Меланхолия

Примечания: Бля, привет, эм… как дела? ха-ха Я. Тут. Подумал. Знаете ну эм так как бы бывает? Ты сидишь в один из вечеров и думаешь: «бля я наверное хуёвый автор» ну и удаляешь нахер своё лучшее творение со всех сайтов, просто потому что засомневался достойна ли работа видеть свет? Быть может я выдумал, что я пиздатый, подсунул вам хуйню вместо нормального фанфика и убедил вас в том, что эта работа чего-то там достойна? (ха-ха) (хорошо что на фикбуке есть черновики, можно хоть было в архив кинуть, подумать о том кто я эм) было два варианта: удалить её вообще или написать продолжение. шучу не было второго варианта 😂😂😂, но когда я думал о том, стоит ли её оставить хотя бы такой для людей или все-таки притвориться что я никогда ничего подобного не писал, я сел одним летним вечером… (шучу это было чуть раньше моего дня рождения, да-да спустя практически ровно год, где-то 28 февраля) я зачем-то сел и написал пару строк диалогов этих двоих и подумал забавно Стадии принятия 2 не пишутся, бывший бог не пишется, разница восприятия не пишется, минус на минус не пишется, а эта херня какого-то хера пошла куда-то куда мне надо было видимо, потому что во всех своих остальных книгах я зашёл настолько в ужаснейший тупик, что ответ на вопрос, «почему я больше не могу писать?» я растерял где-то здесь или оставил специально, засунул в сундук, сундук кинул в море, море унесло его в океан и так далее и далее и тому подобное я искал ответы на вопросы, понимаете? ответы на вопросы, которые обычно запрещено задавать. как думаете, смог ли я наконец-то на них ответить, …друзья?

***

— Как думаешь, чего бы ты хотел?.. — Относительно чего? — чуть нахмурился Энтони. Они сидели возле фиолетово-лимонного озера, которое ещё и мерцало время от времени в сумерках. Две луны высились над ними, одна была красная, вторая сине-фиолетовая, чуть больше типичной земной, когда та находилась в точке «перигей», максимально приближенной к планете в цикле своего вращения. — Относительно желания, конечно, — неловко выдал Азирафаэль. — Чего мне хотеть ангел, когда всё, что я когда-либо хотел, я уже получил. Кроме разве что тихой спокойной свадьбы, — рассмеялся чуть демон вслух, — осталось, мне кажется, уже не то чтобы роскошь, а самый настоящий разврат. Ангел слегка облизал свои губы. — Ну может есть что-то такое. Ну. Знаешь. За гранью возможного… не обязательно это исполнять, но… ты думал об этом время от времени?.. Кроули поджал губки, затем поджал колени к себе. Они сидели на пледе возле берега. Вокруг была тишина, что-то светилось то на деревьях, то в кустах, листья некоторых растений шелестели от ветра время от времени, сверху небо было усыпано звёздами словно россыпью драгоценных металлов. Здесь почему-то всё было таким. Драгоценным. Демон открыл было рот, затем задумался над тем, что хотел сказать и тут же его закрыл. — Не бери в голову, — отмахнулся он так, будто бы то, что он так страстно боялся озвучить вслух уже было озвучено, а Азирафаэль аж только ещё больше вылупился на него после такой реакции. — Что не брать в голову, мой дорогой? — Ничего не брать в голову, — отвёл он взгляд куда-то в сторону. — Тупая затея в общем-то, такое лучше никогда вслух и не озвучивать. Вдруг. Сбудется?.. — с опаской и очень тихо себе под нос добавил он под конец. — Да что сбудется-то?! — допытывал его ангел, аж даже за руку потряс. — Слушай. Ну. Я если бы такое и хотел. То. С возможностью вернуться обратно. Ну знаешь. Разочек попробовал как бы, нахлебался всякого, сделал выводы, а потом снова сделать как было. С возможностью возврата, понимаешь… — Да что ты такого хотел бы то, а?! — аж взвёлся Азирафаэль, но так, скорее больше разволновался. Он старался не подавать виду, что ему не просто интересно, ему теперь ещё и страшно от чужой возникшей идеи. Кроули громогласно вздохнул. Чрезмерно привлекающе внимание. — Да блин. Ну это даже не идея, это мысль. Теперь уже вздохнул Азирафаэль. — Ты хочешь, чтобы я из тебя её выбивал? Ты ведь явно сейчас напрашиваешься. — А может быть я просто боюсь выглядеть дураком в твоих глазах, ангел, а? — улыбнулся он ему несколько нервно и взволновано. — Все твои идеи обычно самые живучие, хоть и сумасшедшие, без твоей экспрессии, мой милый, наверное и мира бы этого не существовало. Демон пожал плечами. — Может быть. Быть может. Может быть, — под конец он аж рассмеялся, — но это не значит, что я от этого перестал ощущать себя дураком. Азирафаэль покачал головой. — Может твоя идея настолько гениальна, что я тоже хотел бы чего-то такого же. — Но ты её даже ещё не услышал, — цокнул тот языком. Азирафаэль осторожно положил руку поверх второй и всмотрелся очень-очень внимательно своим серо-голубым в янтарно-золотистый. — А я может её… почувствовал, — не отрывая взгляда произнёс он. Сердце Энтони аж отчего-то ёкнуло. — Ну раз почувствовал, то. Озвучь за меня сам, — гордо произнёс он. Лицо правда было всё красное и сердце кажется зашлось окончательно. Ангел усмехнулся и в итоге накинулся на него, сжав в своих объятьях. — Ну зачем ты такой упрямый, Энтони? Мне что действительно из тебя теперь это нужно как-то вытаскивать? — Можешь меня просто как-нибудь хорошенько зацеловать, и оно знаешь… оно может само как-нибудь выйдет. — Да что там из тебя такое всё не выходит, что аж застряло! Кроули на этом месте настолько оглушительно рассмеялся от собственного смущения, что в итоге упал на спину окончательно, под тем весом своего ангела, что на него навалился. — Да не знаю. Упёрся и всё. Не хочу. Точнее то, о чём я подумал: я не хочу. Точнее. Хочу. Но с некоторыми нюансами. И если бы мне вдруг такое дали вот прямо сейчас без этих нюансов, я бы скорее разрыдался от досады, чем был бы счастлив и рад. Поэтому. Я пока не готов об этом даже думать, не то чтобы вслух озвучивать. Азирафаэль аж застыл. Точнее как: он уставился в чужие ускользающие глаза, лёжа на Кроули и в итоге, расставив руки в стороны, чуть над ним возвысился. — Что. Неужели ты хочешь детей? Кроули скептически уставился на Азирафаэля. — Каких ещё нахер детей? Я все шесть тысяч лет можно сказать растил человечество! Ну куда мне ещё, Азирафаэль?! У Бога вон сколько нас, что-то я не видел счастья на Её лице ни разу от такого количества! Ангел рассмеялся. — Да нет, мне кажется, Её всё устраивает. — Ну да. Братья и сёстры чуть не перегрызли глотки друг другу за любовь матери и отца! Азирафаэль положил ладони ему на грудь и лёг окончательно, приложив ухо к месту, где особо было слышно чужое сердцебиение. Так они и пролежали какое-то количество времени, пока у Энтони пальцы не перестали трястись от чрезмерной нервозности ранее поднятой ими темы. — Я бы тоже не хотел. — Чего не хотел? — уточнил демон на всякий случай. Ангел хмыкнул. — Детей, конечно. — А ты почему не хотел бы?.. — Потому что я всю жизнь только и делаю, что живу для других. Я никогда и ничего не делал практически для себя. Ну лавку разве что открыл. Удовольствия мало помалу. Я только начал так сказать жить. Я бы сам хотел побыть избалованным любовью ребёнком. Понимаешь? Понежиться в объятиях твоих, быть достаточно выцелованным и не тревожиться, что это когда-либо закончится между нами двумя. Энтони отчего-то аж от такого ответа внутренне успокоился. Тема детей его искренне сводила с ума. Если не триггерила. Он свою порцию любви от Бога можно сказать не получал с самого Начала Начал. А тот, от кого ожидал её однажды получить тысячелетиями — его просто напросто предал. Очень жестоко предал. И это было настолько болезненно, что он больше не готов кому-то там ещё дарить свою любовь кроме себя самого. Он конечно учится любить Азирафаэля заново, он учится отпускать прошлое. Но. Этот процесс вот только-только начался. Словно буквально вчера его выгнали из Рая с Небес. Низвергли в самую пучину Ада и вместо того, чтобы разобидеться на всех и вся, он выбрал попробовать открыться этому миру ещё раз. Поэтому по его мнению единственный ребёнок, который больше всего сейчас нуждался в его любви, нежности и объятиях — это был он сам. Он устал быть всю жизнь взрослым для этого мира, для себя самого, он уже хотел какой-то лёгкости внутри себя. Изобретательности. Он наоборот уже хотел оставить это долбаное человечество на самих себя и просто нахуй отдохнуть. Отпуск ему казался чем-то сродни несколько времяпрепровождением с любимым ангелом Божием, сколько блядским побегом от всех и вся. Только сейчас. Лёжа в обнимку с Любовью всей своей жизни, он начал потихоньку осознавать, как же он блядь затрахался за все эти шесть тысяч Господи боже Дьявол лет. Как затрахался. За всеми присматривать, бегать, решать, думать, делать, изобретать. И в большинстве случаев изобретать не то, что хотелось развернуть полномасштабно Кроули, а в рамках того, что требовало от него Начальство. Он может миры бы хотел создавать. Вселенные. Города возводить с людьми, системы новые отстраивать. Объединять ангельские технологии с находчивостью демонов. Этого бы ему хотелось. Открыть этот мир заново, абсолютно с другой стороны. Да он только очнулся. Какие нахер дети, куда?! У него их и так всю жизнь восемь с лишним миллиардов. Ну куда ещё-то?! Хотя. Кому-то может и нравится, но у Энтони уже такая усталость, что он хочет больше вообще не слышать все эти голоса и быть не при делах. Гулять, словно он человек, словно у него есть обычная работа, ходить по музеям, театрам ли, пить, есть, и не зависеть. Не зависеть от всех этих Высших Должностных Лиц. Всё. Он человек и его не ебёт чё там, как с покаянием ли, богом. Грехами и грешниками. Искушением и прочим. Каждый как хочет так и дроч… Кхм. Хочет верит — хочет не верит. Апокалипсис ну. Пусть сами разбираются, а я человек, мне похуй, вот что. Так думал Энтони, глядя на небо сейчас. Думал не беря в расчёт, что в общем-то люди точно так же затраханы изнутри и мечтали бы быть бессмертными как ангелы и демоны и иметь такую же «благородную» работу как у них. И не зависеть от денег, не зависеть от своих тел. Да много от чего не зависеть. Но в этот момент Кроули казалось, что высшая свобода на самом деле это стать смертным. Это наконец обрести свой конец в этой непомерной злоебучей вечности. В идеале конечно же со своим ангелом. Они ведь только-только друг с другом нашлись. Свадьбу сыграли. Совсем с ума сошли. Объединили кажется наконец-то всех этих дурачков, к коим Энтони конечно же так же относил и самого себя, и вот теперь спустя пару недель они лежали здесь и созерцали весь этот сумасшедший мир. Он всё оглядывался. Оглядывался назад на их сумасшедшую жизнь и все никак. Ну никак не мог блядь успокоиться. По началу сто лет казались ему какой-то манной Небесной. Чем-то непомерно огромным для них двоих. Высшее благословение. Но вот их этих ста прошло уже где-то в целом и совокупности лет двенадцать и часики эти в голове у Кроули затикали. Что. Как только срок кончится они вернутся к тому же что и было. Как и всегда Да. Суматоха. Люди. Ад. Рай. Бог там, Дьявол и в общем-то всё. Лавка Азирафаэля, квартиру может получится восстановить. И рутина. Ещё и этих подменять блядь. Вельзевула с Гавриилом… И Энтони хотелось Ну. Ему хотелось под конец этого их самого века обоюдно пристрелиться. Загадать какую-нибудь смерть и с чистой душой совместно отойти в мир иной. Вся эта усталость, что он не замечал веками просто грянула в один день и настолько его сейчас припечатала к Земле, как даже разъяренная рука самого Дьявола не припечатывала его никогда. А его тогда между прочим разорвали до самого Основания! — Слушай. А. Может быть… — провернул раздвоенный язык меж зубов Энтони Дж Кроули. — ну мы могли бы… ну знаешь. Ну это так. В шутку, конечно, — он нервно забегал глазами по небу, Азирафаэль в этот раз его никак не прерывал и не нервировал, просто ждал. — Но чисто теоретически, что если бы мы… стали с тобой. Людьми? Ангел лишь ненадолго приподнял бровь, но внутренне… внутренне, честно говоря, он уже как-то размышлял на эту самую тему и не один раз. Да они даже говорили вскользь об этом, правда касалось это тогда всё непосредственно Мари, а не их вместе взятых. А что было бы если б только лишь они вдвоём? От рождения до самой-самой старости? Рука об руку? Тело к телу? Ум к уму? Правда нет никаких гарантий, что умерли бы они в один день, или ещё чего-нибудь. Не расстались и не поругались бы лет на сто. А сто лет вроде бы люди уже и не живут. Сто лет много как-то для людей. Да и десять много. Наверное. Азирафаэль не сильно ощущает все эти числа и цифры на временной шкале, но будучи бессмертным ты привыкаешь со всем к другим летоисчеслениям в своей голове. Они могли, условно говоря, пролежать здесь в обнимку например не так долго, а по земным меркам… дня три не меньше. А ангел ну. Он не очень-то и ощущал эти самые три дня. Так разве что бока слегка подзатекли да и только. Ну так и позу можно поменять пару раз, встать, сходить куда-нибудь размяться… Перспектива быть смертным пьянит и будоражит, и в то же время вызывает жутчайшее недопонимание. А после смерти что? Ад или Рай: всё то же самое? Только ангел будет блаженно нежится на Небесах, а демон гореть заживо в Аду. Ну или не гореть, что он там заслужит за свою короткую жизнь? Если они вообще местами не поменяются за эту самую человеческую жизнь?.. От последнего Азирафаэль от чего-то аж нервно рассмеялся. Кроули сглотнул от чужой реакции и аж чуть сжался. — Ну я же говорил, что идея дурацкая… — уже было расстроено выдал он. — Да нет! Не дурацкая! — тот час очнулся из своих мыслей Азирафаэль, — я просто ну… есть куча нюансов и… всякого разного… — Ну поэтому и сказал: дурацкая, — сразу отрезал всё на корню Энтони. Ангел закатил глаза. — Мы ведь просто обсуждаем, это ни к чему не обязывает ни тебя, ни меня. Какая разница: дурацкая идея или же нет? Мне больше интересно: почему тебе кажется это столь увлекательным? Почему из всего именно это? — Экзотика для нас как не иначе, — рассмеялся истерически-нервно Кроули, сердце его снова так ускорилось, что у ангела так и отдавало по ушам это пресловутое «тук-тук-тук-тук», на что Азирафаэля лишь мягко улыбнулся и обнял Энтони покрепче. — Любовь моя, я не буду смеяться над твоими идеями сейчас. Даже лишнего слова не скажу. Я просто хочу тебя послушать: вот и всё. Кроули сглотнул. — Ну я… Он кажется со свадьбы всё ещё не отошёл. То сколько он испытывал смущения и стыда за раз его настолько перегрело, что он до сих пор был переполнен кучей противоречивых чувств, которые не пережил. И если раньше стоило чуть поднять тему, которая раньше могла его слегка смутить, то сейчас же он просто взрывался в момент, и любая эмоция заставляла его психовать по поводу и без. От того он и был молчаливым последние пару дней и просто старался правильно аккумулировать и пережить ТАКОЙ ОПЫТ БЫТЬ У ВСЕХ НА ВИДУ И ДЕМОНСТРИРОВАТЬ СВОИ ЧУВСТВА. Чувства, которые казалось бы до этого Кроули даже ангелу своему стеснялся выражать, а тут надо было перед. ВСЕМ МИРОМ практически. Ещё и лицом не ударить в грязь. Он как будто бы, не знаю, заново родился или упал только в обратном направлении, но сука жгло примерно блядь одинаково! Жаром той любви и того внимания, что его окружили в тот самый момент. Он был счастлив и горевал одновременно. Радость пронзила его сердце как стрела, и одновременно он хотел взять нож и вырезать своё сердце. Он не отошёл ещё, нет. Для него алтарь, их обмен клятвами, поздравление от всех и вся, внезапное появление Ада и Рая в самом скромном и тихом месте для Кроули — было таким ударом под дых и одновременно благословением Господа Бога (ещё и впридачу Дьявола), что Энтони казалось, что он или сошёл с ума, или всё выдумал. Ну не было всего этого, ну не могло это всё быть так. И он стоял в этих противоречивых чувствах так, будто бы целовались они на свадебной церемонии буквально только что, а не с месяц назад и его всё била тревога, что не все из гостей покинули это место и что кто-то тут до сих пор снуёт и рискует нарушить его заслуженный сука покой. Он сделал вдох, сделал выдох. Захотелось закурить. Напиться и не думать. Мать твою ни о чём не думать. Опыт, что он получил был грандиозный, оглушительный и прямо ему по голове. Если бы кто его спросил: согласился бы он на такое второй раз? Кроули бы развернул свою Бентли от Альфы Центавры тот час, упаковал ангела (разве что не привязал к сиденью) и сказал: никакой свадьбы, Азирафаэль, пока ты не умеешь блядь отказывать всем. Вот научишься, и мы сюда нахуй вернёмся, а моё сердце второй раз такого бедлама ну просто не выдержит! А вот он сидел и то был спокоен как ветер, то сходил с ума время от времени. И сожалел. Сожалел, что вообще во всё это ринулся, вошёл в эту горную реку, а та его, ни о чём не заботясь, просто нахер смела. Или не смела? Или он был тем самым воином, что сумел войти в поток и всё-таки им управлять? — Если не хочешь, можем просто помолчать, — выдал спустя пару минут Азирафаэль. Он и сам немножечко сошёл с ума после того сумбура, что им устроили ангелы и демоны. С одной стороны он был в лютом восторге, с другой он до сих пор испытывал вину в сторону своего любимого сердцем демона. Потому что как бы там свои поступки Азирафаэль не оправдывал, но всё-таки в спокойной атмосфере он прекрасно понимает, что всей своей нерешительностью, неуверенностью, безотказностью и болтливым язычком — часто делал демону больно. И порой до ужаса фатально больно. И как с этим быть, кроме как за эти дни научится с ним рядом хотя бы молчать и слушать его сердечным ритм, и не вынувать друг из друга нервы: он не ведал. Они будто бы всей этой чёртовой свадьбой подняли самую главную проблему внутри самих себя, вскололи сам фундамент. Они поторопились, как наверное торопятся в отношениях очень часто все люди. Они навешали ярлыки на свои отношения. Искали статусы, искали название тому, чем и кем они являлись. А когда вдруг внезапно это всё получили да ещё и с такой грандиозной помпезностью — в моменте было пиздец как ахуительно словно один большой взрыв! — а затем… затем ты переживаешь последствие этого самого взрыва и… Обнаруживаешь что вас это как будто бы не объединило, а просто размозжило по частям и. Вы скорее не укрепили свой союз, а разъебали его окончательно. Точнее то неправильное, что скрепили, очень мешало вам обоим наконец-то друг друга увидеть вне рамок, вне форм, созерцать само содержимое и ничего больше друг у друга не требовать. И вот вы лежали под звёздным небом вдали от всех и вся и просто заново собирались по частям с вопросом на устах: а что дальше? А дальше-то что? Что им делать двоим дальше? Ради чего это вообще всё было? Чего они хотят после всего, что пережили вместе от самих себя ли, от своих ли отношений? Просто чего? — Мы и так в последнее время только и делаем, что молчим, — прошептал в какой-то момент Кроули. — Ну видишь как замечательно. А раньше даже времени присесть спокойно не было… — слегка шутливо подметил Азирафаэль. — Не сказал бы. Было много времени отнюдь за это время, чтобы посидеть, мой милый. — Ну одно дело сидеть так, будто бы на кол сел, нервно и предвкушающе непонятно что, а другое дело спокойно. Вот спокойно, пожалуй, я за жизнь практически никогда и не сидел. Первый раз можно сказать так наконец-то сижу. Без обязанностей и обязательств. Хотя бы сейчас. Без ощущения, что я должен что-то срочно остановить или спасти, без угрозы уничтожения мира моего и твоего, внутреннего в том числе. То есть от того, что я вот так вот присел, я в данный момент ничем не жертвую, понимаешь? Не схожу с ума, что вот я трачу время, а там мир горит, а я должен… — Азирафаэль аж зажмурился, — а я просто постоянно что-то кому-то там должен. Кроули от чего-то очень понимающе провёл рукой по чужим волосам и снова вздохнул. — А когда кончится отпуск. То. Снова на кол? Теперь уже вздохнул Азирафаэль. — Ну я думаю. Мы. Могли бы что-нибудь с тобой провернуть такое… незатейливое. Аккуратненько. — Что например? — прямо поинтересовался змий. — Ввести оплачиваемые отпуска. Например. Энтони рассмеялся. — Нам и так не платят, ангел. — Вот именно! — возмутился Азирафаэль, — быть может настало время нас всех как-то поощрять… видоизменить саму суть и систему всего мироздания… — вдохновленно начал он. Кроули хмыкнул. — Ну тут… главное не переусердствовать. Всё хорошо. Когда. Кхм. В меру. — Ну. Это да. — просто выдохнул Азирафаэль и скатился больше на правый бок, прижавшись к своему возлюбленному очень аккуратно с краешку. Энтони почувствовал холодок с левой стороны. До этого ангел очень удачно прикрывал это место своим телом. Поэтому ещё где-то через одно молчаливое мгновение демон развернулся боком к нему и прижался вплотную, уткнувшись носом в ангельскую грудь. — Дует. — просто прокомментировал он. Азирафаэль поджал губки и завёл свои пальчики к чужим рыжим длинным волосам и стал наглаживать очень медленно и медитативно. Так они и пролежали ещё черт знает сколько часов, а может дней, а может… Ангел не считал. Да и стоило ли? Они оба после всего того сумасшествия и безрассудства со стороны обоих искали в тишине меж друг другом — утешения. Не в пустом и безжизненном выжигающем твою душу обоюдном молчании, нет, а именно в осознанной тишине. Когда действительно всё в общем-то понятно и без слов. А слова они скорее нарушают равновесие. Их было слишком много между ними за последние несколько лет. ОЧЕНЬ МНОГО. НАСТОЛЬКО МНОГО ЧТО… Азирафаэль тихо радуется своему счастью с мужем просто в возможности побыть с ним вот так. Посозерцать, понаслаждаться тем, что ничего не надо делать, никуда гнать, ничего срочно создавать. Вселенные их соприкоснулись совсем недавно в настолько теснейшей близости, что. Ангел просто хотел молча про себя подумать: а чего бы он хотел теперь делать дальше? Что между ними наладить, что улучшить? Как перестать друг друга бить бесконечно по уязвимым местам и прийти к какому-то компромиссу? А так как в голову пока ничего не приходило, то. Они просто гуляли и смотрели на растения, на местную природу, на особенности всех фантазий и выдумок Энтони и в общем-то наверное наконец-то познали, что такое дзен. Наверное. Азирафаэль никогда не думал, что абсолютно ничего не делать и просто смотреть, ему понравится намного больше, чем постоянно суетится по поводу и без. И вот он лежал здесь с ним и. Впервые наверное не хотелось в общем-то ничего. Конкретно в этот момент ему было всего достаточно.

