? Юка, с её тёплой улыбкой, согласилась с лёгкостью, которая заставила его сердце ёкнуто от предвкушения и странной горечи. Когда они вошли в сад, первое, что увидела Юка, была статуя. Она замерла, её улыбка медленно сползла с лица. — О... — она нервно сглотнула. — Это... так реалистично. И жутковато. Он всегда здесь стоит? — Да, — коротко бросил Томас, стараясь не смотреть в ту сторону. — Не обращай внимания. Просто садовая скульптура. Но Юка не могла не обращать внимания. Её взгляд раз за разом возвращался к каменной фигуре, и Томас видел, как по её телу пробегает лёгкая дрожь. Вечер не задался. Смех Юки звучал фальшиво, её движения были скованными. Атмосфера, вместо того чтобы стать тёплой и лёгкой, налилась тягучим, неловким напряжением. Всё это время Томас чувствовал на себе взгляд. Не физический, а некий энергетический. Он исходил от статуи. Он был тяжёлым, полным укора и... чего-то ещё. Чего-то живого. И тут он заметил нечто странное. На поверхности статуи, на щеке, появилась тонкая, едва заметная трещина. Потом ещё одна. Казалось, каменная оболочка слегка дрогнула. Юка, следившая за статуей с растущим ужасом, вдруг вскрикнула. — Томас-сан! Она... она движется! Это был последний камень, перевесивший чашу его терпения. Вся накопленная за месяцы злость, разочарование и отчаяние вырвались наружу. Эта статуя, этот вечный упрёк, этот символ его заточения — она портила ему всё. Даже этот жалкий шанс на нормальность. — ХВАТИТ! — закричал он, больше не в силах себя сдерживать. Он рванулся вперёд и изо всех сил толкнул статую. Это не был удар. Это было отчаянное, яростное отталкивание. Но этого хватило. Раздался оглушительный треск, словно ломался гранит. Каменная оболочка не рассыпалась в пыль, а раскололась на несколько крупных частей, как скорлупа гигантского яйца. И из-под осколков на сырую землю рухнуло... тело. Кеншин. Он был бледным, почти прозрачным, его кожа была покрыта липким каменным налётом, словно только что родился заново. Он лежал на боку, судорожно вздрагивая, его лёгкие с хрипом ловили воздух, к которому отвыкли за месяцы неподвижности. Он был голым, хрупким и до жути уязвимым. Юка издала пронзительный вопль и, прикрыв рот рукой, бросилась прочь из сада. Томас стоял над ним, не в силах пошевелиться, глядя на груду осколков и на дрожащее тело, которое он только что освободил самым жестоким из возможных способов. Кеншин медленно перевернулся на спину. Его глаза, те самые жёлтые глаза, были полны слёз. Они не просто текли по его вискам — они лились ручьями, беззвучно, отчаянно. Он смотрел в ночное небо, его грудь судорожно вздымалась, и он буквально захлёбывался, давился этими слезами, пытаясь вдохнуть, но получая лишь новые спазмы. Он поднял руку — слабую, дрожащую — и попытался смахнуть слёзы, но они текли нескончаемым потоком. На его лице было не просто горе. Было отвращение. Отвращение к этой слабости, к этой унизительной, человеческой реакции, которую он не мог контролировать. Он ненавидел эти слёзы. Ненавидел обиду, которая разрывала его изнутри. Ненавидел себя за то, что позволил всему этому случиться. — Кеншин... — прошептал Томас, опускаясь на колени рядом с ним. Кеншин не смотрел на него. Он просто лежал, захлёбываясь в тихом, беззвучном плаче, в луже каменной пыли и собственных слёз, совершенно разбитый, беспомощный и по-прежнему невероятно, до боли обиженный. Он знал. Он всё знал. И это знание было самым тяжёлым осколком, вонзившимся ему в сердце. Томас потянулся к нему, его рука дрожала. «Кеншин...» — это было всё, что он смог выжать из себя, голос сорвался на шепоте. Но его пальцы не успели коснуться кожи. Рука Кеншина, всё ещё слабая, но движимая слепой яростью, рванулась вперёд и грубо отшвырнула его руку. Звук шлепка кожи о кожу прозвучал оглушительно в ночной тишине. Кеншин поднялся на локти. Его лицо, залитое слезами, исказилось гримасой чистого, ничем не разбавленного гнева. Он заговорил, и это был не язык первозвука, не английский, а яростный, срывающийся на крик японский. Месяцы изоляции, обида и боль выжгли в нём всё остальное. — 黙れ！ ( Заткнись!) — его голос был хриплым, но полным мощи. — お前…お前は… (Ты... ты...) Он пытался подобрать слова, но они вырывались обрывками, пропитанные ядом. — ずっと…見てたんだ… ( Я... всё это время... видел...) — он выдохнул, слёзы текли по его лицу, но в глазах горел огонь. — あの女…あの男… (Эта девушка... этот парень...) — он говорил имена, которые слышал из дома, его голос дрожал от ревности. — 楽しそうだったな！ (Весело проводил время, да?!) Томас, сначала ошарашенный, постепенно приходил в себя. Его собственная обида, копившаяся месяцами, поднялась в ответ на этот поток упрёков. — А что ты хотел? — его голос прозвучал резко, он тоже перешёл на японский, корявый, но понятный. — お前は石になった！ (Ты стал камнем!) — он кричал, вставая во весь рост. — 私を閉じ込めたのは誰だ？ (Кто запер меня здесь?) — 俺は… (Я...) — Кеншин попытался что-то сказать, но Томас его перебил. — 楽しかったよ！ (Мне было хорошо!) — выкрикнул он, и в его словах была горькая правда. — 友達ができた！ (У меня появились друзья!) — 笑えた！ ( Я мог смеяться!) — お前がいなくてもな！ (Даже без тебя!) Каждое слово било Кеншина как молот. Он смотрел на Томаса с таким выражением, будто тот вонзил ему в сердце нож. Его собственная вина, которую он так тщательно прятал под обидой, вырвалась наружу. — 嘘つき！ (Лжец!) — прохрипел он, но в его тоне уже не было прежней уверенности. — あの女… (Эта девушка...) — もういい！ ( Хватит!) — Томас резко махнул рукой. — 彼女はもういない！お前が追い出した！ ( Её здесь больше нет! Ты её прогнал!) — Он тяжело дышал, глядя на Кеншина, который сидел на земле, мокрый от слёз и дрожащий от ярости и боли. — お前は…お前はただの… (Ты... ты просто...) Он не договорил. Не сказал «камень». Не сказал «обуза». Он просто развернулся и, не оглядываясь, пошёл в дом, оставив Кеншина одного среди осколков его каменной тюрьмы. А Кеншин сидел и смотрел ему вслед. Ревность и обида медленно отступали, уступая место куда более страшному чувству — осознанию, что, возможно, он проиграл. Не из-за Юки или Джейка. А из-за собственного страха и гордыни, которые заставили его окаменеть и позволить жизни Томаса пойти без него. И теперь, когда он вернулся, он обнаружил, что в этой жизни для него, возможно, уже не осталось места. После той ночи в саду в доме воцарилась новая, ещё более гнетущая тишина. Она была не пустой, как раньше, а густой, ядовитой, наполненной невысказанными упрёками и болью. Кеншин остался в саду. Томас слышал, как он пытался — тщетно, с надрывным, хриплым звуком, похожим на ломающийся камень, — снова вызвать окаменение. Но силы, истощённые долгим заточением и выплеснутыми наружу эмоциями, не подчинялись. От этих попыток оставалась лишь горькая пыль на губах да чувство полного поражения. Так он и сидел. День, другой, целую неделю. Не в позе отрешённого медитирующего, а съёжившись, обхватив колени руками, спиной к дому. Он не двигался, даже когда шёл дождь, и Томас сквозь окно видел, как его промокшая фигура мелко дрожит. Томас же, напротив, бросился в омут жизни с отчаянной решимостью заглушить внутреннюю боль. Он почти не ночевал дома. Бары, клубы, шумные вечеринки с Джейком и его компанией. Он смеялся громче всех, пил больше всех, пытаясь убедить себя, что ему весело. Но каждый раз, возвращаясь на рассвете, он украдкой смотрел в сад. И с каждым днём сердце его сжималось всё сильнее. Кеншин менялся. Стремительно и пугающе. Его идеальная, бледная кожа приобрела землистый, нездоровый оттенок. Глубокие, чёрные синяки легли под глазами, которые были постоянно воспалёнными и красными от слёз, которые он теперь даже не пытался смахнуть. Его некогда изящные, точные руки теперь постоянно дрожали. Когда он пытался что-то сказать — а делал он это крайне редко, обычно в ответ на прямые вопросы Томаса, — его язык заплетался, слова застревали в горле, превращаясь в невнятное заикание. Он похудел так, что кимоно висело на нём, как на вешалке, обрисовывая ключицы и рёбра. От былой, пусть и показной, уверенности не осталось и следа. Он напоминал высохшую, беззащитную мумию, застывшую в ожидании окончательного удара. И Томас, сквозь свою обиду и злость, не мог этого вынести. Он хотел всё вернуть. Вернуть того Кеншина, что смеялся над его шутками, что с любопытством изучал мир. Не этого сломленного, испуганного существа. Он начал с малого. Оставил на крыльце тарелку с едой. Налил чашку чая и поставил рядом. Сначала Кеншин не реагировал. Еда оставалась нетронутой, чай остывал. Но на третий день тарелка была пуста. Воодушевлённый, Томас попытался заговорить. — Как ты? — спросил он, останавливаясь в паре метров от него. Кеншин вздрогнул всем телом, словно его ударили. Он не поднял головы, его плечи напряглись. — Но-нормально, — выдохнул он, и слово далось ему с таким трудом, что стало ясно — это ложь. Он тут же замолк, уткнувшись лицом в колени. Томас видел, как он пытается. Видел, как Кеншин, заслышав его шаги, делает над собой усилие, чтобы не съёжиться сильнее. Видел, как его пальцы бессознательно сжимают и разжимают край кимоно, когда Томас пытался завязать беседу подольше. Это были крошечные, робкие попытки идти на контакт, продиктованные не желанием, а страхом — страхом окончательно потерять последнее, что у него осталось. Он боялся. Боялся Томаса. Боялся его голоса, его взгляда, его присутствия. Но ещё больше он, казалось, боялся остаться в одиночестве в этом огромном, тихом саду. И Томас, глядя на него, понимал, что их ссора, их взаимные обиды — это лишь верхушка айсберга. Под ней лежала пропасть страха, травмы и одиночества, в которую Кеншин проваливался с каждым днём. И он, Томас, возможно, был единственным, кто мог попытаться вытащить его оттуда. Но для этого ему сначала нужно было спуститься в эту пропасть самому, отбросив свою собственную боль. А он не был уверен, хватит ли у него на это сил.