***

— Мой дорогой муж… — каждый раз, когда Азирафаэль начинал это обращение в его сторону, сердце Кроули на мгновение замирало (ну уж слишком сильно демон кайфовал от того, что он теперь имеет такой особый статус), — не хочешь пройтись по какой-нибудь лесной аллее? Или можем куда-нибудь прокатиться?.. — Или может полежать так ещё… лет сто. Не меньше, — лениво зевнул Кроули в чужую грудь, ему вот лично разлепляться совсем никуда не хотелось как и идти. Хотелось замереть вот так вот в вечности, пока ощущение остаточной тревоги из него не исчезнет навсегда. — У меня уже бок затёк, — поджав губы, начал жаловаться Азирафаэль, — да и вообще, пока мы здесь, я бы с радостью всё изведал и рассмотрел. Он-таки, не дожидаясь чужого ответа, осторожно отпустил своего мужа и поднялся сначала в положение полусидя, а затем уже встал окончательно, потирая свои бока. Ангел был в белой полурастёгнутой рубашке, белых бежевых штанах, кудри его вились не привычно в настолько хаотичной последовательности, что пришлось ещё какое-то время принимать их руками обратно. Над горизонтом высилось первое светило, второе ещё только-только восходило и было значительно меньше первого. Азирафаэль начал подтягиваться из стороны в сторону, а Кроули, ощутив как его тепло так незаметно ускользнуло из-под его рук, тотчас съежился лёжа на пледу. — Ну вот куда ты? Ну так ведь хорошо было то, ну! — Ты меня столько лет сюда зазывал! И что теперь?! — выставил руки в боки ангел, — полежать я и на Земле могу! — Право, любовь моя, лежать в системе Альфы Центавра — это особое удовольствие. Особенно для меня. Её создателя. — Я хочу погулять. Пройтись куда-нибудь. Может даже… — он прикусил губу… — полетать. — Полетать? — вздёрнул чуть изумлённо бровь вверх Энтони, он уже с достаточно недовольным выражением лица соскребал себя с земли, чтобы принять хотя бы около сидячее положение. — Ну… да… — неловко повёл плечом Азирафаэль, — хоть эм. Разомнусь… не знаю. Как в старые добрые… а то что ж. Нам крылья только для битвы меж друг другом нужны, что ли? Да и это не Земля. Не нужно прятать так много искажений. Никто не увидит нас. А тут ну. Такое раздолье… — вдохновенно произнёс это ангел. — Н-да, — цокнул Энтони, — в общем-то делай, что хочешь, хоть голым бегай, как не иначе. — Значит у тебя всё это время был свой… личный Эдем вдали от всех, а, Кроули? — подмигнул ему слегка Азирафаэль. — Ну какой это Эдем, ангел? Здесь только фикусы, кхм, и живут, остальное на «добром слове» держится. Дыхни не так и. Всё. Атмосфера для жизни не подходящая. — Но нам же. Нормально. — Ну потому что у нас с тобой «особые полномочия», человек бы не выжил, если не знаю. Не превратить его в фикус. Азирафаэль от чего аж рассмеялся. — Ну видишь. Значит только ты и я. И твоя планета. Ну и фикусы. — И, кхм, Рай, Ад, которые теперь в курсах, что я здесь… «нафантазировал», имеющие полный доступ к тому, что здесь теперь есть. — Ну никто же и не против, в общем-то. — До поры до времени, — поднялся наконец-то с земли окончательно Кроули. После чего и сам стал тянуться. Он был в чёрной джинсовой куртке и штанах. Правда ботинок на нём не было, он ступил на сине-малиновую траву абсолютнейше голыми ступнями и та была нежнее шёлка. — Мы всегда можем договориться, тебе ли не знать, душа моя, в конце концов у нас всё ещё есть желание. Энтони резко сдвинул брови. — Если бы я и тратил его, то лучше на что-нибудь настолько грандиозное, что мы не смогли бы вдвоём без помощи провернуть никогда. Азирафаэль невзначай рассмеялся, прикрыв неловко ладошкой рот. — В таком случае, Энтони, учитывая твою суетливость: мы не используем это желание никогда. — Вся жизнь на подумать, уж однажды-то, но я точно определюсь, — натянул он очки на глаза, всмотревшись в два солнца. — Вдруг за век все снова переругаются, а у нас как бы. Туз в рукаве. Всегда полезно, тебе так не кажется? — Ну вот я и говорю: оставишь на чёрный день, который скорее всего не случится, а значит и желание мы не используем, ну или само желание будет заключатся в том, чтобы этот самый чёрный день наконец случился, и мы его с облегчением на сердце использовали. — Ты можешь так не душить с утра пораньше, а? — цокнул Кроули. — Раз я встал, можно и о чём-то более прекрасном что ли поговорить, погоду обсудить, я не знаю… Ангел уже думал вставить что-нибудь в своём стиле, но в итоге прикусил себе язык. — Небо красивое, — как ни в чём ни бывало выдал в итоге он. — Угум, — только и выдал Энтони и ещё пару минут стоял и просто с наслаждением вслушивался в тишину, затем в шум ветра, листьев в соседнем лесу, взглядом зачем-то посчитал пару самоцветных камней, что чуть повисли в воздухе над землёй. Затем всмотрелся в реку в воздухе, что закручивалась спиралями и текла вверх словно водопад до самого верхнего островка и, выдохнув, произнёс: — Ну что пойдём куда-нибудь освежимся? Плед только возьмём с собой, чтобы можно было где-нибудь… прилечь? Энтони облизал зубы за губами. Все его гулянки здесь заканчивались тем, что он находил новый необычный пейзаж и укладывался перед ним пялясь в небо. Длилось это конечно не очень долго, так как он в большинстве случаев очень и очень быстро вырубался. И он действительно был ужасно благодарен Азирафаэлю сейчас за то, что тот его в такие моменты не трогал. Не шебуршал, не будил и не дёргал. Занимался чем-то своим. Книжку почитывал, сообразил им импровизированный домик, в котором расположилась небольшая кухонька, гостиная и спальня. Но. Им обоим было намного интереснее находится, где угодно только не в этом доме. Это скорее было так. Для приличия. В конце концов здесь выпадали и странные осадки в виде сине-фиолетовых камней и какие-то флуоресцентные-зелёно-лимонные дожди (между прочим в ночи это выглядело просто потрясающе!). Ну и в общем-то единственное, конечно, в чём реально время от времени нуждался Азирафаэль это было вовремя налитое в его бокал красное вино и еда, подходящие под его эмоциональное состояние. Еда, которую буквально приходилось выдумывать на ходу или брать из того, что они как бы «брали с собой про запас с некоторыми нюансами, что оно не портится и так далее…». Ну можно же раз в сто лет позволить себе такую роскошь?! Использовать чудеса по полной на планете, на которой даже нельзя… кхм. Дышать обычными человеческими лёгкими? Что уж говорить о еде… А без еды… без еды и жизнь не мила. Думал время от времени Азирафаэль, всматриваясь в розоватые облака, что сверкали ярко-алло-малиновыми молниями в виде ромбиков и квадратиков и ещё каких-то фигур, которые порой на небе вырисовывали целые мандалы как не иначе. Ну вот как под такое не выпить бокальчик другой какого-нибудь Clos de Tart Grand Cru, а затем тотчас закусить хорошим выдержанным сыром, в виде гауды, фиоре сардо или гран падано. Что уж говорить о сыре с голубой плесенью, а о диче к такому эстетическому созерцанию? Ну не мог Азирафаэль воспринимать красивое без еды! Не мог! Нет, ну конечно он многое мог. Да, безусловно. И насладиться их близостью с Кроули без всего этого и книжку в своё удовольствие почитать. На траву с интересом смотреть. Слушать ветер. Мог. Да. Музыку леса. Рассматривать цвета заката и рассвета, но. Вот он кладёт на язык хорошую сырокопчёную баранинку и всё вот это вот ну как будто бы усиливается для него в сто раз, если не в тысячу по ощущению. Чётче запоминается или. Ангел просто так самовыражался через вкусовые рецепторы в этом мире. Чувства свои так выражал этому миру. Энтони бывало мог часами слушать одну и туже музыку и лежал с настолько довольным выражением лица, в то время как Азирафаэль ощущал примерно что-то такое же на пике, только когда тщательно, медленно и медитативно прожёвывал каждый поглощенный кусочек еды и «вслушивался» в тот вкус, который он ощущал. Раньше ангел был не разборчив в еде. Ему просто нравился вкус, и он на него набрасывался. Не важно было: горькое, солёное, сладкое, кислое ли. Главное, чтобы оно было вкусное. Тонкости какие-то Азирафаэль не очень-то смаковал, ему просто что-то понравилось, и он зацикливался на этом чём-то, застревая на одном конкретном блюде вплоть до той ситуации в 1793 году в Париже, когда ангел был готов пожертвовать всем ради конкретного вкуса блинчиков. Всё было не важно, всё меркло рядом по сравнению с этими самыми чёртовыми блинами. Потому что вкуса в жизни Азирафаэля было настолько мало и ограничено, что его внутренний крик мог спасти только один единственный ресторан на планете Земля. Ангел вздыхает. Быть может и с Кроули он однажды зациклился точно так же? Изголодался и окончательно с ним сошёл с ума? Энтони где-то на периферии чужого сознания наконец-то подсаживается рядом с чужими мыслями и протягивает своему мужу красивую расписную тарелку с изящными пионами и золотыми завитками, на которой лежит блаженный аккуратно порезанный стейк рибай средней прожарки. Ангел смотрит на него как на дар никак не иначе Небесный. Откуда его достал демон: Азирафаэль не ведает, только чувствует как, кажется, ещё чуть-чуть и у него явно закапает слюна от запаха, от подачи, от желания наконец вкусить. А затем. Его муж разливает им молча по той самой бутылке нужного Азирафаэлю красного вина. Будто бы всю ту фантазию, что представлял в своей голове ангел, всё это время он транслировал прямиком Кроули в голову. Рядом лежит нужный сыр, нужная баранинка, не хватает разве что ещё какого-нибудь внезапно возникшего фондю для изыска и. Ангел просто накалывает на изящную вилку с лепниной виноградной лозы свой кусочек драгоценного стейка и медленно, как и полагается это делать: с наслаждением его прожёвывает, прикрывая глаза. Господи. Думает Азирафаэль. Господи неужели он дожил до собственного Рая, перенесённого наконец уже из его извечно изрезанной головушки на реальность, когда они просто наслаждаются этой чёртовой жизнью и больше ничего друг от друга не ждут. Не торопятся и не требуют. Энтони чуть приподнимает бокал: Азирафаэль протягивает свой. Звон сквозь тишину. В честь кого и чего был поднят этот тост это сейчас не важно. Демон улыбается какой-то своей сакральной улыбкой, Азирафаэль, кажется даже подмигивает, после ангел от чего-то краснеет аж до самого естества. Отпивает вино. Звонко смеётся. Он не понимает, что с ними происходит сейчас. Они либо уже сошли с ума, либо сходят вдвоём потихоньку. Не бывает вот так. Так спокойно. Так тихо. Так правильно. Так не бывает. Это не их реальность, нет. Завтра что-то случится, или через час, или буквально через минуту. А он сидит сейчас отпивает вино и беззаботно посмеивается время от времени, краснеет, невзначай крутит кольцо большим пальцем на руке. И не верит. Просто не верит, что это их реальность. Что не нужно больше никуда бежать, проливать бессчетное количество слёз по своим фатальным ошибкам. Что. Можно вот так вот с ним. Тихо, молча. Провести пальцами по плечу демона и не видеть как тот резко закрывается, сторонится или одёргивается. Быть может разве что до сих пор стесняется, перехватывает руку ангела и целует, всматриваясь своим янтарным в серо-голубой. От чего в итоге Азирафаэль заливается ещё больше краской. А сердце отплясывает кульбиты, играет свою особую музыку в ритме, отдаваясь по ушам. Их движения все абсолютно сейчас неловкое. Не напряжные. Аккуратные. Если кто-то вдруг передавит: они тотчас разбегутся по разным углам. Торопиться пожалуй уже больше некуда. Некуда торопиться. Думает Азирафаэль время от времени. Что бывает невзначай так приблизится, поцелует своего мужа в щёку, а затем сердце так расходится, что. Больше как бы и не хочется. Дальше не хочется. Ему уже как-то уж слишком много и хорошо. И он смакует это. Как ту же баранинку солоновато-нежнейшую на своём языке, или насыщенный резкий оттенок вкуса сыра грано падано, смакует словно сливочный камамбер эту их близость. Или бри с голубой плесенью, что жжёться на его языке, словно взрывающиеся пузырьки газа в шампанском марки Dom Perignon. И стоит вот буквально о чём-то таком задуматься, ну вот невзначай размечтаться, как после вина они открывают шампанское. Из этой коллекции у них есть Vintage, Rose Vintage и конечно же Luminous. Кроули разливает последнее. Самое желанное сейчас для Азирафаэля. Потому что буквально на днях у него мелькала мысль, что он был бы не прочь раствориться в каком-нибудь послевкусие с оттенками цедры апельсина, а затем словно птицей улететь в аромат груши, белых цветов, каких-то бесконечных виноградных полей и абрикоса. И. Первый минуты он просто вдыхает. Смотрит на этот сюрреалистический пейзаж с перевернутыми вверх тормашками ёлками с бирюзовыми лимонами, что так удачно свисали с клочка земли, который просто свободно парил по небу и, выдохнув: делает первый глоток.

***

— Как думаешь, а чисто гипотетически здесь бы могли быть ещё и животные, насекомые там какие-то? Что-то ещё кроме растений? — Мне почём знать? Я когда это создавал, я не очень-то думал о каких-то там живых организмах и существах. Мне просто понравились некоторые растения, я понял принцип создания и натыкал. Вот и всё — Ну подожди-ка, — хмурится всё задумчиво и весьма озадаченно Азирафаэль, — здесь же должна быть какая-никакая, но экосистема, атмосфера и прочее, что там насчёт циклов по типу смены сезонов года и так далее? Озоновый слой как никак. — Экосистема? — от чего-то аж рассмеялся Кроули, — ну… скажем так, ангел, здесь всё держится. Кхм. На «добром слове». Понимаешь, это я всё… ну грубыми мазками, насколько хватило фантазии. Никто не проверял, потом суматоха началась, а потом и сам знаешь что. — Демон аж слегка прикусил язык, — ну не планета это, Азирафаэль, понимаешь даже? Так… эскиз. Не более. — Но как работает то, а! Как функционирует! — Я же говорю, — хмыкнул он, — на добром слове держится, — протянул змий тонкий и изящный бокал с шампанским, Азирафаэль протянул свой. Раздался звон. Оба сидели в тишине какое-то время. — Слушай, а если бы тебе выдали соответствующие полномочия… — начал было ангел, Энтони аж резко нахмурился, — ну в смысле, эм… неловко залепетал Азирафаэль, — полное разрешение на трансформацию этого места так, как нравится только и только тебе, но ты как бы остаёшься демоном, но делаешь что хочешь здесь и как хочешь, и оставляешь это себе, ты бы… согласился? Кроули поджал губки, затем отпил немного шампанского. — Да я и так могу всё, что захочу. Здесь. — Не скажи: ты сам мне говорил, что вы демоны можете всё только, пока это нравится Дьяволу, а в общем-то в обычной жизни вы точно так же связаны по рукам как и мы, только несколько иначе. — Ну. Наверное. Если. Я. Скажем. Кхм. Сдвину горы на планете, здесь. Возможно за такое чудо мне немножечко и прилетит, или вмешаюсь во внутренние структуры как-то глобально, хотя я не сказал бы, что это сильно повлияет на Землю. Но я смутно припоминаю про существование всех этих циклов галактического масштаба, и, что в каждой планете и звезде закодировано ДНК каждого вида и находятся всякие резервные штуки на случай полного разрыва реальности, поэтому, наверное, просто так я не смог бы тут что-то видоизменять. Из-за масштабов самих по себе чудес. Эта планета всё-таки как-никак в три раза больше Земли, Азирафаэль, — ухмыльнулся Кроули. — Так хотел бы или нет? Энтони снова надолго задумался. — Да, не знаю, — пожал он плечами, — меня и так в общем-то всё устраивает. Что тут ещё вершить. Одному не так уж и интересно всё это дело. Право. — А если вдвоём? — Что вдвоём? — не понял намёка демон. — Ну… эм… — снова начал неловко Азирафаэль, — ты придумываешь всякое разное, а я чутка корректирую это в рамках… «дозволенного». В смысле. Кхм. Ну. Чтобы. Без… излишних противоречий меж собой, чтобы одно не взаимоуничтожало другое и гармонично сосуществовало со всем. Так сказать, грубая огранка доведённая до кристально чистой отполированной поверхности, но не потерявшая своей индивидуальности… Энтони снова хорошенько так аж нахмурился, аж прищурился слегонца. — Это ты на что-то так усиленно намекаешь мне, ангел? — Всё пытался демон строить из себя дурочка, всё старался как-то избежать всех этих ангельских тем и той жизни, от которой однажды вполне себе сознательно так отказался. — Мы могли бы построить здесь с тобой свой собственный мир, мой дорогой муж, такой, какой нравится только нам! — почему-то выпалил на одном дыхании ангел, будто бы если сейчас не скажет, то потом уже и возможности в общем-то и не предоставится. Энтони после такого замолк. И замолк на очень долго. Вокруг них буквально кристаллизовалась идеальная тишина, камни разве что потрескивали, сталкиваясь в воздухе друг с другой время от времени. Он не стал спорить, не стал пререкаться, отшучиваться даже не стал, кричать или ругаться. Он будто бы снова стоял как тогда с ним в лавке, перед этим тупым злосчастным поцелуем после предложения Азирафаэля забрать его на небо и сделать ангелом, и пытался развидеть всю эту дурацкую сука сцену. Но сколько бы он её не смаргивал: она перед ним никуда не исчезала. Вот ангел стоит перед ним. Предлагает нечто великолепное и грандиозное, и, честно говоря, Энтони ни разу за всё количество лет не задумается за все эти года, а действительно ли предложение это было настолько оскорбительным и дурацким в его сторону, что именно зарешало и унизило его в тот самый момент? Что надломило, что повело его тогда не в ту сторону? Насколько колоссальное разочарование, бесконечный побег от самого себя и извечное отрицание того, что было, но у него забрали — насиловало и избивало его упрямую голову ежесекундно? Чего он лишился тогда? Что не оплакал? Зачем так страстно всё мечтал сбежать от всех и вся со своим ангелом конкретно сюда. В место, где однажды так и не были реализованы все его мечты. Грубым эскизом остались они все разбросаны тут. Ревностно спрятаны ото всех. Похоронены. Прямо здесь. На кладбище его мечт. Надежд ли. Веры в самое лучшее. Кладбище. Ни фантазии, ни воображении. Ни иного мира. Здесь нет. Это было кладбище. Кладбище того себя, что осталось после его Падения. И вот они ходили, гуляли по всему этому кладбищу, и Энтони вроде бы должен был испытать наконец покой. Внутри самого себя. Угомониться. Отпустить. Признать, что всё, чего он хотел сбылось. Всё и даже больше. Просить ещё даже ну как-то до ужаса глупо, всё ведь хорошо наконец-то у всех. В ангельских законах что-то сдвинулось, их отпустили погулять на сто лет. Свадьбу даже сыграли на… «его планете». Кхм. Правда стыд пронзает его до глубины души, когда что-то в мире Господа он называет «своим». До сих пор. Рука скользит по мягкой шелковистой розовой траве. Да. По его кладбищу не сбывшихся надежд и мечт, и ему страшно. Ему до ужаса страшно, что спустя столько лет, кажется того, что ему уже дали — это настолько блядь мало по сравнению с тем, что он оставил когда-то давно здесь. Что отдал за свою Свободу Слова, когда-то. Этого так непомерно МАЛО. От чего он просто сейчас сидит и задыхается наедине с теми мыслями, что на него внезапно так нахлынули из подлинного мрака его сознания. Азирафаэль осторожно кладёт руку поверх чужой. Очень осторожно. Всматриваясь в настолько лютую бездну, что проскакивает в глазах его мужа за это мгновение, что ему хочется забрать все слова обратно. Отмотать время назад и извиниться. Промолчать. Заткнуть себе рот, но. Он не может. Он уже открыл. Ящик пандоры или что там было у змия. Тронул его сердце снова там, где трогать было никому и никогда нельзя, и. Кроули тотчас вырывает руку из его руки и дёргается резко в сторону. — Никогда мне больше не предлагай такое! — выкрикивает он. Резко, броско. Чрезмерно затравленно. Будто бы и вовсе не своим голосом. И сам не понимает себя. Мысли спутаны. Всё спутанно. А земля как будто бы плывёт перед его глазами. Переворачивается на мгновение. И он резко зажмуривается от всего этого мира. Резко зажмуривается от самого себя. Он не хочет всё это видеть. Он не хочет ничего больше хотеть. Всё чего он «хотел» — он получил. Да и того уже слишком много. Дальше требовать глупо, да даже представлять. Глупо. Глупо. Глупо. ГЛУПО!!! Так проходит ещё одна небольшая вечность, пока демон мучается наедине со своими эмоциями, чувствами, мыслями, пока снова не убивает и не сажает на цепь в подвал кого-то, кто впервые за столько лет снова подаёт в нём голос, кто рыдает, плачет и кричит, но кому никогда нельзя видеть свет Божий, не позволено, он под арестом, примерно до… скончания этих веков, или пока душа Энтони Дж Кроули не расщепиться. И он этого кого-то внутри себя на волю и на свет больше не выпустит никогда. Слишком дорого ему обошлась Его Свобода. Энтони не хочет больше раниться аж настолько. Даже тогда. Даже тогда, в лавке, он отказался от любви всей своей жизни, ради того, чтобы быть тем, кем он является. Отказался. Он от многого отказался. И если Азирафаэль, несмотря на его отказ и выбор в пользу себя: действительно вернулся, то это всего лишь случайность, убеждает себя Энтони Дж Кроули, и то, что ему после первого Апокалипсиса вернули его Любимую Бентли — это тоже случайность, и свадьба, и 100 лет отпуска, и передел всего и вся — это случайность. Понимаете? Это не закономерность. Здесь нет связи и логики. Это мать его фортуна. Ему просто повезло. Но, как говорится: бог дал, бог забрал. Сегодня у Неё хорошее настроение, завтра плохое. Как и у Дьявола, у того вообще семь пятниц на неделе. Потому и желание своё Кроули бережёт на тот самый чёрный день, когда вся эта чёртова удача его больше уже не спасёт! Азирафаэль поджимает губы. Трапеза с шампанским испорчена, что ж. Бокал отброшен куда-то в сторону ярко-малиновых кустов, где листья почему-то в форме скруглённых квадратиков, а кое-где и аккуратных равнобедренных треугольничков. Он хотел бы что-то сказать сейчас приободряющее, извиниться или быть может даже утешить, но. Перед ним встал свой собственный страх сделать ещё хуже, чем было до этого. Потому что с Кроули, ему казалось, он делал так постоянно. Ткнул не туда, выдал что-то несуразное и вот пожалуйста, они здесь: в этой самой злополучной точке. Вроде бы счастливы друг с другом, но. По какой-то причине до сих пор разбиты. Разбиты где-то там. В самом Основании, до куда никогда не дотянуться рукой. Не погладить, да даже не поцеловать. Тебя не то что не пустят, а ещё на полпути развернут и ударят в ответ от собственной невыносимой внутренней боли. Которую ты абсолютнейше случайно всколыхнул, пытаясь узнать друг друга получше. Понять, что прячет за собой чужая душа. И потому Азирафаэль, честно признаться, даже боялся сейчас дышать как-то не так. Двигаться. Мыслить. Всё ему казалось не правильном, вплоть до того, а позволено ли ему вообще такому существовать рядом с Таким? — Прости. — Сухо и тихо выдал в какой-то момент Кроули, чтобы уже не тянуть эту зловонную паузу, словно жвачку без вкуса, которую ты тянешь меж зубов уже какую-то нескончаемую вечность от собственного внутреннего нервоза, чтобы в рот не совать, что «покрепче». Азирафаэль вздохнул. — Это ты прости меня. Я не хотел. Что б так. Прости меня пожалуйста. Энтони бросает на него взгляд. Быстрый такой. Проверяющий. То ли на безопасность, то ли на сочувствие. Нервный такой взгляд. И хочется сменить тему. Резко. Притвориться, что между ними сейчас ничего такого не было. Притвориться, что не задело, что не больно, что. В общем-то ещё одна похоронная эпитафия, и можно снова закрыть глаза на это чёртово место, но вместо этого он сжимает зубы и сквозь них произносит: — Это не значит, что я не хотел бы. Но. Я просто не в состоянии себе такого позволить. Ладно? Звучит это конечно больше как претензия, причём лично в сторону ангела, будто бы у них до этого был какой-то безумно длинный спор, где у Азирафаэля была конкретная позиция и вот ему внезапно бросают такой вот эмоциональный и резкий выпад. Светловолосый лишь слегка приподнимает брови от этого. — Мне можно спрашивать или не стоит? — Что спрашивать? — дёргается Энтони на чужие расспросы. И вновь очень и очень резко. Он будто бы ищет возможность выплеснуть всю ту внутреннюю агрессию, что копил у себя в сердце годами. Злость на самого себя, что жутчайше не переваривал, он так жаждал от неё избавиться здесь и сейчас. Только бы найти тот самый повод на чём он мог бы сейчас сорваться! Азирафаэль взглянул на него ещё раз. Очень внимательно на него взглянул. С ног до головы оглядел и. Увидел: перед ним сейчас сидел не Энтони Дж Кроули, не его демон, нет. И даже не его муж. Перед ним сидела ЕГО БОЛЬ. Сидела и сверлила Азирафаэля взглядом во все горящие алой ненавистью глаза. С желанием причинить кому-то такую же боль в ответ. Избавиться от неё, бросить в кого-нибудь, словно мяч. Камень какой-нибудь, передать эстафету следующему. Желание кого-нибудь полоснуть так же, как полоснули её носителя, чтобы облегчить тот нарыв, что ангел нечаянно задел. Не вылечить, нет. Только лишь сделать кому-то рядом больнее, чтобы утешить себя, что у меня в общем-то болит хотя бы не так сильно, как у тебя. Вот и всё, чего хотела Эта Чужая Боль от Азирафаэля. Он сглотнул. Раниться он больше не собирался об это, ранить в ответ тоже. Но тот замкнутый круг, в котором они застревали время от времени, нужно было уже как-то размыкать и искать абсолютно другое решение. — Энтони. Я знаю, что то, что я тронул в тебе сейчас, трогать было нельзя. Поэтому давай я не буду просто туда больше лезть, чтобы тебя лишний раз не провоцировать, ладно? Я не хотел тебя здесь злить. — Я не злюсь. — Твёрдо как сталь ответил Кроули больше из вредности, чем из реального положения дел. Потому что любое признание чувств, кроме похуизма, его ужасно сейчас оскорбляло. То что ему оказывается всё ещё не плевать. Сука. Спустя столько блядь лет! — Хорошо, — не стал спорить Азирафаэль, — в таком случае, давай просто поговорим о чём-то другом, что не доставляет сейчас тебе такого дискомфорта? — Предлагаешь просто закрыть на это глаза? — Нет, не закрыть. Отложить до тех пор, пока ты сам не захочешь об этом поговорить. Если вообще захочешь. — Звучит как упрёк, — подтянул ноги к себе демон. Сердце уже так не горело, горло, что сковало до этого чем-то непомерно тяжёлым, начало потихонечку отпускать. Но душа ныла, ныла, как если бы кто-то хорошенько её кольнул, разрезал, и место незапаеных швов всё чесалось и чесалось, и ты уже не знал, как так себя вывернуть, чтобы оно заглохло. Прекратилось. Отпустило. То ли нож вонзить и распороть всё окончательно, то ли перетерпеть и оставить так, как есть? Энтони не ведал, почему такая тупая тема сводила его сейчас с ума. Такая давняя, такая залежалая, такая настолько отдалённая от него все эти шесть тысяч лет, валяющаяся на краю сраной галактики. И он сидел и нервно ковырял дёрн возле их серого пушистого пледа с рисунком облаков. — Любовь моя, я вообще от тебя сейчас ничего не требую, мы приехали сюда наслаждаться в первую очередь компанией друг друга. Этим местом. Сменить обстановку в конце-то концов… — очень тщательно подбирал сейчас каждую фразу ангел. — Но я как обычно всё испортил, да? — цокнул змий, опустив окончательно взгляд в землю, ему было стыдно смотреть своему мужу в глаза. И он не знал почему. Просто до ужаса стыдно за себя, за свои реакции, просто за то, каким он когда-либо был. За само своё существование такого рядом с Таким. Азирафаэль поджал осторожно губки. — Ну почему сразу ты. Я ведь первый начал. Значит, я всё и испортил. Энтони хмыкнул и покачал головой. — Вот вечно ты берёшь всю вину на себя, ангел. — Ну а что такого-то? В ссоре виноваты оба. Половина вины моя. — А может вообще никто из нас не виноват, может оно само так случилось? — Может. — тихо выдал ангел и уставился куда-то вдаль, чуть приблизив свою руку к чужой, но так той и не коснувшись. Касаться сейчас было нельзя. Никто его не приглашал. Но хотелось хотя бы быть просто рядом. Хотя бы разделить с родной душой ту боль, что настигла их обоих в этот самый момент. Но больше всего, конечно же, Энтони, (подумал Азирафаэль, себя он как обычно в расчёт не брал) злость которого медленно, но верно утихала, сменяясь глубинной меланхоличной молчаливой печалью. Азирафаэль не видел этого, но он почувствовал. Ощутил прямо-таки всем своим существом, как в чужом сердце хлынул дождь. Мокрая слякоть окатила его супруга с ног до головы, холод настиг самое уязвимое в Кроули место и боль, потихоньку заледенев, начала того отпускать. Они сидели вдвоём, но настолько порознь, что в какой-то момент даже три солнца, не могли дать того тепла, в коем так сейчас нуждался Азирафаэль после всей той фигни по ему мнению, что он наговорил Энтони. Температура на планете на удивление была очень похожа на Земную в сезоне между весной и летом. Всё вокруг то цвело, то благоухало, но при этом, существовали такие растения, которые этот странный сезон воспринимали как осень и плодоносили, как те странные фиолетовые лимоны (Азирафаэль, честно говоря, насчитал около семи разных сортов всевозможного размера, формы и цвета), или квадратные яблоки синие снаружи, розовые внутри. С идеальными квадратными семечками. Пробовать всё это Азирафаэль так и не решился, да и Кроули очень ненавязчиво намекнул, что скорее всего здесь всё очень красиво, но абсолютнейше не съедобно, если вообще. Не ядовито. Поэтому он бы не советовал рисковать, потому что что такое съедобное, а что такое несъедобное, да и вообще вкус — Энтони, когда всё это создавал, ещё не знал, — поэтому всё окружающее своим видом так и манило, чтобы его потрогали, потискали, пожмякали, отведали казалось бы на вкус, но. Всё это была обманка. Декорация и не более. Энтони часто бывало рассказывал Азирафаэлю, что он хотел от того или иного растения, часами мог раскладывать о механике воды, огня, как работает материя в пространстве на его планете, и почему здесь повсюду фикусы. И что означает цвет каждого растения для него. И что лимоны он, честно говоря, подсмотрел с Земли, и много чего он подсмотрел и модернизировал под свой вкус и цвет, как говорится, но. Он не имел ни малейшего тогда представления, что с чем состыкуется и зачем. Ему просто понравилось: он добавил. Он вообще часто так делал по жизни. Вот что-то ему понравилось на Земле: притащил в какой-нибудь тайничок, пещерку, домик на отшибе, в своё тайное пристанище. Функциональность Кроули никогда не заботила, даже когда у него была квартира, он просто подсмотрел, что у людей есть холодильники, а как они там работают было не важно. Энтони просто подумал «ну он должен как-то холодить» и «как-то» тот у демона действительно холодил. И на тот момент Кроули искренне думал, что в таких штуках еда никогда не портится. Нет, ну, наверное, портится, но судя по описаниям людей «без холодильника» и «с» — он сделал вывод: тот продлевал жизнь в себе чуть ли не до бесконечности. Фантазия у демона была всегда колоссальная и вот. Лично в его холодильнике еда действительно могла стоять вечность и всегда быть свежей как в первый день своего производства. Поэтому в какой-то степени, наверное, рассказывая всё это Азирафаэлю, внутренне он искренне сожалел, что не знал тогда, что такое «съедобность», быть может они бы уже здесь и сейчас готовили изыски из всего, что их окружало. Изменить конечно же структуру каждого объекта они могли, но это было не то же самое как «естественность», которую Энтони, честно говоря, так сильно уважал на Земле. В сравнении с Землёй, его планета казалось скорее хламом, чем вообще была достойна такого звания. Потому что чем дольше он по ней ходил, тем больше понимал, что это просто набор кучи его несбывшихся надежд, ожиданий и планов. Идей, которые так и не были реализованы до конца. А быть может. Энтони ничего не хотел здесь видоизменять и делать съедобным, потому что в какой-то степени он боялся окончательно потерять того себя. Того, кто впервые это всё создал. Времени было так мало. На всё это. Но он вот как-то ведь умудрился сляпать что-то аж вот ТАКОЕ. Оно даже как-то функционировало всё это время, не смотря на свою профнепригодность. Не сгорело. Не окислилось. Удивительнейшим образом не издохло от радиации. И Энтони не знает, почему это так. В голове он всегда держал фокус: вот я однажды туда приеду и там всё так же. Молодо да зелено. Всё так же. Мир может сгореть, случится Апокалипсис, затем Армагеддон, Бентли его может сгореть. Ангел уйти навсегда, но здесь. Здесь должно и будет так, как он оставил это когда-то. Да, обязательно. Даже если он не доживёт до этого момента, то кто-нибудь другой, когда найдёт это место, оно будет таким, каким демон его когда-то давным-давно оставил. Вынужден был. Оставить. Да. Много-много лет назад. Откуда у Кроули была такая непостижимая вера в это? Он и сам не знал. Не знал. Для него это было очевидно как то, что небо на Земле голубое, а вода — мокрая. Это была его аксиома, он без этого ну просто блядь не существовал. Это была его основа Основ. Что он прятал от всех годами. И даже если бы сгорело в нем всё и душа его расщепилась на части, он бы не умер, пока существует это самое место. То, где однажды он почувствовал себя настолько непостижимо свободным, как наверное не чувствовал нигде и никогда. Даже, когда вспыхнула Вселенная — это было не так круто, как то, что он вытворял здесь, пока не отвлёкся на это чёртово Восстание. Как знать быть может ещё пару штрихов и… Кроули глубоко вздохнул. Глубоко аж до самой своей Сути. Азирафаэль обеспокоенно повернулся в его сторону. — Красиво здесь, тебе так не кажется?… — пытался змий нащупать в этом вопросе того себя, того, кого был вынужден оставить много и много лет назад, а быть может просто выбросить однажды (последняя мысль делала демону до безумия больно, отчего его глаза резко и пристыженно опустились вниз и забегали по шелковистой розовой траве). Ангел разлепил свои губы, что слегка обветрились от его общего тревожного состояния. В голове кипел целый шквал из тысячи тысяч мыслей, но в итоге всё, что Азирафаэль смог, так это сердечно выдохнуть: — Очень. Слово это было безумно коротким, в отличие от той тирады, поэмы и одновременно целой книги, что мог бы сказать и написать об этом месте Азирафаэль. И ему казалось, что это выглядело ужасно не аккуратно. Это его настолько простое и обычное слово. Они будто бы куда-то торопились и бежали, и его вдруг остановили и спросили: «ну чё как тебе?» И он, не думая, бросил вот это. Энтони поджал губы. — Но с Землёй, конечно же, не сравниться? — как-то даже усмехнувшись, поинтересовался он. Азирафаэль слегка опешил. Сощурился. — Ну да. Конечно. Я такого как здесь никогда не видел, это так… Завораживающе. Энтони аж на него посмотрел в этот момент. Они, кажется, сейчас совсем друг друга не поняли. — Ну в смысле. Земля ведь лучше, не правда ли? Тут так: камешки попинать на один разок и в общем-то всё. Азирафаэль засмотрелся в суетливый жёлтый, что выжигал его насквозь. Жёлтый, что искал в серо-голубом то ли опоры, то ли поддержки. То ли ножа прямо по сердцу под рёбра. Сверлил своим иссохшим разочарованным взглядом, который в глубине души так сильно, яро и страстно мечтал, чтобы его снова в нём наконец зажгли. Ангел открыл аж рот от возмущения. Он и сам не понял, что именно на него нахлынуло в этот самый момент, но он встал и, раскинув широко руки в стороны, произнёс: — Да это лучшее, что я вообще когда-либо видел, Кроули, хотя бы по той причине, что такое было бы невозможно на Земле! Теперь уже опешил демон. Он аж слегка смаргнул для убедительности, что ему это всё не привиделось. — Но какой толк от этой красоты, если она абсолютно не практична, ангел? Просто ей Любоваться и всё? — Ну цветами же любуются? А небом? А звёздами? Что в этом плохого?! — Но они хотя бы полезны. В отличие. От. Этого. — бросил камень, валяющийся под ногами, демон, тот отскочил от земли и взмыл в небеса. — А от картин какой толк, Кроули? На них тоже можно только смотреть. А в фильмах, а в сериалах? А в книгах, в конце-то концов? Не все научные и биографические, очень много фантастики и развлекательной литературы, почему на твою планету нельзя просто смотреть и наслаждаться тем, как она изумительно устроена и выглядит? Учитывая, что ты всё равно не собирался на ней жить и кого-либо сюда приглашать, ты просто рисовал свою картину такой, какой она тебе нравилась, почему она вообще должна быть какой-либо для кого-либо?! Она просто есть и это вся её ценность. То, как ты через неё себя выразил! Сказал как отрезал Азирафаэль. Демон взглянул на него как-то по-новому, но как, Кроули пока не понимал. Он вроде бы и улавливал, к чему клонит Азирафаэль, вроде бы щупал, но. Те стены, что он настроил за долгие века отказа от всего «ангельского», не давали ему прорваться к тому, каким он на самом деле являлся. За всеми этими играми в чёрно-белое. К самой основе самого себя. Он будто бы не мог до туда достать. Будто бы стать снова собой полноценным — равнялось признать свою неправоту, оставить Ад и вернуться в качестве ангела обратно на Небо. И через это Кроули переступить не мог. А другого пути как вернуть того себя — он не ведал. И. Это противоречие сводило его в моменте с ума. Он хотел. Хотел. Как же он до безумия хотел снова коснуться того себя, но как будто бы он предавал в этот момент другого себя. Кем стал. Себя, кто выгрызал свою любовь и свободу всю свою сознательную жизнь. Того бравого воина, что сторожил все сокровища, кто научился после Падения наконец-то себя защищать. И его разрывало на части. Он боялся, что если разрешит себе снова «так» мечтать, снова видеть мир теми глазами, то тот он, тотчас предаст того демона, которым Энтони стал, той личностью, что он взрастил. Что таким образом он просто обесценит и выбросит весь свой путь в шесть тысяч лет, что он прошёл. Что означало для него неминуемое поражение перед теми идеалами, что он выстраивал в себе всю свою сознательную сука жизнь. И потому он сидел, смотрел на своего драгоценнейшего ангела, на своего мужа и просто не мог принять всё то, что он ему говорил. Потому что больше всего на свете Кроули боялся снова поверить в самого себя. Потому что вера его до ужаса всегда была наивная, и с верой его такой тогда на Небесах просто развели на дурочка. Что Бог, что Дьявол. Наебали оба. У Одной не было Безусловной и Всепринимающей любви. У Второго безграничной свободы Воли, что он всем им впаривал по поводу и без, стоит только вступиться за него на Восстании… А что по итогу? Если бы не чрезмерная подозрительность Кроули, не его предосторожность, сейчас бы они оба куковали бы с Азирафаэлем, если бы вообще не были мертвы. Да и ангел в общем-то, в неком смысле, разбил его веру в дребезги. Что уж говорить вообще о нём самом. Ведь больше всего со своей «верой в хорошее», «верой в лучшее», «верой в то, что у него обязательно всё получится так, как он хочет сам» — Энтони обманывал себя регулярно. Что будет, если он вернёт себе ту детскую первородную радость? То восхищение всем и вся? Тот восторг от увиденного впервые? Ту наивность? То первородное любопытство в самом себе? Не растопчут ли его все после этого?.. — Но ты ведь понимаешь, что искусство удел людей, а не нас. Мы здесь не для этого. У нас есть обязанности, и мы их выполняем, на этом-то наши полномочия в общем-то… «всё». — сухо подытожил всё это Кроули. Он и сам не хотел верить в такую скверную реальность. Именно с ней он боролся всё это время вплоть до свадьбы с Азирафаэлем. И казалось бы. Получив всё и сразу — демон настолько резко замкнулся в себе лишь от мысли «а позволено ему вообще так радоваться на этом свете?», «позволено ли так свободно дышать?». Не ошибка ли это? Не случайность ли? Не самое большее ли, что он способен вообще желать когда-либо и требовать от этого мира? Не слишком ли много уже ему досталось в руки, и однажды всё-таки придётся платить по счетам? Всё-таки прилетит то ли Сверху, то ли Снизу, и покажут реальное положение дел: то, насколько они на самом деле по уши в долгах с Азирафаэлем. А нет вот это вот всё. Не эта сказка, что созерцал перед своими глазами Кроули. Реальность не такая, говорил он себе. Реальность жестокая и обманчивая. Реальность постоянно бьёт тебя то ли под дых, то ли по сердцу, то ли в спину ножом. В реальности постоянно нужно выживать. Выкарабкиваться и копить на чёрный день. Откладывать. Ожидать мор, ожидать войну, ожидать апокалипсис. И быть готовым ко всему. Дышать в половину своего естества, экономить воздух, и ждать. Ждать, когда постучат в дверь или выбьют с ноги, и придут с автоматами, или какими ещё было там ни было требованиями. Вот какая на самом деле Реальность. А не то, что они вдвоём устроили на пару с Азирафаэлем. Это всё сказка. Не Реальность. Это иллюзия. Она продлиться совсем не долго. Потому что «живут» только в сказках, детских наивных сказках созданных для развратных инфантилов. А настоящая реальность она суровая и беспощадная, в ней нужно и можно только лишь выживать. И он сидел и смотрел на своего мужа, будто бы того вовсе и не существовало, будто бы те страхи в его голове были намного сильнее, чем он сам, будто бы всё, от чего он когда-либо бегал всю свою жизнь его настигло здесь и сейчас. В тишине и покое меж ними, и он сам стал тем, от кого убегал всю свою шеститысячную вечность. Он стал сам своим палачом. Сам своим Мором, сам своей Войной, сам своим Апокалипсисом. Сам своей Смертью. И никак не мог понять, где же на самом деле его реальность? Азирафаэль открыл было рот, затем задумался, затем закрыл. И посмотрел на него. Посмотрел каким-то другим взглядом, не таким, каким смотрел на Кроули столько лет подряд. Он будто бы снял внутренне свои собственные очки и надел чужие. Чужие, чтобы понимать, что он не видит и чего он не видит, когда с ним разговаривает. Потому что то, о чём говорил демон — в мире ангела не существовало. Но зато вполне себе жило и было реальным в мире его мужа. И вот он сел. Снова. Рядом с ним. И на пытливый выжидающий взгляд в его сторону, выдал: — Ты поэтому хочешь стать человеком? Потому что думаешь, что мы недостойны свободы воли точно так же как и они? Что мы ограничены в своей избирательности и своих решениях относительно самих себя и что. Мы всего лишь функции и механизмы призванные исполнять чужие приказы до конца своих дней и удел наш — это довольствоваться тем малым, что иногда разрешает нам наш Господин? Спросил он тихо, без претензий, просто изрёк то, что у него закрутилось в этот момент в голове. Он не оценивал то, что говорил, он просто доставал свои предположения на поверхность, чтобы это можно было облечь в материальную форму, и наконец уже обсудить с ним вслух. То, что он всегда видел в Кроули, но постоянно отворачивался, постоянно пытался это в нём то искоренить, то поспорить с этим, то упрекнуть, но никогда не понять и принять. Эту его запуганную и разочарованную в самом себе до самого Естества часть. Разбитую, что Азирафаэль всё пытался невзначай воскресить в нём, но никогда не спрашивал прямо: а хотела бы эта часть в Кроули быть живой? Быть может ей очень даже нравилось притворяться мёртвой, быть может ей было проще не жить. Потому что мир, который видел своими глазами демон, был для неё не предназначен, и именно поэтому каждый раз, когда ангел туда лез, он получал по щам. То изувеченной рукой, то криком, то беспомощно брошенным ножом, потому что у части этой загнанной в самый угол сердца Энтони не было никакого оружия, кроме бесконечных страданий и слёз, которые никогда не высыхали на её щеках. И царапался он и грызься там скорее от бессилия, и выл, потому что уже не слышал свой собственный голос. Горло его способно было в этом месте теперь уже только хрипеть и гореть, сжигая задушенный крик изнутри самого себя. Там уже не было больно на самом деле, потому что часть эта просто не знала, а как это когда не болит. Было различие разве что между «терпимо» и «я кажется больше не выдержу. Прекрати.» Кроули изъедливо-испытывающе посмотрел в глаза того, кто задал ему этот вопрос. Он искал в этом ангельском взгляде какой-то снисходительности, превосходства над собой, насмешки ли, желания унизить мол, неужели ты «так» думаешь, ха-ха, какой же ты дурак, Кроули, после всего, что с нами было думать «так»… но. Вместо всего этого он увидел точно такое же глубинно-обнажённое существо как и он сам, резкий ответ которому мог причинить абсолютно столько же боли, сколько Азирафаэль бывало причинял боли Энтони, просто поднимая эту злополучную тему про… Сотворение. Демон захотел тот час отвернуться от того ощущения обнаженности, что он испытал, но вместо этого сквозь зубы тихо и очень пристыженно выдал: «да». И только после этого его взгляд метнулся снова куда-то вниз, снова себе под ноги, снова куда-то позорно и предательски убегая от всех и вся. Вот смешно же наверное так думать до сих пор?! Постоянно быть настолько фатально пессимистично настроенным?! Так думать, после того, как сам учил ангела, что это совсем не так, сам же ему мыл мозги двадцать четыре на семь и постоянно пытался переубедить! Теперь же Кроули покорно сидит, опустив голову в свой собственный стыд и понимает, что спорил он не с Азирафаэлем. И не с ним он тогда ругался в этой чёртовой лавке на предложение сделать его снова ангелом. Не ему были адресованы те слова. Тот шок, то удивление. Не ему. Нет. Всю жизнь себе самому. Только лишь. Себе самому. Падали до самого естества, коей всю жизнь в самом сокровенном и тайном месте считал себя Энтони Дж Кроули. И. Та ситуация лишь подтвердила все его опасения на этот счёт. Да. Он был разбит. Да. Он как-то карабкался. Да. Как-то пытался собрать себя с нуля вновь. Но. Куда он собирал и вообще на Что отстраивал себя заново? Всё на ту же глубинную боль внутри самого себя, которую Азирафаэль лишь вскрыл в нём тогда окончательно? Боль от мысли, что творить во Вселенной и вообще по жизни он сможет только, если нацепит на себя кандалы и вернётся вновь на Небеса? Станет хорошим и научится жить по ангельскому уставу? Или. Будет прятаться, как прятался Азирафаэль всю жизнь, да и тот умудрился, не смотря на всё это, каким-то образом всех подмять под себя. У Энтони нет ни столько энергии, ни столько запала, ни столько сил. И поэтому он просто оставил её там. Свою мечту. Свою надежду, веру и любовь в этот мир. Он оставил себя там. Отказался от такого «подарка судьбы». Тогда в лавке. Теперь уже окончательно. И от этой внутренней боли не помогла ни встреча заново с ангелом, и не помог хороший исход, не помогло ни признание Дьявола, ни Господа Бога одновременно. Ни уважение Вельзевул и ни поощрения Гавриила. Ни демоны, и ни ангелы не помогли Энтони Дж Кроули, и даже его собственная планета не помогла ему. Ни их свадьба, ни их любовь. Ни что ему не помогло избавиться и хоть немного уменьшить ту сакральную боль, что он всё это время оказывается взращивал сам в себе. Ни побег, ни борьба. Ни тюрьма в собственной голове, сводящая его с ума ежесекундно, стоило ему хоть на секунду перестать двигаться и суетиться, стоило ему просто остановиться и прислушаться к собственной тишине… Ничего из этого ему не помогло. И. Вот он сидел у своего разбитого корыта наедине со всем этим, и не знал: куда ему плыть дальше? Как ему существовать в этом месте, где он был однажды разбит. Просто как? Если даже Азирафаэль его в этом месте не смог спасти, если даже его любви не хватает, чтобы помочь ему выбраться из этого злополучного места в своей голове, из этой чёрной дыры, глубина которой была настолько колоссальна, что как только он её касался, то весь его смысл жизни сыпался в абсолютный прах, и он не понимал ни своего предназначения на земле, ни кем он являлся сам. Более того, в этом месте он не понимал, кто такой вообще Энтони Дж Кроули? И что вообще определяет его? Чем он отличается от других, если он такой же раб Божий как и все. Чем? Цветом ли? Вкусом ли? Запахом? Образом? Что в нём такого особенного? Какой он, когда снимает с себя все маски, все свои бесконечные реакции, в страхе быть раненным в это место снова? Какой он без всего этого? И почему этот вопрос, который маячит время от времени перед ним, вызывает только лишь глубинное отвращение, а не любопытство как было когда-то очень и очень давно. Настолько давно, что Кроули уверен. Это было не с ним. Это был не он. Это был какой-то другой он. Другой, кто бахнул однажды эту чёртову мать его сука Вселенную, кто создал эту Планету, и кто надеялся, что однажды его гениальность кому-нибудь пригодится. Черт. Возьми. Да. Тот ублюдок ещё имел дерзость считать себя гением и не просто гением, он считал себя настолько неповторимым, что жил мечтами однажды продемонстрировать, что здесь наворотил и быть может даже… быть может даже… Создать что-то покруче, чем создала сама Господь Бог. Он сжал зубы, от чего-то на него в этот момент аж нахлынуло. Всё и вся навалилось одновременно, и он аж приставил руку ко рту, чтобы сдержать тот затравленный всхлип, что так неловко из него вышел. Он отвернулся. И второй рукой прикрылся уже окончательно. Ах боже, как же ему было стыдно. За каждую слезу, что стекала сейчас по его лицу, которую он не был в силах остановить. За то, что его горло оказывается всё ещё способно кричать, но нет он сидит и жадно пальцами сдерживает свои попытки отчаянно разрыдаться. И он знает, что Азирафаэль всё это прекрасно видит, от чего ему хочется замкнуться в себе только больше. Ангел молчит. Он понимает, что, кажется, Энтони нащупал то самое — место своей скорби и увядания, место своей извечной борьбы с самим собой. Что ему сказать — он не ведает, как поддержать — не знает, но чувствует, что решение где-то близко, если они всё-таки попытаются друг с другом разговаривать. — Любовь моя, я знаю как это больно, когда ты уверен, что внутри тебя есть место, где ты чего-либо не достоин. — он сделал паузу, но ненадолго, останавливаться сейчас было ужасно страшно, Азирафаэлю казалось, что если он не продолжит тот час: то вся многовековая связь между ними прервёться в одно мгновение. Что если он не подберёт нужные слова в его сторону и действия — это приведёт к чему-то фатальному. Не восполнимому. Не возвратимому. Разрушению изнутри и меж ними двумя, которое он будет больше не силах когда-либо восстановить. И он собрался с силами и продолжил уже более твёрдо: — Послушай, Энтони, я… знаю какого это. Всю жизнь говорить и верить в одно, но жить в соответствии со своими внутренними страхами. Жить так, как никогда бы не хотелось жить, и думать, что на самом деле ты живёшь абсолютно не так. И двадцать четыре на семь убеждать себя, что ты другой, ты не такой, то чего ты боишься нет и более того, оно намного меньше, по сравнению с той решимостью и с тем, что есть внутри тебя, — он сглотнул, — но вот я сижу здесь рядом с тобой и. Разочарован в этом мире абсолютно в такой же степени, как и ты. Но боль моя совсем в другом месте, Энтони. Там, где я разбит и не способен больше себя собрать, ты не чувствуешь скорби, зато чувствуешь её там, где я неуязвим. Слушал ли его сейчас демон — Азирафаэль не знал. Знал только, что сердце его страстное сейчас, затравленное веками в той системе, что он выживал годами — снова распалилось ужасной болью. Зачем он открылся для него сейчас, в момент, когда его могли так сильно и нечаянно полоснуть, что в общем-то после такого ангел мог себя вообще и не собрать — Азирафаэль не ведал. Но в нём будто бы вскрыли нечто абсолютно фундаментальное в его извечной потребности кого-то любить, заботиться о ком-то, посвящать свою огромную как сама Господь любовь. Но больше всего, конечно же, он мечтал ощутить её целиком и полностью без всяких этих сломанных фундаментов и бесконечных барьеров внутри самого себя. И. По отношению к самому себе. Любовь безусловную ли? Самоценность и ценность со стороны окружающих, в коей извечно сомневался. И даже сейчас. Даже сейчас он сидел возле Кроули и думал, что всего одно неверное слово действительно способно разрушить их священный союз. Что играет важность форма его выражения, а не он сам. Что дело не в том, каким ангел на самом деле являлся, а в то, что он там выдавал. И если он выдаст что-то что не соответствует чужой норме — это перечеркнет в нём всё хорошее, ценное и лучшее, и их любовь меж друг другом тотчас развеется. Это было смешно осознавать для Азирафаэля в моменте «такое». Смешно. Просто до ужаса. До скрежета зубов. До ощущения щекотки по всему телу, и душа его чесалась сродни тому, будто бы по всему его телу ползали вши или ещё какие-то мерзкие паразиты. Словно клопы или блохи, или клещи. Где-то глубоко внутри, до куда не дотягивалась рука, и оставалось только непроизвольно морщится и не понимать: как это всё остановить? Этот страшнейший зуд, невыносимый, что хотелось оглушительно смеяться и рыдать в моменте одновременно. От осознания, что Азирафаэль совсем не понимает на самом деле, что такое безусловная любовь, и как себя вести так, чтобы Энтони Дж Кроули его никогда не разлюбил. Каким ему нужно быть? Какая ошибка фатальна, какая нет? Всю жизнь причитал о благости, говорил о подлинной божественной любви, а сам её как будто бы никогда и не чувствовал. Не ощущал ту на самом деле. Потому что когда погружался в то, чем её якобы считал, то по какой-то причине вместо названного тёплого чувства — там скромно расположилась одна огромная зияющая чёрная дыра, а не любовь вовсе. И стоило в моменты близости меж ним и демоном проскользнуть мысли «а вдруг Азирафаэль делает что-то сейчас не так?» И его выносило нахрен в какой-то настолько непомерный и внеземной ужас, в Основании которого, ангел был непременно уверен: «он настоящим на самом-то деле не то чтобы Богу, он даже себе таким не нужен, а если не нужен даже себе, что в нём вообще такого разыскал и рассмотрел Кроули, за что демон цеплялся, когда на него смотрел? Что движило им, когда он признавался в любви, когда делал предложение ангелу? Просто что? Быть может если бы Азирафаэль перестал бы играть конкретную роль, перестал быть чрезмерно любезным, понимающим и принимающим — в нём бы тот час разочаровались и потребовали развода? Потому что его содержание внутреннее не соответствует той форме, в которую влюбился демон, и поэтому ангел очень сильно должен постараться, чтобы его любили всегда. Да. Постараться. Ведь если Азирафаэль не будет стараться, то его не за что тогда просто будет любить…» (Ведь в самом корне самого себя он всегда был уверен, что в отличие от всех остальных, ангел не представляет из себя чего-то особенного. Обычная посредственность. Что о нём вообще можно было бы сказать? Проще говоря никто и ничто. Из отличий пожалуй: чрезмерная нервозность, растревоженность, вера в какие-то нерациональные воздушные замки, вместо зрелых мыслей, неуклюжесть, медлительность, туповатость, и… наивность) И как после этого не играть роль, кого угодно кроме самого себя? Ведь сам по себе ангел по сути был пустым местом. (Так он искренне считал, по крайней мере, в глубинном месте самого себя, что. Муж его неповторимый, гениальный, всё в нём кричало о том, насколько он до невозможности обворожителен и хорош и…) Азирафаэль всегда пытался до этого образа дотянуться. Стать тоже каким-то таким, чтобы достойно стоять рядом с Ним, чтобы не отсвечивать своей неуклюжестью, наивностью своей, чем угодно ещё. В глубине души на самом деле. Он не понимал, почему такой как Кроули выбрал его. Из всех кто был и не был — именно его. Да что же блядь в нём было-то такого особенного-то?! Если бы как сильно ангел не старался, он так и не смог действительно стать кем-то, кем действительно хотел стать! Он был хранителем Эдемовых врат, он был рядовым сотрудником, он был на месте архангела Гавриила, он много, где был. Он играл разные роли. И даже остановка Апокалипсиса дважды и признание Энтони ему в любви перед всеми, и обмен клятвами друг перед другом, и кольцо на левой руке: не убеждали его в том, что он чего-то там стоит и что он какой-то там особенный. Он просто блядь не понимал, ну что ему ещё-то сделать, как ещё извернуться, как ещё себе доказать, что хорошо и так как уже у них есть. Хорошо и так. И так достаточно. Но видимо именно в этом же убеждал себя и демон, что сидел рядом с ним и тихо подтирал свои слёзы, дыша через раз. Сидел и говорил себе: «Чего же тебе нужно ещё, Кроули? Чего тебе не достаточно ещё? Хорошо и так, и так хорошо, а ты постоянно требуешь большего, ты постоянно хочешь чего-то ещё?» Вот и Азирафаэль не понимал: «А ему-то чего не хватало?» Что ангел похоронил-то в себе давным-давно с самого Начала Начал? Где было начато Его Разочарование? Где он усомнился в подлинной сути происходящего? В том ли моменте, когда видел лучезарную улыбку и непосредственность Кроули? Когда лицезрел его наивность и желание позадавать лишние вопросы? И его уверенность в том, что он бесконечно желаем и любимым Господом Богом? Принимаем Ей? Где Азирафаэль обманулся? Где он сломал самого себя? Где выдал желаемое за действительное? Где перепутал подлинную Любовь с Её Подобием и Обманом? Где было место, после которого он подумал: да наверное то, как чувствовал себя Кроули — это как-то не правильно, наверное за это следует наказывать, да всё правильно, всё впорядке, Азирафаэль, Бог знает что делает, Она права, так выглядит на самом деле Её любовь, да, именно так. Но. Вот он сидел, смотрел на своего мужа, как тот корчился и мучался спустя столько тысяч лет, и понимал: ДА НЕБЫЛО ТАМ БЛЯДЬ НИКАКОЙ НАХЕР ЛЮБВИ! НЕ-БЫ-ЛО! И его дыхание на мгновение остановилось. Просто замерло. Он замкнулся, всмотрелся внутрь самого себя, где оставил однажды знание, что правильно, что не правильно, и за что всю жизнь себя порицал. Он ругал себя за меч, потому что это было против любви Господней, он ругал себя за попытки отменить апокалипсис, потому что это не нравилось ангелам, он ругал себя за предательство архангелов и Метатрона, когда отвернулся от них ради чего-то другого. Ради наверное «не любви» в своём сердце. Потому что «любовью», кажется, Азирафаэль называл всё подряд, кроме того, чем та действительно являлась. И он обернулся на всех. Кого когда-либо видел у себя в голове. На сестёр и на братьев. Людей. Через тысячи тысяч лет. Действительно ли его действия были против любви его Бога? Действительно ли он всё это время противоречил Ей? Или быть может для Азирафаэля «Любовь» была абсолютно иным понятием. И именно за это качество его и возлюбил однажды демон?.. За умение идти своим собственным путём, вопреки всем и вся? Вопреки бесконечному и придирчивому ангельскому своду правил? Вопреки Непостижимому Плану Божиему? И не смотря на страх перед всем этим, всё равно сопротивляться до последнего? Говорить одно, а делать абсолютнейше другое. А между делом ещё и планировать что-нибудь третье. Чисто так. На всякий случай. Пока рушится и горит весь мир — не опускать руки, хотя всем говоришь, что уже опустил, и исподтишка всё равно что-то делать. Разве не таким был на самом деле Азирафаэль? В подлинной сути который, никогда не мог предать себя до последнего, чтобы не говорил другим — его импульсы хоть и противоречили всему миру и всем, но жили в каком-то абсолютно нереальным для всех мире, который ангел через старания, упорство и стойкость перед постоянными препятствиями и конфликтами — вытаскивал из себя на поверхность и реализовывал на материи то, над чем несколько лет назад бы посмеялись, покрутив пальцем у виска. А он делал. Просто продолжал делать, и всё равно абсолютно всегда добивался своего. Не было у него в голове такого мол «может не получится». На него это почему-то не действовало. То есть он мог верить, что да ничего не выйдет, горевать со всеми, но этого было недостаточно, чтобы он опустил руки. Опустить руки Азирафаэль пожалуй мог только в одном единственном случае: только если бы его убили. Остальное для него было не аргументом. А запугивание на него не очень-то действовало, он боялся какое-то время, а затем слегка отходил и продолжал делать тоже самое, что и делал только более тайно и осторожно. Целенаправленно. Можно ли таким гордиться спустя столько лет, сидя здесь на другой планете в отпуске, который ни ангелам, ни демоном не выдавали никогда, да ещё и с официальным союзом, что подтвердили все? Азирафаэль не считает это чем-то таким «грандиозным». В его мировоззрении мир вообще-то всегда должен был выглядеть так. Но наверное. Для всех остальных это. Что-то что не должно было существовать никогда. Настолько видимо «никогда», что его муж до сих пор не мог поверить в то, что это их «реальность» и её у них уже ни за что и никогда не отберут. Потому что то, от чего мучился вероятно всю жизнь Кроули — было более привычным и естественным, чем мир, где ему однажды станет обратно доступно всё то, что вырвали из его рук и над чем всю жизнь надсмехались. И над чем видимо, и он сам однажды встал и засмеялся вместе со вместе, против самого себя. Наверное. Азирафаэль не знает. Но по какой-то причине он всегда чувствовал этот смех Кроули над самим собой, этот стыд внутри его бесконечно истлевшей чёрной души, эту мольбу, чтобы кто-нибудь ему уже наконец закрыл рот, потому что то, над чем он смеётся — это его собственная боль, гнусная всё пожирающая бесконечно кровоточащая рана, и таким зловредным смехом её никогда уже не залечить, она только гноится с каждым разом, пока демон над ней смеётся и больше ничего не делает. И вот уже слезы по щекам текут, а его смех всё не прекращается и не прекращается, и не прекращается, и не… Нервно-надрывно-истерический. Господи боже, да пристрелите вы его уже, чтобы он наконец-то заткнулся! Но Азирафаэль не стрелял. Он всё надеялся, что Энтони когда-нибудь остановится в этом месте сам. Когда-нибудь увидит, что смехом, особенно «таким», эту рану в себе ни за что и никогда не залечить, и более того, он сам постоянно получал от демона за то же самое. За веру в самого себя. За веру в лучшее. За надежду, что быть может всё не так уж и плохо, всё не так уж и скверно, Бог не такая. Мир не такой. И ранил ангела просто за то, что он пытался постоянно найти что-то хорошее в чём-то плохом. — Извини, — в итоге спустя весьма продолжительное время выдаёт это слово именно ангел. Кроули аж отчего-то шокировано разворачивается в его сторону, но ничего не произносит вслух. Лишь замирает изнутри себя в полчище своих неиссякаемых мыслей, которые словно красная армия атакуют белых, устраивая бесконечную гражданскую войну. Ангел не знает ни причины, ни следствия своего извинения. Оно просто в нём всплывает как какой-то бесконечный нарыв в самом уязвимом месте его сердца, и ему как-то больше не хочется сдерживаться здесь перед своим мужем. Он открывает рот, задумывается на мгновение, а затем ему выдаёт: — Я наверное всю жизнь был не прав, когда пытался переубедить тебя в том, как ты видел этот мир. Наверное. Он. Не такое благостный, как я стремился его представить внутри себя. Мне хотелось видеть Надежду, после того, что я узрел в самом Начале Начал, мне хотелось за что-то цепляться, после Суда. Я хотел верить, что он не «такой». Мир. Ты. Я. И я искал искупления, подтверждения ли. Что да. Это ложь. Ложь то, что видели мои глаза. Но мне кажется, что только и только я обманывал самого себя. Быть может, на самом деле, это всего лишь случайность, что мы с тобой сидим здесь, и нам просто повезло, просто сказочно фартило до поры до времени, просто так срослось, это вовсе не закономерность, это не мир такой, и не мы такие, это череда случайностей, что невозможно ни понять и ни просчитать, а это лишь значит, что я не ведаю возможен ли на самом деле хороший исход, быть может — это лишь короткая передышка перед прыжком в самую бездну и нам только лишь кажется, что «всё стало хорошо», быть может, всё это время я занимался самообманом и на самом деле именно сейчас мы доживаем свои последние дни, а дальше мир наконец-то сыскает свой собственный Конец Света, вопреки всему?.. — он почему-то улыбнулся, с какой-то абсолютной лёгкостью, когда изрекал это впервые без своего ложного оптимизма, он позволил себе задуматься: а что если на самом деле всё это время они умирали, а не жили? Что если всё это время с самого Начала Начал они вымирали, а не жили? И всё это было даже не выживанием и не борьбой, а вымиранием, медленным-медленным и, отменив Апокалипсис, они лишь отсрочили логичное завершение этого мира. Что если у чудес есть конец, а Богу давно пора на покой, и мир этот уже как шесть тысяч лет на самом деле не живёт. Стареет и. Там где хочется сделать свой первый наконец-то вдох, этот вдох ощущается внезапно как последний? Азирафаэль никогда не боялся смерти, потому что смерть как таковая им никогда не грозила. Не должна была грозить. Но вот он возвращается туда. В День Судного Дня. Смотрит на это всё чистым взглядом и осознаёт. Это место, где он впервые почувствовал, что кажется «они смертны». Почувствовал и испугался настолько сильно, что отвернулся от этого знания. Согласился с разделением мира. На извечную борьбу «добра» со «злом». И так и не понял, что все они на самом деле просто так «умирают». И вот он сидел здесь и ощущал. Что кажется их жизнь на самом деле так и не началась, она наконец закончилась. Закончилась и движется к своему логическому завершению. Сколько ангел смотрел на людей, но всё не понимал, что такое «смерть». От чего на самом деле подлинно в корне умирают люди? Но вот он сидел здесь и наконец-таки ощущал, что такое на самом деле «смерть». И насколько она глубоко просачивается внутри самого себя, когда ты её игнорируешь столько тысяч лет. Он закрыл глаза и лёг на плед, больше, честно говоря, ему в этой жизни ничегошеньки не хотелось. Ни дышать, ни петь, ни спорить, ни видеть, ни даже разговаривать. Мыслить не хотелось. По лицу скользнула усмешка от осознания: насколько на самом деле его душа до ужаса УСТАЛА СУЩЕСТВОВАТЬ. ВОТ ЧТО ТАКОЕ СМЕРТЬ. АЗИРАФАЭЛЬ НАКОНЕЦ ПОНЯЛ ЭТО. БЕСКОНЕЧНАЯ БЕСПРИЧИННАЯ УСТАЛОСТЬ. КОГДА СИЛЫ ПОКИДАЮТ ТЕБЯ И ТЫ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕ МОЖЕШЬ СДЕЛАТЬ, ТЫ НЕ СПОСОБЕН БОЛЬШЕ ДАЖЕ МЕРЦАТЬ. СИЯТЬ СВОЕЙ ДУШОЙ НЕ СПОСОБЕН. ЕЙ БОЛЬШЕ НЕЧЕМ ГОРЕТЬ, ОНА УСТАЛА ДО САМОГО-САМОГО ЕСТЕСТВА, ЕЁ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕ РАДУЕТ И НЕ ЗАЖИГАЕТ. ВОТ ЧЕГО НА САМОМ ДЕЛЕ ВСЕГДА БОЯЛСЯ АЗИРАФАЭЛЬ. ПОТЕРЯТЬ СВОЙ СМЫСЛ СУЩЕСТВОВАНИЯ. ПОТЕРЯТЬ ЖЕЛАНИЕ ЕГО СНОВА ИСКАТЬ. НЕ НАЙТИ В СЕБЕ СИЛ ДВИГАТЬСЯ ДАЛЬШЕ, ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОН УВИДЕЛ ПОДЛИННУЮ СУТЬ ЭТОГО МИРА И ТО, НАСКОЛЬКО ЭТО ВЕЛИКО И НЕПОМЕРНО ОГРОМНО И НЕПОДЪЕМНО ДЛЯ НЕГО ОДНОГО, И ЧТО И МИЛЛИАРДА ЛЕТ НЕ ХВАТИТ, ЧТОБЫ ЭТО ИСПРАВИТЬ. Исправить ту тяжесть, что всё человечество и каждая бренная душа несёт на своих плечах с самого рождения и до самого конца. Которого на самом деле не должно было быть, если бы все они научились бы жить иначе. А как иначе? Азирафаэль не ведает, если даже Бог имея такую власть ведёт их непонятно куда. Как тогда двигаться дальше? Стоит ли бороться теперь? Быть может все эти изменения лишь капля в море, и они существуют, пока Азирафаэль всё это пытается как-то контролировать, видоизменять и постоянно влезать по поводу и без? Постоянно бороться? А как только отпустит поводья то… всё? Энтони осудят, а его где-нибудь запрут? За желание быть ЛЕГЧЕ, ПРОЩЕ? ЗА ЖЕЛАНИЕ ПРОСТО ДРУГ ДРУГА ЛЮБИТЬ?.. И вот он лежал в этом ужаснейшем сомнении относительно всего на что когда-либо опирался, и больше не ведал как ему дальше жить. Куда ему с таким идти? Да и стоит ли вообще? Он с удовольствием загадал бы желание похоронить его здесь на этой бренной земле, подальше от всех этих ангельских бесконечных, нескончаемых и суетливых забот, ну просто в никуда. До того как истечёт их мнимый срок «освобождения». Дожить эти лета в спокойствии меж друг другом, и не нужно Азирафаэлю никакой там смертности, он и так всю жизнь ходит по лезвию собственного ножа. Итак всю жизнь чувствует себя ужасно уязвимым. Потом уже будет не так сладостно умирать, когда их снова запрут друг от друга в собственных сука клетках. Разве не это есть подлинная свобода: выбрать время, место и день, когда тебе суждено будет умереть? И как. Это ли не мечта большей части человечества, когда приходит их срок? Были бы они счастливее, если бы хотя бы здесь имели свободу подлинного выбора? Или на самом деле их смерть и есть результат той свободы воли, что им позволили заиметь? И именно от этого Господь уберегала своих детей столько лет? От той же самой участи? Насильственной ли смерти или разочарования в собственной жизни? Ожидания когда Бог заберёт их поскорее на Небеса и этот ужас наконец-то кончится? Прожить всего одну маленькую жизнь, не грешить, лишний раз не ошибаться, быть смиренным, благостным и покорным, а затем вечность нежится на Небесах — разве такая дорогая цена для Рая? Вот только Азирафаэль играет во всё это с Богом и Без — уже шесть тысяч лет, а своего блаженного Рая так и не сыскал, и видимо и не сыщет. Таким как они не положено, без Армагеддона меж друг другом. Люди часто говорят: «отдохнём на том свете», но ангел прекрасно знает, что и на том свете в общем-то пашешь так же, только ещё и без выходных. Или быть может у людей всё не так? Может это только у ангелов, да демонов такая не справедливость? Или жизнь человека в те же семьдесят или восемьдесят лет в тысячу раз тяжелее, чем вечная ангельская или демоническая, потому и привилегий у тех намного и много больше? Они заслужили этот отдых, просто потому что они люди. Смертные потому что. А бессмертным на что жаловаться? Что им тут ещё сверху требовать? Не благодарным таким? Зажравшимся? Жизни тебе, что ли своей недостаточно, Азирафаэль? Ангел усмехнулся, по щекам стекли слёзы вниз уже окончательно. Господи боже, ну не нужна ему такая жизнь больше, бог, не нужна, ну не нравится ему так. Всю жизнь как белка в колесе без свободы собственного выбора. А если и совершаешь что-то такое, то постоянно с миром как на ножах и с извечным беспокойством на сердце, и он устал. Он правда устал с ним так. С этим чёртовым мать его миром. Он уже ебался с ним итак и эдак, он уже даже отказывался окончательно от себя ради всего вот этого, а затем возвращался. И к Кроули возвращался и к своей книжной лавке тоже. Он много куда возвращался, откуда однажды, всё перечеркнув, ушёл за поисками новых ответов. И вроде бы поход его был удачным, но сердце ему всё твердит очень и очень чётко на ухо, прямо-таки пищит: «ещё один такой поход, Азирафаэль, и я просто нахер не выдержу». И потому он, пожалуй, впервые перед собой больше не притворялся. Он никуда не бежал от той реальности в своей голове, которой на самом деле до ужаса боялся. Она была не приятная, скверная и паршивая, но впервые в жизни хотя бы правдивая и настоящая. Родная. Своя. Кроули лёг с ним рядом. Молча. Он совсем не хотел сейчас ни о чём говорить. Он не знал ни ответа, ни вопроса, который следовало бы задавать в таких сука случаях. Он вообще ничего не знал. Он и себя кажется увидел впервые, просто, когда разрешил себе прилечь рядом с ангелом, и ничего ему не говорить. И в отличие от Азирафаэля, демон не закрыл глаза, а. Тупо пялился в фиолетово-лимонно-розовые Небеса. Он искал ответ и, одновременно — это и был его ответ на вопрос. Само созерцание всего этого его блядского сука мира, находящегося в каких-то ебенях и существующего по хер пойми какой логике. Это был его и ответ, и вопрос. И то, что его мучало и спасало одновременно. И отдушина, и облегчение, и бездонная пропасть под его ногами. И он смотрел сейчас в это небо, будто бы Падал. Бесконечно Падал с этих чёртовых мать его Небес. Снова и снова, и снова. И так до бесконечности. Вдох. Задержка дыхания. Тошнота всего и вся. Мир вверх тормашками. Горение. Душа расщепляется на пополам, по частицам. И в кульминации: боль. Пронизывает всё эфирное тело с ног до головы и насквозь. Если бы Энтони попросили описать это чувство, он бы сказал просто: тебя как будто раздавило светом, выжгло изнутри, располовинило, перемешало и взорвало, и. Если человек бы от такого умер через пару секунд, лишь только ощутив такое, то демоны… демоны горели так одну небольшую вечность. Одну небольшую, которой было вполне достаточно, чтобы однажды сойти настолько с ума, что впредь больше никогда и ни под каким предлогом не повестись на вот это «пойдём, Кроули, вместе на небо, будем вместе творить чудеса». Кхм, или что там было? В общем. Вернём твою веру в тебя. Или. Как оно там называется? Сделаем тебя обратно хорошим. Ангелом, кароче говоря. Да он бы даже под страхом пережить второе падение в случае отказа: на это бы не согласился. И хотя ему никто не предлагал стать им обратно: у Энтони почему-то в голове отложилось стойкое ощущение, что вернуть он себе того себя сможет только таким извращенным методом. Потому что ангельские полномочия терраформирования, которые в общем-то закончились даже у ангелов после создания Земли — если бы вдруг перешли в руки демона… У Кроули такое даже в голове не укладывалось. Да это не просто не возможно, это!.. полнейший абсурд! Вот. Это как если бы… как если бы… Он всё силился подобрать наиболее подходящее и красочное сравнение, аж сощурился и сморщился, да так сильно, что у него начал дёргаться правый глаз. Это как если бы… «Они остановили Апокалипсис дважды!» Выдал про себя с умным видом Кроули, а затем оссекся аж от собственных мыслей. То есть… то есть он имел ввиду… Как если бы… «Они остановили Апокалипсис трижды!» Да определённо точно! ТРИЖДЫ! Ну трижды, Энтони уверен, «трижды» — это уже было что-то из нереального и запредельного для них обоих. Вот если бы трижды, то быть может тогда бы Кроули действительно задумался над тем, что возможно, а что нет. А так… так… Демон лежал и от чего-то больше не находил разумных аргументов в своей башке. «Почему блядь трижды-то?!» Задумался он. «Почему трижды?!» А дважды — это значит была закономерность этого мира, что ли?! Это что у них норма такая теперь, что ли?! Так и должно что ли было быть?! Он аж резко подорвался с пледа, в положение сидя. Подтянул ноги к себе всё ещё сильно хмурясь, пребывая в неком безумном смятении, непонятным даже ему самому. Искра безумия мелькнула в нём на мгновение, и он спросил: — Как думаешь, Азирафаэль, какова была бы вероятность того, что мы бы с тобой остановили Апокалипсис в третий раз? Ангел аж ожил от этого вопроса. Точнее медленно-медленно распахнул глаза. Думать он не мог, нет. Но от чего-то стал снова и снова крутить этот злополучный вопрос в круговороте своих мыслей. Тот был как кость поперёк горла. Он аж сморщился и поперхнулся, повернув с явным недоумением голову в сторону Кроули. — Трижды? — скептически глянул на него Азирафаэль, — Тебе что. Двух раз не хватило, мой дорогой?… — нервно переспросил ангел. — Нет-нет. Постой. Послушай. — аж замерло дыхание от тех мыслей, что настигли сейчас Кроули, — Скажи. Какова вероятность того, что. Мы остановим с тобой Апокалипсис третий раз? Азирафаэль приоткрыл рот, задумался. — Боже правый, Энтони, я не силён в теории вероятностей, особенно конкретно сейчас, это же надо высчитывать все ошибки наших эфемерид, там ещё высшая математика начинается, эти все ангельские числа с их извечными исходами и постоянно меняющимися данными, в зависимости от погоды и положения луны, а ещё… траектории планет!.. — чуть ли не взвыл Азирафаэль. Умирать ему уже не хотелось, лишь пристрелиться прямо сейчас на месте. — Ну подожди, ты опять как по регламенту. Надо проще. Проще надо, — решил к своему собственному вопросу подойти разумно демон, — сколько у нас было Апокалипсисов? Два ведь? И. Все два мы остановили, верно? Значит успешный исход сто из ста… процентов? Следовательно следующий третий раз тоже должен сработать так же. Согласно тем данным, что мы уже имеем на руках! — Но, мой милый, подожди, — всё-таки нехотя поднялся с пледа ангел обратно в сидячее положение, — теория вероятностей работает абсолютнейше не так! — Азирафаэль кажется обратно куда-то зажегся, то возмущение и желание поспорить, что в нем зародились сейчас — явно вытаскивали его из собственной вырытой на скорую руку ямы. — А как тогда?! — развёл руками в стороны демон с явной претензией к теории вероятности, но звучало так, будто бы к ангелу лично. — Ну для начала… — поднял возмущенно свой ухоженный пальчик вверх Азирафаэль, — кхм, — посмотрел он слёгкой укоризной на демона, — для начала, мой милый, ты должен понимать все исходы «события», в нашем случае это либо «Апокалипсис», либо «его отсутствие», то есть два к одному, из чего следует, что «вероятность» этого события, опуская множество и множество вторичных причин и нюансов, равняется пятидесяти процентам. То есть либо да, либо нет. Кроули аж сморщился от всех этой паршивой математики, сколько ангелы там всегда считали и высчитывали — его не волновало, главное, чтобы работало как он надумал, и выполняло надлежащие ему функции. — В таком случае, мы имеем. Грубо говоря, хотя бы… пятидесятипроцентный шанс! — выпалил ему демон, не особо понимая, что вообще ему сейчас пытался разжевать Азирафаэль, в голове его сложилась абсолютно другая логика и картинка. — То есть исходя из этого, вероятность того, что мы с тобой остановим Апокалипсис третий раз уже приравнивается практически к аксиоме этого мира… Азирафаэль нахмурился от чужих слов, у него аж голова загудела. — Нет-нет-нет-нет-нет, — отрицательно он замотал головой, — постой, притормози, какая ещё такая аксиома?… я лишь рассчитал шанс того, какова вероятность «события»! Я не просчитывал, какова будет вероятность, если его остановим конкретно мы! И более того, следует во всём этом вопросе также высчитывать вообще вероятность того, что он должен случится третий раз с учётом всех факторов у нас на руках… да и в принципе. Следует также просчитать, какова вероятность относительно всех остальных, кто помимо нас мог бы его остановить или не остановить, а ещё… — Сложно! — в сердцах взвыл Энтони, а затем раскинул руки в стороны и упал обратно на плед. — Как же сука сложно, Азирафаэль! Ну ты можешь проще! Проще! Зачем так всегда закапываться, а? — А тебе зачем присрался этот прости-господи, третий круг Ада?! — уже в открытую начал злиться ангел. — Третий круг Ада выглядит не так, ангел, — ухмыльнулся он. — А как он выглядит? Как попытка найти смысл жизни на другом конце галактики, после ужасного разочарования в самом себе?! Энтони облизил осторожно губы. — Ну. Кхм. В аду, как правило… — он задумался, — вторых шансов не дают. Ты подумать то подумаешь, но реализовать всё вот это вот… — Энтони вздохнул. Замолчал. Положил руки на грудь в районе сердца. Прислушался. — Я просто пытаюсь себе объяснить, что. Наверное. Мы с тобой не так безнадежны и бессмысленны, как я выдумал в своей голове. Возможно. Эм… не знаю. Наша уникальность гораздо глубже. Скажем. Хотя бы в том. Что. Не имея в общем-то достаточного авторитета или какого-либо влияния над всеми, у нас всё равно хватило сил глубинно не согласится со всеми и гнуть свою собственную линию вопреки всем и вся. Даже если это безбожно тупо, опасно и исход скорее всего приведет к полному расщеплению. Или. Типа того. Азирафаэль цокнул. — Ты сам не веришь сейчас в собственные слова, ты пытаешься найти ценность, где наверное она есть, но для тебя — это не играет особой роли, мой милый, хочешь спрятаться просто за всеми этими процентами и убедить себя, что если будет полная жопа, то, Окей я готов хоть сейчас, вместо того, чтобы задуматься: а почему она вообще должна возникнуть и почему я постоянно готовлю себя к самому худшему! — Я паникёр, Азирафаэль, два раза — это уже закономерность. — Я одного только не понимаю, Энтони, почему, событие Апокалипсиса для тебя — закономерность, а его отмена всегда случайность? — сторого посмотрел в его сторону ангел. — Не знаю, — вытянулся в итоге змий, — быть может, потому что для тебя отмена Апокалипсиса — закономерность, а его событие — случайность? Азирафаэль прикусил губу. — Мы все знали, что он так или иначе случится. — Но ты не верил в это до конца. Ты не верил до конца, что на самом деле для тебя, Азирафаэль, Апокалипсис. Мне пришлось тебе разжёвывать и объяснять, насколько это «ужаснейшее событие» как для тебя, так и для меня. Для Земли и людей между прочим тоже. Потому что фатальность, честно говоря, этого события ты не осознавал. Ангел вздохнул. — Ну и что ты от меня хочешь сейчас услышать? Просто что, Кроули? Змий поджал губы. — Да ничего. Азирафаэль поджал свои в ответ. Какое-то время они молча друг на друга дулись. Что сказать ещё больше: никто не знал. Куда идти: тоже. — Я хотел на закат сегодня посмотреть, вон прямо на той горе, — с лёгкой печалью и сожалением выдал это ангел. Прямо чуть ли уже не плакал, судя по его голосу. — Ну. Пойдём. Посмотрим. — Настроения больше нет, — вредно выдал он. Энтони отчего-то слегка захмыкал. — У меня тоже. По жизни видимо. — Пару часов назад вполне себе было. — Ну да. Было. — выдал он как-то даже безучастно. После чего прикрыл глаза. — А сейчас больше нет. Руки, что он заложил за голову, заново завалившись на плед, так и говорили о том, что змий больше на сегодня не готов обсуждать вообще ни-че-го. Если вообще не ближайшие пару дней. Демон чуть отвернулся больше в сторону леса, который так и манил его своей открытостью, дорогой с поворотом в никуда. Там как будто бы ощущалось намного больше свободы, чем с этим злополучным сука ангелом. И пяти минут не прошло, как они вывели друг друга из себя. Точнее. Энтони был уверен, что вот буквально не давно они ссорились примерно по таким же пустякам. А пустяками Кроули называл всё, что хоть как-то касалось его глубинных эмоций и чувств. Уж очень ему не нравилось, когда кто-то мало по малу, но пытался его там раскурочить. Он уже сделал выбор. Тогда на Небесах. Зачем как-то видоизменять своё мнение? Какая разница, что там болит? Он настолько привык, что в общем-то уже и «не чувствует». Не ощущает этой боли внутри себя, пока кто-нибудь её хорошенько не всковырнёт. Кроули вздохнул. Азирафаэль безучастно смотрел вообще в диаметрально противоположную сторону от леса Энтони. Ему больше импонировали ближайшие горы. Неприступные, гордые. Не сдвигаемые, как и он сам. В своей голове ангел представлял как сквозь ветер, сугробы и снег, он взбирается по какой-то обветшалой тропе, лишь для того, чтобы однажды на самой вершине встретить тёплое сизое солнце, а на этой планете их было аж… три. И зачем ему эти рассветы там? Эти закаты вместе? Горы эти? Он не ведал. В жизни бы кто позвал, Азирафаэль вряд ли бы подорвался, он бы лучше пошёл в их домик, взял книжку и залёг бы с какао на диванчик с пледом. Сердце его неистово бушевало, жаждало каких-то великий свершений, приключений, но душой. Душой ангел был в своём маленьком, тесном, уютном домике недосягаемом для всех. В своей уютной постели, или в крохотной кухоньке, созданной из мыслей на скорую руку по мановению пары чудес. Сидел у кофейного столика в кресле, читал очередной New York Times достанный не понятно откуда и созерцал сквозь окно, как восходит сначала оранжевая луна, затем лимонно-серо-голубая, затем пролетает пару то ли звёзд, то ли комет. Трава странно колышется. Пару кусков земли бывает внезапно отлетает в небо. Ангел лишь успевает от такого вида брови чуть приподнять, нахмурится, и участливо взглядом вернуться к колонке местных сканвордов. Н-да. Как-то не слишком-то и похоже на тот New York Times, который обычно привык видеть Азирафаэль. — Я пойду прогуляюсь, — разбивает чужие мысли пополам, вытаскивая ангела из собственных видений, Энтони, подавая голос. — Хорошо. Иди. — просто излагает Азирафаэль. У него в голове, кажется, от такой резкости с чужой стороны аж кофе пролилось на газету, а все буквы и цифры вдруг внезапно начали стекать вниз, пейзаж за окном почему-то разбушевался, и вот уже дуло так, что ещё чуть-чуть, и ангел почувствует себя Элли в Канзасе, прежде, чем её домик унесёт ураганом в Страну Оз, ему для убедительности разве что рядом не хватает собственного щенка. Но не беда. Его всегда в абсолютно любом момент можно было выдумать. Энтони не сразу решился после своих слов ещё и встать. Он почему-то ещё чего-то и выжидал. То ли подходящего окошка между их двумя репликами, чтобы удачно протиснуться и наконец-то выбраться, то ли ещё чего. Но только как-то ему совсем уж стало не по себе, когда через минут десять он так и не пошевелился. Зато пошевелился Азирафаэль. Он встал, отряхнулся, вздохнул. И коротко произнёс: — Я в дом. После чего выждал какое-то время и, сверля явно взглядом чужой затылок, таки дождался заветного: — Да хорошо. Если что мы «на связи». Азирафаэль облизал верхние зубы на этом моменте за губами. — Если ты конечно, душа моя, соизволишь вовремя взять трубку. Кроули поджал губы. — Я не буду выключать телефон. Честно. Ты можешь мне написать, если вдруг что. — Я писал в прошлый раз. — Ну а вот в этот вот я буду всегда «наготове». Азирафаэль. — Я беспокоюсь за тебя, ты ведь в курсе? — всё смотрел ангел на чужой затылок, Энтони слегка поёжился. — Я понял, что для тебя важно, когда я в зоне доступа сети. Кхм. Ну если здесь. Вообще можно так выразиться. — Я не против того, что ты хочешь иногда побыть один. Просто у меня свои… — ангел вздохнул, — в общем не важно, просто не игнорируй меня пожалуйста в эти моменты. Ладно? — Ладно. — просто выдал он. Ангел смотрел на него ещё какое-то время. Долго так. Явно намереваясь сказать что-то ещё, но «что», он так и не набрался смелости сказать вслух, да и не чувствовал, что сейчас, он смог бы уйти понятым. Ему и самому, честно говоря, очень и очень внезапно захотелось тишины и уединения, некой передышки между ними двумя, чтобы успокоиться изнутри себя и привести свои мысли в порядок, и разобраться, что было сейчас не так. И было ли вообще не так? Быть может, всё, на самом деле, в порядке, и ангел, как и всегда, накрутил себя на ровном месте. Поэтому он постоял ещё какое-то время, а после неловко двинулся в сторону их дома, что находился буквально за следующим холмом. Честно говоря, его положение здесь было весьма и весьма «условным». Оно целиком и полностью зависело от желания и мыслей их обоих. Вот вчера, например, Азирафаэлю понравилось как красиво садиться солнце на «востоке» между сине-зелёным озерцом и красно-фиолетовым лесом, и вот теперь их дом стоял здесь. Позавчера, Энтони показал ангелу полянку красно-розовых маков, что вздымались ввысь и порхали от малейшего дуновения ветерка, и свой очередной закат, вместе с их домом — они встречали там. Неделю назад на какой-то бирюзовой горе. Во вторник, кажется, было малиновое озеро с лазурным песком. В какой-то из дней, Кроули предложил переночевать на одном из летающих островов, Азирафаэль тогда недоверчиво покосился на своего возлюбленного, но на свой страх и риск решил для начала предложить провести там пикник, а дом их оставить где-нибудь в соседнем леске, на «обычной» поверхности настолько несуразно-абсурднейшей для него планеты. Но с каждый разом почему-то всё больше родной. Ангел скрылся в какой-то момент из вида за ближайшим холмом окончательно, а Кроули всё лежал и смотрел на лес. Жадно как-то смотрел, но всё не решался в него наконец вступить. Да хотя бы встать для начала с пледа. У него уже и рука затекла, и бок, и вообще по ощущению всё тело. А он всё лежал и лежал, и лежал. Будто бы от этого меньше ныло его сердце, будто бы от этого внутренняя рана не ощущалась так остро и глубоко. И ещё наверное полчаса Энтони без цели, сути и смысла лежал в настолько для себя неудобном положении, что наверное только, когда застреляла рука в области локтя в знак протеста: он наконец-то вздохнул и убрал руки из-за затылка, а затем и соизволил подняться до сидячего положения. Недовольство на его лице лишь усугубилось, лес от этого ближе к нему не стал, скверное настроение его никуда не делось. А так хотелось бы! Полежать ещё пару лет или быть может столетий, и чтобы больше никогда уже не болело! Чтобы прошло! Но как и в случае с ангелом, такая тактика Энтони ну никак не помогла. Он как был разбит, так и остался после, когда вернулся в эту лавку опять до всего этого сраного Апокалипсиса 2.0. И быть может она стала намного меньше в тот момент, когда он её принял, чем когда змий от неё постоянно сбегал. Притворялся, что сильный или быть может его не задевает такая «ерунда». Кого угодно другого задевает, но не его. И вот он опять сидел в этой дурацкой ситуации, где заотрицался со своей болью настолько непомерно огромно и сильно, что было уже ужасно перед всеми стыдно разворачиваться как-то назад и говорить: блин простите, кажется вы все были правы, мне всё-таки не плевать. Ну или не все. А. Только лишь один единственный конкретный ангел, которому какого-то сука хера было не похуй на эту часть Кроули. Уже и Энтони её похоронил, выбросил, начхал, запер, изничтожил и надругался, а… Ангел как будто бы никогда и не переставал смотреть на него вместе с той частью, что в нём когда-то была. Один Энтони всё как дурак бегал и уверенно заявлял: да нет её. Ну нет. Ну умерла она, Азирафаэль, ну отстань от меня уже, а! Не выйдет она с тобой больше погулять, понял?! Не кому больше выходить: она умерла. И вот он вздохнув, поднимался с земли и осозновал. В нём умерло на самом деле за все года, что угодно. Что угодно умерло. Но только не эта его злополучная часть, от которой он бегал веками. Тысячелетиями. С самого Начала Начал, как только в неё неудачно ткнули и было настолько сука больно, что легче было притворяться перед всеми, что её нет. Чтобы больше никто и никогда туда не сувал свои грязные сука руки! Потому что для Энтони Дж Кроули с тех пор было ужасно невыносимо, если хоть кто-то мог её просто увидеть! Просто невыносимо, хуже чем всё это блядское Падение! Хуже чем чёртов Конец Света!!! Он отряхнул плед. Сложил его осторожно и. Взмахнул рукой: тот тут же исчез. Куда исчез стало бы понятно, вернись кто-то из них двоих в их домик и обнаружив его аккуратно лежащим в чёрном изящном деревянном шкафчике, напротив кровати с пуховыми подушками в спальне. А пока. Сочтёмся на том, что это было «внезапное» исчезновение. Энтони сморщился и, поправив очки на носу, сунул руки в карманы и весьма экспрессивно, больше даже через силу сутулясь, находясь в извечном напряжении с самим собой: направился уже наконец-то гулять в свой лес.

***

Азирафаэль заварил чай в своей маленькой фарфоровой чашечке и с наслаждением сел возле окошка, смотря на гордые и неприступные горы поверх горизонта. Читать как-то сегодня не хотелось. Ему вообще в последнее время не хотелось делать в общем-то ничего. Он то ли для вида брал очередную книжку на их импровизированный пикник, то ли для прикрытия, что на самом деле и впрямь не хочет совсем уж ничего, но как будто бы ангелу признаться в таком самому себе было до ужаса стыдно. Всё-таки наверху ценилась работоспособность 24 на 7, 7 на 7, без перерывов и выходных, без «понежиться ещё минут 15 у кружечки, рассматривая небо, траву ли или залипнуть ещё куда-нибудь». А за последние непрерывные 12 лет работы, кажется, у Азирафаэля поехала крыша из-за этого окончательно. Он был постоянно то в тревоге, то на стрессе. И честно говоря, пока они ещё пару лет после «всех событий» то ругались, то цапались с Кроули — ангел какой-то будничной разницы и не замечал. Одна работа сменилась на другую. Более экспрессивно-эмоциональную. Но. Вот. После свадьбы, пожалуй. В дали от людей, от Рая и Ада. Вдали от всех. Здесь на Альфе Центавра. Он наконец-то смог в кой-то веки остановиться. И… … прийти от этой остановки в неимоверный сука ужас. Ужас от того, что кажется совсем разучился жить. Если вообще умел когда-либо? Что им двигало все эти годы? Чем он вообще был? Что ему нужно-то теперь, когда они по сути свободны? Ну скажем не навсегда, так сказать на определённый срок. Вне работы и своих обязанностей, вне разборок Кроули: какой он Азирафаэль? Сам по себе? Чего он вообще хочет от своей вечной жизни? Раз всё-таки Господь кажется ими не владеет, как их всех постоянно во всём этом уверяли и доля выбора-таки, как и свобода воли есть у каждого живого существа во Вселенной. Как у смертного, так и у бессмертного. У души, кароче говоря. Ангел вздохнул, отпил из чашки пару глотков. Время казалось в его голове больше не двигалось. Замерло на какой-то отметке где-то там внутри, и он не представлял, а что его теперь будет ждать дальше? Мысли о том, что вдоволь якобы здесь «поразвлекавшись» или где-нибудь ещё в каком-нибудь крае Галактике, или же вновь на Земле — они снова после этого отправятся на свою привычную будничную рутину — теперь вызывали не просто у мозга Азирафаэля вопросы, но он ещё и от чего-то начинал корчиться в какой-то гримасе то ли отвращения, то ли отчаяния. И если раньше ангел ещё пытался найти что-то хорошее в том, чем он занимался раньше, как-то успокоить себя, что ему есть ещё куда возвращаться, то. После всех этих финтов Кроули, после этой чёртовой планеты: он хотел куда угодно, но больше блядь не работать на этот чёртов Рай. На Ад он работать тоже не хотел. Да он вообще, кажется, ни на что и ни на кого в этой жизни больше работать не хотел. У людей там хотя бы есть пенсия, можно как-то скопить за жизнь, пассивный доход устроить. Да, это не просто, но всё же ты мог в какой-то момент уединиться и заняться, например, своим… саморазвитием или творчеством как-никак. Что-то создать своё. Пофантазировать… Раньше Азирафаэль хотел свернуть мир, как-то его видоизменить, улучшить, что-то сделать, чтобы он… стал добрее к людям и к ним самим. Доказать он что-то хотел. Себе ли или богу. Энтони, может быть, после той ссоры, что у них с ним приключилась? Ангел отпил чай, двое из солнц медленно закатывались за горизонт. Третье самое маленькое ещё мерцало достаточно высоко в небе, но по краям уже были видны первые ярко-оранжевые переходящие в ярко-алый налив звёзды. Где-то мелькнула синяя, фиолетово-флуоресцентная, от чего ангел аж засмотрелся. И откуда у звёзд вообще взялись эти самые цвета при такой-то дальности и яркости их горения? Он мотнул головой. Стоит ли на этой планете вообще задавать такие вопросы? Разве не достаточно того, что здесь просто красиво? Необычно, местами абсолютно несуразно, местами безумно, не реалистично, но всё-таки, по какой-то причине, даже с таким набором данных функционирует. И очень давно. На ряду с той же Землёй вот кажется. Ангел иногда думает: а вот если бы сюда ввести чуть больше законов физики?.. а затем резко прерывает свою мысль. Чтобы как бы. Слишком не размечтаться. Вряд ли ему позволят. А если и позволят, вряд ли он после ТАКОГО захочет вообще куда-то там возвращаться. Азирафаэль выдал нервный смешок. Чай постепенно заканчивался в его чашке, пока вдалеке плыли какие-то розово-малиновые облака. И ангел не был уверен — это они от освещения такие или они реально какого-то конкретного цвета. Эта загадочность его ужасно манила. Загадочность этого мира. Как же было бы интересно заглянуть в структуру каждого вещества и при этом… не сломать и не видоизменить, а. Улучшить? Быть может и к черту все эти дурацкие законы физики или что там ещё за правила были, когда Бог создавала Землю? Закон всемирного тяготения, всякие электромагнитные волны, высшие сознания спутников и планет… Они бы с Кроули придумали «своё». Обосновали бы, расфантазировались бы. Ангел бы вообще ничего лишний раз не трогал бы во всем этом хитроумном сплетении чужих экспрессивных эмоций, чувств, мыслей, практически ничего, разве что связывал в единую целостную конструкцию, которая бы не противоречила себе, а была бы идеально гармоничной, относительно своей раздробленной структуры изнутри. Не то чтобы ангелу это не нравилось, но. Очень много элементов здесь существовали сами по себе, а не в связке с самой планетой. Деревья несколько «росли», сколько были втыкнуты словно веточки в песок детьми, которые устраивали вокруг этого клумбочки и радовались, что у них теперь есть свой сад. Такое не могло стареть, расти не могло, и как-либо видоизменяться тоже. Конечно, некоторые объекты, судя по всему, имели разные стадии роста, но было ощущение, что сам этот мир застыл навсегда в вечности, в виде очень красивой броской картинки весьма экспрессивного художника. Грубыми мазками, но такими сочными и яркими, такими вдохновляющими, что чёрт! Азирафаэль уже битый час смотрел на весь этот пейзаж за окном и все эти дни, что были До, и думал только лишь об одном: как бы он хотел этот мир наконец-таки уже ОЖИВИТЬ! Довести до ума идею, да даже просто посмотреть, как сам бы Кроули её довёл. Или не довёл… или просто ещё хоть как-нибудь пофантазировал! А ангел просто бы смотрел на всё это в диком неописуемом восторге и рукоплескал! И вот ЭТО Азирафаэлю кажется намного интереснее всего того, что когда-либо было у них вдвоём в жизни. По крайней мере, для него это был ещё тот свежий глоток воздуха! И не то, чтобы люди его совсем достали или Небо совсем уж поднадоело. Он просто хотел чего-то в этом мире для себя. Чего-то между ним и Любовью Всей Его Жизни. Что-то создать, сотворить вместе ему хотелось. Выразить это чувство как-то, махнув то ли кистью, то ли написать на бумаге пару рифмованных строк, то ли ещё чего-то. Он чувствовал в себе такое огромное желание ТВОРИТЬ. Но как его лучше направить и выразить до конца — не понимал. Или не принимал, но чувствовал. Постоянно. То безумно плясать хотелось, то петь, то бегать. Такая бешеная ненормальная восторженная радость била его двадцать четыре на семь. Потом какая-то сводящая и низвергающая в самые пучины Ада Грусть, затем какой-то непомерный Гнев, что хотелось снести пол мира, а затем Страх, глубинный и беспочвенный о том, что ему теперь делать со всем этим знанием дальше, что он познал здесь? На планете без всех, наедине со своим мужем? Как дальше им жить-то такими? Ебанутыми абсолютно в край со своей особенной ангельско-демонической философией, не вписывающейся ни в один ныне существующий канон. Настолько не вписывающейся, что если им вдруг что-то конкретно двоим не нравится — они уже, не стесняясь, идут против всех со знанием того, как действительно хотят, чтобы выглядел этот чёртов мир, а не так, как все якобы за их спинами договорились, не учитывая их «особенное» мнение. Дверь щёлкнула. Азирафаэль аж резко дёрнулся, оторвавшись от бесконечного разглядывания оставшихся еле заметных чаинок в своей чашке. Затем послышался характерный скрип (почему-то Азирафаэль совсем не мог представить дверь без скрипа, ему казалось это чем-то абсолютнейше противоестественным, отчего он немножечко почудил, чтобы та скрипела в соответствии с тем, как по его мнению должна звучать дверь хорошего уютного дома двух супругов на отдыхе впервые за шесть тысяч лет). И. В общем-то лишь после этого важного для ангела нюанса, появился и сам демон. Он что-то прятал в куртке, неловко зашёл. Коротко улыбнулся в приветственном жесте и прошёл мимо Азирафаэля в сторону кухни. Кухня к слову была достаточно уютная: с кучей прихваточек и цветочков, но не перегруженная. Сам по себе ангел, например, ничем из кухонных приборов особо и не пользовался, но был уверен, что ни одна кухня не обходится без всех этих развешанных поварешек, каких-то кухонных «инструментов» (в назначении которых Азирафаэль особо не разбирался, в конце концов одно дело ходить по ресторанам, чтобы наслаждаться пищей, и совсем другое: уметь её правильно готовить). Столешница по наречениям Кроули была выполнена из чёрного дерева (как он его конечно же представлял, в конце концов состав этого материала абсолютнейше никто не проверял, да и было не важно дерево ли это было или его имитация, важно было что оно чёрное гладкое, и эстетически нравится самому демону). Энтони наконец вытащил то, что нёс у себя в куртке, Азирафаэль аж отставил чашку в сторону и внимательно всмотрелся. Это были, кажется. Фрукты. Или плоды чего-то там с деревьев. Три квадратных тёмно-розовых с жёлтой полоской фрукта, овоща ли? и один ярко-бирюзовый лимон с огненно-алыми вкраплениями похожими на галактику или звёздное небо (они кажется даже… светились в темноте? Азирафаэль не включал свет, ему нравилось закатное мягкое освещение, которое резко сменилось сумерками). — Темновато. Тебе так не кажется? — подал наконец-то голос Кроули и после этого щёлкнул пальцами. Зажглось пару лампочек над столешницей, что были прикреплены к полке сверху. Освещение было преимущественно бледно белым, но по завету Азирафаэля была добавлена капелька тёплого оттенка, из-за чего это больше походило на свет дневного освещения сквозь тучи. — В самый раз, — пожал плечами ангел, — впрочем, где-то через полчаса, я и так уже собирался зажечь свечу. — Свеча это хорошо, но слишком интимно тебе так не кажется? Азирафаэль посмотрел на него как-то двусмысленно, он пытался уловить скрытый подтекст в чужих словах, но в итоге запутался только лишь больше. — Скорее более уютно. И. Тесно. В плане. Межличностного общения. Энтони ухмыльнулся. — Может по какао, а, ангел? Азирафаэль облизал свои губы. Он очень хотел начать допрашивать обо всём Кроули сейчас же и одновременно понимал, что намного будет интереснее и заманчивее, если ангел перестанет на него в кои-то веки давить и просто позволит высказаться (если тот, конечно же, хочет) самому. — Может. Мне заварить? — Я сам. Если ты не против, — осторожно отодвинул демон свою поклажу в сторону. Вымыл руки под краном (больше нервно, чем преследовал в этом какой-либо смысл), после чего, отряхнув их и стащив с себя черную кожаную куртку, наконец-то стянул с себя и очки, обнажив свои выжигающие насквозь жёлто-янтарные глаза. Азирафаэль аж отчего-то сглотнул, аж засмотрелся, змий явно в этот момент выжидал его ответа, он завёл руки на свои длинные рыжие волосы и осторожно перевязал их в хвост за это мгновение. Ангел не имел ни малейшего представления сделано ли это было специально, чтобы у Азирафаэля аж сердце ёкнуло от того, какой у него муж красивый (просто блядь потрясающий), или это было совершеннейше абсолютнейше естественное движение без каких-либо намёков? Светловолосый отчего-то чрезмерно сильно смутился в моменте. — Да-давай. — От чего-то аж дрогнул у ангела голос. Кроули снова хмыкнул, но больше от внутреннего противоречия, он хотел бы сейчас подстегнуть на самом деле ангела, подметить, что, кажется, на него смотрят сейчас с явным вожделением, красивой такой ангельской страстью прямо глаза в глаза и одновременно. Одновременно у него так сильно застучало сердце, а ладони предательски затряслись и вспотели, что он предпочёл отвернуться, и никому ничего не рассказывать. Будто бы и он сам не был взволнован их постоянной близостью. Их возможностью вот так вот просто остановиться в моменте и залюбоваться друг другом. Он же всё-таки его до безумия любил. Даже когда получал по лбу, даже когда они ужасно ссорились и заходили в обоюдный тупик… бывало. Выйдешь куда-нибудь погулять, подумать выйдешь. Что-то в голове перевернёшь, обмусолишь, сложишь одно с другим, переживёшь и. Когда ваши взгляды встречались после этого итимноодиночного пребывания наедине с собой — было ощущение, что вы друг друга не видели тысячи тысяч лет и вот наконец-то встретились как. В первый раз. И заново влюбились. Только ещё крепче, чем было до этого. Правда без диалога после: работало это всё, честно говоря, с попеременным успехом. Что толку от этих пауз, если главная проблема была не решена? А получать по своим личным границам в одно и то же место, честно говоря, ни одна душа и ни одна всеобъемлющая и всепрощающая, и безусловная Любовь: не выдержит. Да и вообще, в чём смысл безусловной любви, если тебя постоянно пиздят по голове? В таком случае приходится уже любить на расстоянии, чтобы чужая палка или нож (или чем там постоянно Кроули получает по голове?) Не дотягивались до его прости-господи ранимого сука сердца! Вот Энтони и ставил сейчас ковш на плиту с молоком, с явным намерением как-то невзначай продолжить сегодняшний диалог, который так скверно у них прервался. Подвести какие-либо итоги, сделать выводы. Но. Вместо этого зачем-то притащил эти злосчастные фрукты. Или. Овощи? Хрен их знает. Как захочешь, так и будет. Он вымыл всё тщательно, обтёр и достал нож. Вскрыл, очистил и нарезал. Азирафаэль всё ещё так невзначай за всем этим подглядывал, но молча. Хорошо, когда не нужно начинать сразу же разъяснительный разговор с ноги за сегодняшнее поведение и более того, бояться, что тебя как-то снова неправильно поймут, и ты его проиграешь и будет очередная ссора. Или глухое напряженное молчание. Сейчас между ними скорее спокойно-выжидающее молчание. С капелькой желания не причинять друг другу боль, а попробовать как-то иначе состыковаться в том месте, где не получалось это сделать, казалось бы, с самого Начала Начал. Молоко вскипело. Чашки были наполнены тотчас. Энтони, не удержавшись, щёлкнул пальцами, и поверх наваристого какао появилась небольшая горочка взбитых сливок и оранжевых маршмеллоу. А ещё посыпка. В виде разноцветных звёздочек и сердечек. В конце концов. Разговор предстоит серьёзный. Нужно было хорошенько к нему подготовиться. И. С постным выражением лица, демон отправился в сторону камина, что пока не горел, но тотчас стал потрескивать, когда Кроули пригласительным жестом, расставив чашки: завалился на близлежащее кресло. Тарелку, однако же с фруктами (овощами?) он оставил пока что на кухне, где через мгновение сам собой погас свет, а в их гостиной-таки, по завету Азирафаэля, зажглось пару расставленных когда-то давно ангелом свечей. И, наверное, только в этот момент — Азирафаэль осознал, что его действительно так приглашают сесть рядом. Молча, но очень уж элегантно и с изюминкой. Потому он очень медленно встал с насиженного места и невзначай покинул свой пост подле окна, после чего, подхватив чашку с изображением довольного и улыбающегося кота — сел напротив. Энтони отпил первым. Затем облизал губы от сливок, предварительно разжевав между зубов несколько посыпных сердечек и звёзд. И поднял наконец-то взгляд в глаза своего любимого ангела. Тот от чего-то смутился и отпил какао вторым. Как разговаривать теперь: Кроули от чего-то в моменте совсем разучился. План был прост. По крайней мере, в его голове. Прийти, предложить кое-что невероятно безумное и, кажется, совсем ма-а-а-а-аленькую капельку извиниться. За то что видимо, как и всегда перегнул палку между ними двумя. И жить, как они жили раньше. Будто ничего между ними вот только что не было. Никаких ссор, никаких распрей. Чисто и чинно, как и всегда. Блаженно высосано из пальца. Энтони даже был готов пойти на некий компромисс. Быть может поэтому и притащил вот это вот всё. Но. Вот перед ним сел ангел непосредственно напротив. И. Встретившись глаза в глаза, демон вдруг неожиданно сам для себя замер и больше не смел выдавить и звука. Захотелось от чего-то и почему-то расплакаться прямо здесь и сейчас. Без причины. Просто. Завыть. Он отпил ещё какао. И подумал: почему в голове всё было так чисто и прозрачно? Почему в голове у Кроули они уже помирились и всё у них уже замечательнейше, примечательнейше и хорошо? Они пьют какао, затем ебуться до упаду в постели и в общем-то начинают свой день заново, и. Так по новой и ещё с поцелуйчиками, со словами любви на ушко, нежности там всякие, касания. Губа к губе, рука к руке, клубника в сливках и шоколаде, Пина колада, гонят на Бентли куда-то в закат, но. Когда он садится перед реальным Азирафаэлем, а не с тем, с которым демон уже помирился в голове и у них всё просто уже замечательно и хорошо — он хочет только разве что вскрыться. Он даже не знает, с чего с ним начать разговор. Разговор, который так ничем для них двоих и не кончился. Кроули сделал третий глоток. Чёрт. Надо было начинать как минимум с глинтвейна, если не сразу с бутылочки вискоря. — Как прошёл твой день, душа моя? — спрашивает невзначай Азирафаэль, отпивая из чашки раз пятый. Честно говоря, у него по ощущению ком в горле застрял, но сколько бы он не пытался его сглотнуть — у ангела это совсем не получилось. Энтони сглотнул какао четвёртый раз. — Да вот. Гулял. Кхм. В. Лесу. — решил он начать с очевидных вещей. Азирафаэль очень старался не косить взгляд в сторону кухни, но, сука, любопытство его так и манило спросить, к чему же всё это было сделано, и тут же брошено на пол пути в никуда. — Нашёл что-нибудь интересное?.. — облизал пышные сливки сверху ангел. Он пытался спрятаться от своих собственных неясных и абсолютнейше эфемерных чувств в бесконечном молочном привкусе. Кроули слегка нахмурился, изображая на своём лице небольшую задумчивость. Голова его отключилась в моменте и думать в общем-то больше не могла. Но змий, честно говоря, очень старался. Очень. Так сильно старался, что казалось ещё чуть-чуть и в его руках от собственного напряжения треснет чашка, аж свеча позади него закоптилась и заморгала. — Да не… то что… бы, — медленно выговорил он. И замолк. Почему-то ни черта между ними не клеилось. По крайней мере, когда он так эффектно зашёл — Энтони казалось, что он на коне, и когда он мыл фрукты — он тоже был на этом чёртовом импровизированным в его голове коне. Но вот он сел, и конь его очевидно сдох. Ибо сколько он сейчас не пихал эту кобылу ногами, она больше даже и не ворочалась. — Я вот тоже, — решил в конце концов, не выдержав — поддержать разговор Азирафаэль. — Ходил всё вокруг да около, вроде бы и пошёл в сторону дома, но… знаешь тут есть одно наичудеснейшее озерцо, я решил прогуляться вдоль опушки, ну той, где ещё верхушки деревьев к верху заворачиваются завитки и с них свисают длинные-длинные фиолетовые шишки… так вот! — распалился в итоге ангел, дабы тишина так сильно не давила ему на уши, — можешь себе представить? Я заблудился! Энтони аж пуще прежнего нахмурился от чужого рассказа. Он, кажется, вообще ни черта не понял о чём сейчас шла речь. Ему потребовалось, наверное, целых пару минут, прежде чем в мозг прогрузилась вся-вся информация. В голове его шло мыслями: Какое озерцо? Какая к чёрту опушка? Мать твою о чём он вещает вообще? При чём тут вообще эти прости-господи сука шишки?!.. А дальше внезапное осознание… — Заблудился?.. — недоумённо выдал Кроули. — Да-да! — весело продолжил Азирафаэль свою увлекательнейшую историю, сыскав в чужих глаза некую возможность к дальнейшему сотрудничеству, — представляешь вышел в поле таких огромных-огромных грибов, высотой с хорошую такую ель. Там были, конечно, и большие, и маленькие грибы, и все они были похожи чем-то на мухоморы, а ещё там были сине-фиолетовые цветы, пахли разве что, я так и не понял чем, возможно даже лавандой, но отчего-то очень уж мне захотелось их всех понюхать… Энтони аж слегла приоткрыл рот. Мать твою налево, подумал он, какие ещё к чёрту грибы? какие цветы? какая нахер лаванда?.. -… а ещё там были твои любимые железные деревья, ну те, что ещё в воде почему-то горят, я. остановился на мгновение и подумал, что. Наверное. Я зашёл совсем куда-то не туда. Знаешь, там была такая красивая впадина в никуда, прямо посреди того самого озера, и в него бесконечно вытекала вода. В эту самую впадину. Я всё думал: интересно, как же так? Если вода уже так давно утекает туда, почему она до сих пор не закончилась? Ну а затем я пошёл к дороге, которая якобы вела обратно к дому и… Голубые глаза суетливо бегали то от одного жёлтого-жёлтого глаза Энтони, то к другому, то к какао, то к собственным рукам и опять по кругу, пока он всё это тревожно-нервно выговаривал. Но со стороны улыбчиво и как будто бы весьма приветливо — всё это змию излагал. Как-то даже чрезмерно надрывно, с желанием выглядеть вовсе не так, как ощущал себя изнутри. А как он себя ощущал: Азирафаэль и сам не ведал, потому что всё его внимание было рассеяно по сторонам, но совсем не находилось внутри него самого. Змий поймал его взгляд в какой-то момент больше, чем на пару мгновений, пока Азирафаэль всё это беспричинно и бессвязно выговаривал, и тотчас открыл свой рот, вклинившись в чужой бесконечный нескончаемый монолог.: — Ты извини, если я… как-то задел тебя сегодня. Я. Не специально. Азирафаэль. Ангел аж застыл на полу фразе: «…а потом, завернув за угол…». И резко поднял взгляд полный немого крика в змеиные жёлтые весьма встревоженные глаза. У Энтони перехватило дыхание. Он открыл рот. Слова снова из него не шли. Аж зарычать захотелось, насколько он не мог с ним разговаривать сейчас. Впиться руками в волосы, стащить кожу со своего лица, откусить язык, раз тот ни хрена во рту его не ворочается и не выполняет надлежащие ему сука функции! — Так вот… — сглотнул ангел весьма и весьма растеряно, видимо решив проигнорировать всё, что ему только что выговорили, прервав его весьма экспрессивный диалог, — завернув за угол, я… — Я не хотел тебя ранить, правда, прости меня, я не хотел, — прошептал это уже значительно тише Кроули. Буквально выдавил эти слова из себя. Горло его сдавило от тех эмоций, что он в моменте поднял всего одной шальной фразой, нахлынули и загудели. Чашка тихонечко треснула. Демон сглотнул. И безмолвно уставился бесконечно в скупые сломленные небесно-ангельские глаза. Те уставились в ответ. Повисла наконец-то звенящая тишина. Бесконечная. Какая-то сакрально сумасшедшая, где ангел так и завис на оборванном полуслове, так и не завернув за свой чёртов угол. А ведь он уже почти. Он уже был готов почти за него завернуть, но нет! И здесь ему не дали дойти до этого чертового конца! Он резко сморщился. Затем зажмурился, затем поджал губы. Что-то пробормотал себе под нос или же это состояние ему только лишь почудилось. То расхождение в словах, мыслях и движениях, что сейчас с ним произошло и. Азирафаэль сдавленно и весьма болезненно произнёс: — Я на тебя. Не злюсь. А затем. По его щекам. Так предательски и надрывно. Хлынули чёртовы, блядские, сука, слёзы. Он снова сжал губы, зубы и чашку в своей руке и гордо от него отвернулся наконец-то в сторону кухни, но уже никуда не смотрел. Не было уже в нём никакого там любопытства, и никакого желания понять и познать чужое таинство души божией. Была только раскалённая, как самая большая и гигантская звезда во Всей Этой Чёртовой Вселенной — Боль. Что сжимала аж все внутренности ему изнутри, когда ангела наконец-то на этом противоречии изнутри самого себя — поймали. Крылья сжали в тиски, и как бы он не старался — уже было невозможно оттуда выбраться: из глубины собственного немого дна его разума. Из внутреннего не случившегося с ним Падения в Ад, зато бесконечного крутившегося в его голове долгие и долгие тысячелетия. С бесконечными представлениями и вопросом на устах: а какого это всё-таки Падать? Какого? Какого это всё-таки ПАДАТЬ? Так же больно, как… никогда в этой сука жизни СВОБОДНО И НЕ ДЫШАТЬ? Так же ли это или совсем-таки по-другому? КАК? Кроули поджал губы на мгновение. Захотелось коснуться его рукой, как-то всё это смягчить, но. Как коснуться того, кто в данный момент насколько аж от него закрыт? Настолько, что даже не в состоянии правильно выразить весь ворох чувств, что словно сверхновая взрывается у ангела на душе. Просто блядь. КАК? Азирафаэль же тупо смотрел на зелёную прихватку в белый горошек, что весела на крючке с вишенками и больше в общем-то, как ему казалось, он — не чувствовал ничего. Ничего он не чувствовал в данный момент. Абсолютнейше ничего. На душе не рвало. Не терзало. В голове была пустота. И глубинное непонимание от чего. Кулаки сжимаются сами по себе, а слёзы всё текут и текут, словно тело его было в данный момент оторвано от головы и воспроизводило то, что совсем не состыковалось с внутреннем самоопределением ангела относительно самого себя. Ведь Азирафаэль был глубинно уверен: он действительно на Кроули больше не зол. Ему не за что на него злиться. Всё что он от него когда-либо хотел: ангел получил. Что с него ещё там следует требовать-то? Ну не хочет он верить в то, что он всего достоин и у него всё получится — да пожалуйста! Хоть десять раз! Да хоть триста раз! Да хоть!.. МИЛЛИАРД, ГОСПОДИ БОЖЕ РАЗ! Ангелу плевать. В данный момент ему было откровенно похуй на. Эту чёртову мать его сука планету. На. Их дальнейшие сука судьбы. И больше всего. . . Азирафаэлю было плевать на собственную сука жизнь. Если он и злился сейчас на что-либо в моменте, то. Это были его блядские абсолютно не ясные и не обоснованные для его ума — слёзы. Он их искренне не понимал сейчас. Как и то, с чего бы вообще все эти обычные разговоры с Энтони его могли так глубинно за что-то задеть. Даже, когда Кроули сравнивал время от времени его с Мари — у ангела ни хрена там не дрогало. Ни хрена. Он молча терпел. Смотрел на всё вот это вот блядство и приговаривал: всё образумится Азирафаэль, всё образумится, всё будет хорошо, надо просто подождать, подождать надо, и вот увидишь, ваша любовь всё переживёт, переживёт просто всё… Но вот он метнул взгляд в первые в жизни в какой-то абсолютной ненависти на Кроули. Абсолютно не свойственной ему и спросил сам себя: «А почему он вообще всё ещё его не задушил за такое отношение-то в его сука сторону? За такое блядство-то? И лично не пристрелил эту прости-господи сука… …шлюху?» Мысли его заметались. На душе что-то поднялось. ЧТО-ТО, что Азирафаэль не то, чтобы боялся трогать, он даже боялся посмотреть ЭТОМУ внутри себя в ГЛАЗА. Его тотчас вышибло из глубинных слоёв собственного сознания и. Он посмотрел на Кроули так, будто бы сейчас ничего между ними не было. Вообще. Ничего. Сердце у Энтони аж на мгновение замерло от этого его взгляда. Остановилось в каком-то предсмертном крике на грани разрыва, горло сдавило, пред ногами всего на мгновение открылась бездна, бездна очень похожая на ту, что так старательно описывал в своём рассказе Азирафаэль, пока гулял вдоль озера и смотрел на эту не ясную для его взора впадину, куда постоянно утекала эта дурацкая ярко-сиреневая вода… Кроули сделал над собой усилие. Будто бы сидел сейчас за рулём своей Бентли и, нужно было ту заново завести. Самостоятельно, а она всё. Тарахтела-тарахтела, но никак не могла завестись сама. Как бы ты с ней ласково не разговаривал, не вставлял ключ и не поворачивал. И. Вот он наконец-то уже, то ли от глубинного страха, то ли от внутренней злости, пнул ту хорошенько изнутри себя и. ОНА НАКОНЕЦ ЗАВЕЛАСЬ. И сердце Кроули через непомерное усилие само по себе забилось вновь. Серо-голубой мокрый взгляд опустился себе под руки. Слёзы очень резко перестали течь. Будто бы их изнутри Азирафаэля кто-то после долгой и изнурительной борьбы с самим собой, наконец-то выключил, и. Он затравленно, тихо и очень устало повторил свою фразу уже намного спокойнее: — Я на тебя. Не злюсь. Энтони. Что ты там сегодня хотел, душа моя? Смягчился он под конец. Голова у него по ощущения аж разбухла, но Азирафаэль решил отодвинуть все эти ощущения на потом и в итоге смиренно подтёр рукавом рубашки свои обе щеки. — Какао, кстати говоря, очень даже вкусный, — решил добавить ещё что-то ко всему вот этому вот, Азирафаэль, искренне надеясь, что его сейчас не припахают к ответу в виду проявления собственной внутренней слабости, которую он абсолютнейше не понимал. Как и не понимал с чего вдруг демонстрация такого себя вызывает у него настолько невозможный и жгучий стыд. Настолько жгучий, что хочется криво улыбнутся и сказать, что это так. Случайность. Стресс или что там обычно бывает?.. И плевать, что они не работают и в общем-то ни черта не делают вот уже 12 лет! Плевать! Быть может какао был слишком горячим и… Азирафаэль случайно обжёг свой язык. Повреждаться же они вроде как… умеют? Физически… иногда?… Кроули открыл рот и аж слегка опешил. Он хотел бы продолжить то, что только что начал, искренне бы хотел, но. По его ушам била жутчайшая тревога о том, будто бы демон не выдержит той глубинны чужих противоречивых эмоций, что всего за пару фраз неосознанно наковырял в своём сука ангеле. Энтони не выдержит, нет. Его не просто там сметёт непомерно огроменной волной чего-то абсолютнейше не перевариваемого, его там ещё кажется и. Расщепит. Разорвёт на кусочки. Распотрошит. Вывернет наизнанку и выдавит без остатка. Сотрёт окончательно в пыль. И это будет намного. Намного хуже того одноразового Падения, что змий уже когда-то испытывал в своей жизни. То куда он рискнул сейчас нырнуть было… …падение, которое не заканчивалось никогда. Расщепление, которое длилось вечность и лишь потому, что оно столько длилось — ангел ещё был способен сидеть здесь с ним и хоть как-то там разговаривать. Просто, потому что у него было ВРЕМЯ, чтобы привыкнуть к тому порогу боли, который тот постоянно испытывал, и. Энтони решил ему подыграть. Честно признавшись себе, что. Прямо сейчас в моменте он — не готов. И быть может не будет готов никогда. Потянуть на себе ТАКОЕ. Ковырять такое, дёргать, тыкать. Змий был хорош в том, чтобы задеть за живое, а вот что делать с тем, что он там назадевал — он не имел ни малейшего представления. Раньше Кроули был уверен: это к лучшему. К лучшему если он снимает с Азирафаэля все эти чёртовы его маски, снимает его «розовые очки», но. Чем ближе он с ним общался, тем больше понимал: Нет никаких «розовых очков», Кроули, их нет, это не «розовые очки», нет, это… его чёрт побери глаза! — Я… — начал Энтони на этот раз очень и очень осторожно, — ну знаешь, — поджал он губки, — ну мы тут говорили с тобой о… кхм. — понизил голос, — сотворении, — затем снова стал говорить громче, — ну а в общем-то я подумал, а. Почему бы. Ну. Знаешь. Так. Разве что лишь в качестве эксперимента… от этого никто ведь не пострадает, — стал лепетать змий уже больше самому себе, нежели Азирафаэлю, ему нужно было как-то собраться обратно, как-то вынырнуть на их привычный уровень общения, выйти из того чёрного потока смрада в чужой голове, где он застрял и всё никак мыслями не мог выпутаться, — ну в общем. Притащил нам фрукты попробовать, или. Кхм, — кашлянул змий в ладошку и тише произнёс, — овощи? Ангел сделал вдох, сделал выдох. На каком-то еле осязаемом, то ли телесном уровне, то ли ещё каком. Он почувствовал себя принятым. Принятым лишь за счёт того, что никто не стал тыкать в его это странное состояние. Вытягивать из него слова объяснений. Высшая поддержка для него сейчас была — это игнорирование. Ему даже стало намного легче, когда змий снова перетянул на себя одеяло и сместил фокус на актуальные для себя темы. И. Можно было снова шмыгнуть для себя незаметно в тень и спрятаться от всех и вся. Не отсвечивать никому тем собой, что так внезапно в нём заново проснулся. Он неловко перетёр свои руки и максимально осторожно поднял на него взгляд: — То есть. У нас сегодня с тобой… дегустация? Энтони облизал зубы за губами. — Ну да, я подумал. Типа. Э-эм. Почему бы нам с тобой просто не. Попробовать? Хуже же уже от этого не будет? Азирафаэль снова потянул свои руки к чашке какао, что неосознанно поставил на кофейный столик меж ними двумя, в порыве разбушевавшихся и нахлынувших на него эмоций, и. Сделал не большой глоток. Сладость вернула его из своей головы на материю обратно. — Но, мой дорогой, ты ведь говорил, что. Они. Без вкусны? — чуть приподнял он ненавязчиво бровь, возвращаясь к своему прежнему состоянию любопытства. Кроули последовал примеру Азирафаэля и отпил пару глотков из своей чашки. — Да. Говорил. И это скажем так. КХМ. «Версия 2.0». — Мне можно спрашивать, что подразумевается под «Версией 2.0», или лучше не стоит? — аж подмигнул ему его ангелочек. Энтони было уже открыл рот, но тут же его захлопнул обратно. Обдумал. — Лучше не стоит. Скажем так. Я был бы рад просто с тобой их попробовать. Вот и всё. — а затем слегка стушевавшись добавил: — если, конечно же, ты не против. — Я не против, Энтони, — кивнул ему ангел, — я был бы рад. — Только без критики. Договорились? — Я и слова тебе лишнего не скажу, любовь моя, — пообещал ему Азирафаэль. Энтони замешкал. — Ну если. Вдруг. Найдётся пару добрых слов… — он аж неловко сощурился на этом моменте и отвёл взгляд. С мужем ему в последнее время хотелось научиться быть открытым. Не прятаться, не лебезить, смотреть ровно. Но. Почему-то эти серо-голубые глаза как-то по-особенному жгуче всегда его прожигали на сквозь, аж изнутри всё начинало жутчайше чесаться и покалывать, и он невольно ловил себя на мысли, что очень сильно хотел бы поправить на своём носу очки. Которых на нём в данный момент абсолютно не было. Потом ловил себя на мысли, а зачем он вообще каждый раз, заходя в дом не произвольно начинает их снимать. И чего он вообще преследует в этом простом, казалось бы, для себя действии, когда всю жизнь привык наоборот: делать обратное и надевать их чуть что? Ангел лучезарнейше ему улыбнулся. — Я спрошу, прежде чем у меня возникнет мысль что-либо тебе выдать просто так. — Ладно. — в итоге изрёк это демон и встал с кресла (хотя на самом деле хотелось ещё поболтать о чём-то отвлеченном, и притворится, что он вообще сейчас ничего ему не предлагал (с другой стороны, местами глухой взгляд Азирафаэля его напрягал намного больше, чем чрезмерные суетливые движения в никуда в моменте)). Он подошёл к столешнице. Взял поднос и. Застыл всего лишь на мгновение, бросив взгляд на очки, что лежали аккуратно сложенные на полке, где змий их оставил, когда решил с чашками проследовать в гостиную. Ещё мгновение демон колебался: брать не брать, брать не брать, не брать брать?.. Но это же Азирафаэль. Его муж. У них с ним доверительные отношения. Столько всего вместе они вдвоём прошли. Столько превозмогали вместе. Два Апокалипсиса чёрт побери остановили! Ну почему. Чёрт побери, почему, он до сих пор испытывает это дурацкое душащее его чувство какой-то липкой тревоги и страха. Желания от него спрятаться. То ли душой, то ли телом. И чтобы на него вот так вот не пялили. Глаза в глаза. И. Ведь, если напялит сейчас очки — это будет явно чрезмерно провокационно и демонстративно, и. Ангел же всё поймёт. Чёрт его дери, он поймёт просто всё. И задаст ему наверняка вопрос. Начнёт невзначай допрашивать, он его обязательно на чём-то поймает и развернёт против себя же самого. Потому что Азирафаэль постоянно так делает с ним. Да. Он делает так с ним постоянно. Энтони сглотнул и. Его колебание наконец-то остановилось. Он вернулся в гостиную к своему ангелу и. Поставил тарелку на кофейный столик, после чего завалился в кресло на против. На его лица красовались его любимые солнцезащитные очки. От всех и вся в этом мире. От всех и вся. Азирафаэль глянул на него на мгновение с неким вопросом в глазах. Энтони выжидал: какая сцена за этим последует дальше. Он уже заготовил пару фраз, придумал как будет перед ним оправдываться. Что нужно будет красиво сказать, где солгать, как ему защититься, но. Вместо этого ангел опустил взгляд на принесенные ему «гуманоидные» фрукто-овощи и с интересом придвинул к себе тарелку, чтобы всё тщательно рассмотреть. — А мы под какао будем пробовать или лучше начать без излишних вкусов со стороны?.. — скромно поинтересовался Азирафаэль. Кроули аж замер. Да. За очками с ним разговаривать было в разы безопаснее и лучше. — Не знаю. Как пойдёт, — поджал он губки. — Честно говоря. Я и сам ещё не особо пробовал. Азирафаэль чуть приподнял бровь. — И как, ты будешь не против, если я буду первым? — Ну. Я. Собственно говоря так и рассчитывал. Мне интересно. Скажем так. Понять, как оно со стороны, а затем уже попробовать самому. — Я же от этого не умру? — неловко рассмеялся Азирафаэль, взяв в руки кусочек одного квадратного фрукта-овоща тёмно-розового цвета, внутри он был абсолютно белый. — Ну я же сказал, что пробовал «не особо», но это не значит, что до того, как предложить тебе не пробовал вообще, — поджал он неловко губки. — То есть ручаешься, что проверку «на качество» оно точно прошло? — чуть вздёрнул бровь ангел. — Проверку «на качество» оно пройдёт только после того, как ты попробуешь его, ангел. — То есть, если я умру от этого, то значит всё-таки «не прошло»? — рассмеялся неловко-нервно Азирафаэль. — Не переживай, — расположился в кресле более расслабленно и галантно Энтони, — у нас всё ещё есть одно не использованное желание. Если я вдруг напортачил, всегда можно всё вернуть на круги своя. — Юмор у тебя, конечно, Энтони… — вздохнул ангел, Кроули прикусил аж язык, — … поистине демонический. — Перегибаю палку?.. — Скорее чрезмерно сильно паникуешь на ровном месте. Я ведь ещё даже не попробовал. После этих слов, он поднёс дольку к носу и вдохнул. Пахло приятно-пряно. Еле уловимым запахом ванили. Энтони задержал дыхание. А Азирафаэль не спешил, он не то, чтобы часто что-либо нюхал, но считал, что приятный запах — это признак, что блюдо ему точно подходит. И. С одной стороны то, что чувствовал его нос было ему знакомо. Понятно и приятно, а с другой в голове от этого запаха было пусто. Не было ни образа, ни ощущения. Как будто бы это было представление о том, как что-то могло бы пахнуть, а не настоящий запах этого фрукта. Будто бы его надушили духами. Взяли пластик похожий, образно говоря, на яблоко и надушили то яблочными духами, но от этого яблоко это настоящим не стало. Ангел неуверенно очень осторожно эту дольку для начала просто лизнул. Ударило в ярко-апельсиновый-цитрусовый вкус. Причём очень и очень резко. Такой насыщенный сладкий. ЯРКО ОРАНЖЕВЫЙ, что Азирафаэль аж слегка сморщился. И опять он встретился с этой странной дилеммой, что. Вроде бы даже и вкус был, но как будто бы сверху просто добавили ощущение этого вкуса, а на деле это была всё та же жвачка, которую, когда дожуёшь она останется безвкусной резиной. Но. Азирафаэль решил оставить все свои сомнения на потом и таки решился попробовать дольку полностью. Сначала он откусил немного и прожевал, тщательно изучая вкус, что расползся вдоль его рта, затем откусил ещё. Сочный яркий апельсин так резко ударил по нему снова, переливаясь то в ярко-ярко малиновый, то в какой-то виноградно-лимонный, что он снова аж зажмурился. Перед закрытыми глазами у него горел ЯРКО-АЛЛО-МАЛИНОВО-КРАСНЫЙ, да так сильно горел, что захотелось от него то ли куда-то спрятаться, то ли заживо сгореть. Вкуса было чрезмерно много, и он был слишком яркий для Азирафаэля. Как если бы ангел попробовал за раз прочувствовать, какого это съесть одновременно все те апельсины и цитрусовые фрукты, что он ел за всю свою жизнь на земле. У него аж слёзы от этого выступили, но он сдержался. И поставил себя перед огромной дилеммой: дожёвывать тот остаток, что у него остался на руке или же честно признаться, что он за раз ТАКОЕ количество вкусов — просто не тянет. И с одной стороны не хотелось обидеть своего мужа, но с другой — Азирафаэль только и делает, что всю жизнь из-за этого обижает самого себя. Он сделал вдох, сделал выдох и. Таки наконец-то остановился, после чего нехотя и весьма пристыженно протянул руку к какао. Так хотелось перебить чем-то этот ЯРКО ОРАНЖЕВО КРАСНЫЙ, что он видел теперь во всём и везде от того перегруза ощущений, что испытал его орган чувств — язык. Энтони всё это время очень медитативно за всем этим наблюдал. Очень медитативно и спокойно. По крайней мере, за очками было ощущение, будто бы они пробуют просто какие-то рандомные фрукто-овощи, кои совсем не имеют к нему отношения. Просто вот нашёл где-то, притащил, немножечко. Ну, скажем так. Кое-что нашептал на ушко каждому из них и. Теперь они просто пробовали что-то. Что-то, что Энтони совсем не воспринимал, как часть самого себя. И потому, наверное, его ни капельки сейчас не ранила чужая весьма показательная реакция. Он можно даже сказать был готов услышать критику. (Чтобы передать её тому засранцу, что сотворил настолько неведомую ему хрень. И вообще, честно говоря, когда змий и сам всё это пробовал — демон был не то чтобы в восторге, но подумал: вдруг он слишком критичен к себе, вдруг навыдумывал, что из него ничего не выйдет и не получится, и. Стоит спросить мнения со стороны?..) Азирафаэль наконец-то закончил отхлёбывать своё какао, которое стремительно шло ко дну. И принял свой прилежно спокойный вид, выдохнул и осторожно, и весьма ненавязчиво отложил оставшийся кусочек на тарелочку. Стало ужасно неловко от всей этой ситуации. — Ну чё, как тебе? — таки начал первым демон. Куда-то в сторону начал. Будто бы до этого не просил ангела вообще ничего не говорить. А тут вдруг. Решил обнажиться — дать ему нож в руки и гордо сказать: ну давай, режь, мне уже и не больно. Я готов. Бегать больше не буду. Целься только чуть правее — сердце прямо здесь. Ангел призадумался. Как бы так сформулировать и выдать правильно всё то, что ему показалось. Быть может, он на самом деле всё это выдумал. И. Ничего не почувствовал, а это была лишь его фантазия на манер того, что он только что привкусил. Быть может он был слишком разбалован разными вкусами за жизнь и вот теперь, попробовав такое великое творение своего мужа, стал слишком критичен в его сторону? Здесь бы наоборот поддержать, аккуратно направить и не сломать. Он ведь так старался, когда всё это создавал. Так старался! Азирафаэль уверен: очень и очень сильно! Поэтому стоит быть трепетным к чужой душе и не рубить как, бывало, у них на Ангельских Советах — с плеча. — Неплохо, — начал очень и очень аккуратно ангел, — ну точнее… — он всё силился подобрать красочные определения, как-то подчеркнуть то, что прочувствовал, как-то сгладить острые углы, припудрить носик, подчеркнуть глазки, но этот ЯРКО АЛЛО МАЛИНОВЫЙ, что в моменте встал перед ним, словно намазанные губы Джокера до самых ушей, всё никак не шёл из его головы! — …ярковато, наверное, для меня, да… — старался держать лицо Азирафаэль, — но это не значит, что было совсем не вкусно! Энтони цокнул своим раздвоенным язычком. — Может критика какая? Совет-там? Что исправить?.. — попытался он скорее подловить Азирафаэля, нежели реально нуждался в его мнении по поводу своего творчества. Ангел приоткрыл рот, замешкал. — Слушай, ну, — отвёл взгляд, — я думаю, что вкус у этого… «фрукта» — наконец-то был готов признать ангел, что это всё-таки не овощ, — немного перегруженный, самую малость. Но он очень яркий, сочный и насыщенный. Мне кажется, это очень хорошо! Правда для меня это многовато за раз, и я бы ну… мне много такого не осилить, моя любовь. Демон поджал губы. — Так «немного» перегружен или же всё-таки «слишком»? — уставился он на него глаза в глаза. Разве что очки выступали в качестве оборонительной позиции. — Ну, давай так. Попробуй сам и скажи: как тебе? — неловко подвинул в его сторону тарелку ангел. Ему так не хотелось быть затянутым в игру своего демона, что он всё невзначай разворачивал его вопросы к самому себе. — Мне было бы очень интересно узнать и твоё собственное мнение тоже. Быть может, я. Слишком предвзят, или чего-нибудь не увидел? Или у тебя возникнут дополнительные вопросы? Любая дегустация для меня всегда была диалогом между тем, кто сотворил, и тем, кто это творчество непосредственно трогает, — говорил он всё это весьма и весьма дружелюбно, можно даже сказать весьма располагающе, быть может, именно поэтому демон, чуть сдвинув брови друг к другу, таки решился сыграть в предложенную ангелом игру. — Что. Всё ещё не уверен, что я так и не пробовал ни черта, прежде чем тебе предложить? — хмыкнул демон. Он лгал, конечно же. Про то, что он действительно что-то там пробовал. Скорее. Сунул в рот, быстренько прожевал, и. Боясь, что это будет настолько ужасно, что ему захочется тотчас сблевать — слишком быстро это всё проглотил. Вкус, если он и чувствовал, то недолго. Сделал разве что вывод: удовлетворительно. Достаточно хорошо, чтобы положить в рот, по крайней мере. Поэтому ему и самому было страшно услышать реальное положение дел. Сел же всё-таки ведь! И впервые за долгое время что-то да сотворил. Попробовал вспомнить былое время. Разрешил себе. Попробовать. Взял фрукт и просто представил себе вкус. Просто представил себе запах. Разве это так сложно?! Любой рядовой бы ангел с таким бы справился! Чем Энтони-то будет хуже?! И именно с этой мыслью он и притащил Азирафаэлю все эти свои «зачатки былого творчества», выпендриться перед ним хотел, мол: вот смотри! Всё ещё могу, представляешь! А! Есть ещё порох в пороховницах, понял! МОГУ! А в глубине души всё, что на самом деле Кроули хотел услышать от своего ангела, так это то, что он — тот, ещё не умер там, внутри самого себя. Не умер. Нет. Он ещё жив. И услышать лишь для того, чтобы отбросить после этого все эти его «творческие огрызки» и продолжить всё так же нихуя не делать. И честно себе признаться, что. Он НЕ ТВОРИЛ, просто потому что больше НЕ ХОТЕЛ, а не потому, что он больше… …НЕ МОГ. — Почему же, — ухмыльнулся Азирафаэль, — я уверен, что на самом деле ты перепробовал всё вдоль и поперёк, прежде чем с уверенностью что-либо мне показать, мой дорогой. Ведь ты очень старался над своим творением. Я уверен в этом, — доброжелательно выдал ангел. Кроули сглотнул. Его как будто бы брали на слабо его собственные внутренние глубинные убеждения. Действительно ли он просто НЕ ХОТЕЛ или всё-таки и вправду больше НЕ МОГ? Энтони протянул руку к своему квадратному тёмно-розовому яблоку. К одной из его маленьких-маленьких долек, рядом с ними лежала небольшая часть недоеденная Азирафаэлем. Интересно. Смогло бы Его яблоко сравниться с Её? Он осторожно поднёс свою дольку к носу. Пахло чем-то пряным. Пахло приятно, правда… так примерно пахло ванильным аэрозолем с привкусом корицы на языке в каком-нибудь дешёвом пабе в туалете, когда Кроули на скорую руку заходил туда по быстренькому отлить. Энтони неловко сморщился от возникшей в его голове ассоциации и, задержав дыхание и больше не о чём не думая, кинул всю дольку себе поскорее в рот. Вкус, что его поразил, по ощущению выбил все стёкла из очков Кроули, однако он аж слегка проморгался в первые пару мгновений от того накала, что на него нахлынул и обнаружил — те были всё ещё перед его глазами. И пока демон силился прожевать всё то, что наворотил в этом чёртовом куске «яблока», язык у змия кажется расщепился непроизвольно ещё на несколько сука раз. Или сгорел или… расплавился?.. Захотелось разрыдаться и выплюнуть тотчас! Он будто бы на языке держал раскалённый сука огонь! НО. Азирафаэль слишком выжидающе на него смотрел и. Кроули сквозь боль и страдания — наконец-то его проглотил. И очень. Очень. ОЧЕНЬ. Не навязчиво. Протянул руку к кружке к какао и сделал пару освежающих, после ТАКОГО изнасилования себя, глотков. Губы его слегка задрожали, пока он сглатывал какао. Дрожали от того ужаса, что ему довелось сейчас испытать. Он смотрел на добродушно улыбающегося Азирафаэля и не понимал. Как у него язык вообще повернулся назвать это «НЕМНОГО перегруженным»?! У Энтони было ощущение будто бы ему кислотой плеснули в рот, как не иначе!!! Святой водой окропили его рот, выжгли, не оставив в том ни единого живого сука места!!! Энтони наконец-то собрался с мыслями. Нужно было как-то теперь перед ним выкручиваться. — Действительно. — начал он очень и очень деликатно. — Чрезмерно. Ярковато. Азирафаэль облизал свои губки от сливок. — Но это не значит, что плохо, я думаю, если немного снизить некоторые характеристики, то было бы вполне себе уподобимо. — Уподобимо чему? — дёрнулся чуть уголок рта у демона, — Ей? Ангел открыл рот. — Я имел в виду, что сейчас немного. Как бы так сказать. Эм. Мне нравится, но… точнее. Понимаешь, я не люблю, когда настолько… сладко. Но это мои личные предпочтения, Энтони. Сугубо личные. Кроули смотрел на своего ангела и думал: Ну вот зачем он ему врёт? Прямо в глаза ему лжёт же! Каждой чёртовой брошенной в него фразой! Лучше бы честно ему сказал, что это ужасно, невыносимо и. Не перевариваемо. Их не то, чтобы невозможно есть, да даже нюхать невозможно! Если бы можно было создать список бинго, где можно было бы профокапиться — Энтони собрал бы их все! — Ну что ты мне врёшь, Азирафаэль! — в конце концов не выдержал змий, — Ну признайся ты уже наконец мне честно, что это УЖАСНО!!! Аж всплеснул он эмоционально руками в стороны. Ангел слегка прикусил губу. — Ну почему же сразу ужасно… — всё пытался Азирафаэль найти хорошее в том, в чём его найти было попросту невозможно, но он старался, очень-очень старался найти там то, ЧЕГО ТАМ НЕ БЫЛО. — Я думаю, если немножко подправить пару значений… — Да это даже в рот не положить! А пахнет… смрадом каким-то! — распсиховался он окончательно. Ангел в итоге вздохнул. — Ты мне принёс всё это только для того, чтобы себя публично унизить и раскритиковать при мне? — осторожно уточнил он. Демон поджал губы. — Нет, — сказал он уже значительно тише. — Нет, чёрт возьми. НЕТ. — Ну а для чего тогда, душа моя? Что ты вообще собирался от меня услышать… чего ты от меня хотел?.. — Да ничего, — стал отмахиваться Кроули. На мгновение ему стало ужаснейше за себя стыдно. Мало того, что что-то хуёвое сотворил, ещё теперь и оправдываться за свой внезапный возникший из ниоткуда психоз. — Просто принёс и всё. Не бери в голову. Ангел вздохнул. После этого между ними повисла вновь до невозможности оглушительная тишина. Настолько оглушительная, что ангелу стало дурно. Он всё силился понять чужие мотивы. Вникнуть в суть происходящего. Рассматривал все эти красивые разрезанные с такой любовью на дольки причудливые квадратные яблоки и светящиеся бирюзовые лимоны и пытался понять. А что вкладывал во всё это демон? Просто что? Какое чувство стояло за всем этим его действом? Что за сценку он перед ним разыграл в очередной раз? Какое на самом деле глубинное чувство стояло за всем вот этим вот? И что Азирафаэль уже как месяц чувствует в Энтони, куда бы они с ним не пришли? И каждый раз всё начинается по всё тому же самому сценарию. Они приходят, чем-то любуются, наслаждаются вместе, но. В какой-то момент демона перемыкает, и он то переходит на критику какого-то растения, то дерева, то камень ему не нравится, как лежит. Переходит, стоит Азирафаэлю только расслабиться и залюбоваться тем, что его здесь окружало, только-только всё начать это любить, понимать и принимать, и. Аккурат — как только демон начинает это взросшее внутри ангела чувство ощущать — он тут же его топчет. Жестоко и неистово яростно. Ангел осторожно в задумчивости подносит согнутый указательный палец к нижней губе. — Душа моя, ну неужели ты и в самом деле, НАСТОЛЬКО сильно ненавидишь свои собственные творения?.. Энтони щурится от такого вопроса. Он его совсем не понимает сейчас. Заданный так внезапно. Прямо ему в лоб. — Что ты имеешь в виду? — выдаёт он это достаточно закрыто, будто бы из-за спины достаёт нож, готовый, если на него внезапно нападут, порезать. — Я говорю: Энтони, неужели, ты действительно настолько сильно ненавидишь то, что сотворил. Здесь? Кроули морщится. Он снова не понимает о чём речь. Ненавидит, любит ли. Какая разница. Разве это играет какую-либо роль, когда ты что-либо создаёшь? Разве это хоть что-то определяет в этом мире? Как знать. Быть может, и Господь на самом деле глубоко их всех ненавидела, когда создавала, потому, как только появился повод — с лёгкой руки махнула и отрезала от себя добрую половину! Потому, что плохого в том, если и Энтони тоже… …будет ненавидеть свои творения? Так ли важен посыл того, что ты создаёшь. Так ли важна та суть, в которую ты вникаешь? Вкушая ли красное яблоко с древа познаний в первый раз? Пробуя на пару с ангелом, эти чёртовы устрицы в первый раз? Отпивая бокал вина ли, целуясь впервые. Имеет ли значение, что за этим стоит? Зачем вообще нужно, чтобы за этим что-то стояло? И стояло ли вообще что-либо за всем тем, что пробовал когда-либо за свою жизнь Кроули? Стояло ли вообще? А если и стояло — то что? Разница. Какая во всём этом сука разница? КАКАЯ РАЗНИЦА? Он посмотрел на своё творение ещё раз. Внимательно посмотрел. Как-то даже чрезмерно искренне. Действительно ли он его ненавидел? Это ли он вкладывал в запах фрукта? Во вкус ли того, что вкушал пару мгновений назад? Что стояло за его Творчеством? Что стояло за Творцом, который создаёт Такое творчество? Какое чувство? Какая эмоция? Какая мысль стояла? ЧТО ОН ВКЛАДЫВАЛ, КОГДА СОТВОРЯЛ ЭТУ ПЛАНЕТУ, И ЧТО ОН ВКЛАДЫВАЛ ТЕПЕРЬ, КОГДА ПЫТАЛСЯ ПРЕДСТАВИТЬ ЗА ТОГО СЕБЯ, ЧТО ТВОРИЛ ТОГДА — НОВЫЙ ВКУС, ЗАПАХ, ЦВЕТ ЛИ? ЧТО??? Энтони взял дольку в руки. Покрутил её, снова понюхал. Сморщился, бросил на тарелку. Видимо теперь только лишь своё отвращение. К самому себе ли, тому былому или. Ко всему ангельству и демонству в целом? К богу ли? К дьяволу ли? К кому? К своему творчеству? Это же ли он вкладывал и тогда? До Падения в самый низ? И если не это, то. Что? Были бы тогда его фрукты от этого вкуснее и слаще? От того ощущения, что он потерял ли? Забыл ли? Выжег ли то знание из самого себя?.. А запах? Запах был бы не настолько искусственно-синтетический, как и само желание Энтони вновь сотворять? Ощущение, которое, кажется, всё-таки в нём всё еще довлело, всё еще не потухло. Было вроде бы. Было. Да. Ещё как-то там шевелилось, кажется, глубоко-глубоко за гнилью ли самого себя, в пещерах его подлинного Небытия, в той самый скважине на глубине озера, куда всё скатывалась и скатывалась вода. Где-то там внутри. Это Желание было. Желание, которое Энтони было страшно доставать из себя, потому что, если бы он его достал, ему бы пришлось себе наконец признаться. Что. Он НЕ НЕ хотел творить, он просто на самом деле больше НЕ мог. Кроули сглотнул. Руки у него аж затряслись от такого откровения внутри самого себя и. Захотелось тотчас развернуться, сбежать захотелось, исчезнуть. Гордо встать и сказать: ДА, Я ВСЕГДА НЕНАВИДЕЛ СВОЁ ТВОРЧЕСТВО И НЕНАВИЖУ ПО СЕЙ ДЕНЬ, И ТАК БУДЕТ ВСЕГДА, ПОНЯТНО?! Но. Это ведь была ложь. Гнусная и тупая, неподдающаяся никакой проверке на логику — ложь самому себе. Будто бы он не любил. Будто бы он не любил что-либо, что когда-либо создавал. Ложь. Ложь. Бесконечная и терзающего его сердце ложь. Тугая, сжавшая все его лёгкие и не выпускающая из клетки на свободу ложь. КОНЕЧНО ЖЕ БЛЯДЬ ОН СНОВА ХОТЕЛ ЗАНОВО ТВОРИТЬ СУКА А КТО БЫ НА ЕГО МЕСТЕ НЕ ХОТЕЛ БЫ А?! ИСПЫТЫВАТЬ ЭТО НЕБЫВАЛО ЧУВСТВО СВОБОДЫ И ОКРЫЛЕНИЯ, КОГДА ПОЛУЧАЕТСЯ ПРОСТО БЛЯДЬ ВСЁ! ВСЁ ПОЛУЧАЕТСЯ! И КАЖДАЯ ЧЕРТОЧКА! И КАЖДОЕ ДВИЖЕНИЕ ГЕНИАЛЬНО! И ВСЁ ЧТО ТЫ СОТВОРЯЕШЬ ТЕБЯ НАСТОЛЬКО НЕВЪЕБЕННО СУКА РАДУЕТ, ЧТО ТЕБЕ И ПУБЛИКА НИКАКАЯ НЕ НУЖНА, НИ КРИТИКА, НИ ОТЗЫВЫ, НИ ДАЖЕ ЛАЙКИ В НОВОМОДНЕНЬКИХ СОЦСЕТЯХ! ТЕБЕ НЕ НУЖНА РЕАКЦИЯ, ПОТОМУ ЧТО САМО ТВОЁ ТВОРЧЕСТВА И ЕСТЬ РЕАКЦИЯ НА ТО, ЧТО ТЫ ИСПЫТЫВАЕШЬ ИЗНУТРИ САМОГО СЕБЯ! Кроули сжал зубы. СУКА! ЭТОТ ЧЁРТОВ АЗИРАФАЭЛЬ! ДА ЧТОБ ЕМУ ПУСТО БЫЛО! ДА ЧТОБЫ ВСЕ ЕГО ЭТИ ДУРАЦКИЕ ИЗРЕЧЕНИЯ ГОРЕЛИ НАХУЙ В АДУ! ДА И ЧТО БЫ ОН САМ!!!.. — Я тебе щас покажу, НАСКОЛЬКО СИЛЬНО, я ненавижу своё творчество! — заговорщицки произнёс это демон и. Демонстративно взял в свои руки тарелку с фруктами, устремив свой сумасшедше змеиный взгляд на этот раз на бирюзовый лимон с вкраплениями в виде светящейся галактике в полутьме. Азирафаэль аж испугано вновь подхватил чашку со своим какао, которое честно говоря, абсолютно наичудеснейшим образом вновь было наполнено до краёв, и с очень занятым видом стал его пить, готовясь чуть ли не к взрыву сверх новой прямо посреди их гостиной. А демон… Демон аж выжигал насквозь свои несчастные лимоны, пытаясь преобразовать всё то, что он испытывал на своей душе сейчас в ИСКУССТВО. Очень усиленно пытался. Очень. Но всё, что его пронизывало с ног до головы была абсолютно необузданная жидкая текучая ярость. Он цокнул, стащил весьма импульсивным движением с себя очки и всмотрелся в свои творения уже повнимательнее. В голове его крутился вопрос снова и снова, и снова. Действительно ли я их ненавижу? Действительно ли меня пронизывает только одна тупая ебучая сука ненависть?! НЕУЖЕЛИ ЭТО ВСЁ НА ЧТО Я В ИТОГЕ СПОСОБЕН СЕЙЧАС?! И он смотрел. И смотрел. И смотрел. Пока. Не услышал собственное сердцебиение по ушам. Оно зашлось от его слепой ярости и своим стуком будто бы пыталось успокоить своего хозяина, усмирить своего змия. Вернуть к тому изначальному знанию, что он когда-то здесь давным-давно то ли позабыл, то ли оставил. Что-то, от чего когда-то давно сердце его неистовое заходилось точно так же. Только совсем от другого чувства. Эмоции были другие. И душа его билась от радости. Бешенной невъебенной радости. Кроули вдохнул. Кроули выдохнул. Кроули закрыл глаза. И. Представил что-то приятное. По крайней мере, попытался. Подумать о том, КАК мог бы выглядеть запах фрукта, который был бы ему приятен. Как бы тот ощущался? Просто попробовал, в конце концов, если не получится, то. Он просто нахер сожжёт всю эту планету и съебёт с Азирафаэлем на Землю. Пусть хоть где-нибудь уже наконец-то случится этот долбанный Апокалипсис! И. Можно сказать, что этот Непостижимый План Божий, наконец-то свершится! Наконец-то все смогут после этого достать шампанское и отпраздновать, и будет гулять весь Ад и Рай семь дней и семь ночей подряд… Кроули мотнул головой. Нет. Не то. Сосредоточься Кроули. Сосредоточься. Мать твою! Ну хотя бы попытайся! Давай! Один чёртовый разочек! Постарайся! И он цокнул, на мгновение перед глазами предстал образ какой-то гнетущей поляны, деревья там все клонились к земле от урагана, что нахлынул на них, одно пролетело тотчас мимо Кроули, от чего демон аж нахмурился. Он шёл вдоль тропы, вокруг всё горело. Дымилось. Не было ничего здесь кроме запаха копоти и гари, и он искал отсюда выход, он искал выход отсюда, пока шёл вдоль разрушенных домов, перекрученных сломанных тел, прямо посередине дороги лежало тело мальчишки с перекрученной шеей, рядом шевелились какие-то опарыши, пахло гнилой плотью, каждый шаг отдавал кровавым следом. Сука. Подумал Энтони Дж Кроули. Где же было это чёртово ВДОХНОВЕНИЕ? ИДЕЯ? ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ?! Рядом с ним прошёл какой-то Цербер и ощетинился, Кроули ощетинился в ответ. Чёрной тенью он зашёл в какой-то разваленный храм внутри своей головы, вместо святой воды в Граале была чёрная вязкая жидкость, которая всё стекала и стекала вниз на пол. Мазут как не иначе. Вместо икон были изорванные полотна, вместо неба… гиена огненная. И Перья. Чёрные опалённые перья падали и, касаясь земли, тотчас догорали, истлевая пред ним. Теперь ещё пахло серой и жжёной плотью. Кроули пошёл ещё дальше. Пошёл из своего собственного упрямства. Из желания доказать самому себе, что он. Всё ещё МОЖЕТ. Он МОЖЕТ. Выкусите! Он сможет найти этот блядский сука ВЫХОД ОТСЮДА. Шаг, ещё шаг по огненной Земле. Колья. Пронзённые ангельские тела сквозь самое сука сердце. Оторванные крылья. И. Чёрная-чёрная кровь. Лес до самых-самых Небес. И бесконечная дорога в никуда. Кроули искренне, казалось, что он забрёл куда-то изнутри себя не туда. Не то он искал на самом деле и находился он совсем не там, но. Эта дорога, этот лес, его так и манил вступить туда. Будто бы ответ на его вопрос был такой же запутанный и сложный как этот чёрный лес, и для этого ответа нужно было очень и очень сильно постараться. И даже ветер дул ему в лицо оттуда, намекая на то, что где-то там обязательно должен был найтись выход из этого душераздирающего дыма и смрада. Где-то, где-то там. Далеко-далеко. Прямо как обещания Дьявола о том, что там, вне Небес есть Свобода, которую ни один ангел никогда не видывал. Да. Где-то, где-то там, пойдёмте только за мной и я. Приведу вас к этой свободе… Ах, боже, сколько же раз он уже на это однажды попадался… Сколько же чёртовых сука раз… Эти Бесконечные Пустые Обещания О СВОБОДЕ. И Энтони очень резко обернулся назад. На него смотрела чёрная-чёрная тень. Вместо глаз у неё были пуговицы. Он огляделся по сторонам. Вокруг него было тысячи тысяч разных теней и душ, женщин и мужчин, ангелов ли бывших, демонов ли. В облике детей. Все они сидели на полу, смотрели в чужие пуговицы вместо глаз и словно завороженные собирали из кубиков пирамидки. Одну. Вторую. Третью. Пирамидка за пирамидкой. Кто построит выше и больше. И. Время от времени кто-то прибегал и разрушал эти пирамидки, что-то кричал на этих самых детей и заставлял строить эти пирамидки заново и. Так до бесконечности. Не достаточно высоко, Не достаточно низко, Не достаточно ровно, Не достаточно криво, Не достаточно… Не достаточно… не достаточно… Ты недостаточно для МЕНЯ хорош, Энтони Дж Кроули. Ты никогда не будешь для МЕНЯ достаточно ХОРОШ… Никогда никогда никогда Ты никогда не будешь достаточно хорош для своего собственного сука творчества. ТЫ НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ СМОЖЕШЬ ЗАНОВО СОТВОРЯТЬ. Кроули посмотрел вниз на свои руки и обнаружил в них кубики. Пирамидка в его руках была уже практически полностью достроена. Тень всё не отрывала от них всех глаз. Она смотрела на каждого и даже на него, всё то время, пока Энтони там сидел. Он сглотнул и, с искреннем недоумением, положил свои кубики на пол. Тень всё продолжала смотреть на него. И всё то время, пока она на него смотрела: Кроули не мог пошевелить здесь и пальцем. Энтони сглотнул и представил: будто бы он всё ещё сидит и играет там в кубики, как раз доставляет последние два, прежде чем его пирамидка, снова будет кем-то разрушена. Он представил, как этот он послушно выполняет всё, что его просят и. Учтиво продолжает смотреть в чужие пуговицы. Однако сам он. Осторожно встал и. Пока Тень смотрела на его фантом — развернулся и ушёл нахер из этой сраной объёбанной сука ПИРАМИДЫ. В ушах заиграла музыка, чей-то давно позабытый возлюбленный голос. Сердце аж замерло на мгновение, а по коже разошлись приятные-приятные мурашки. Он пошёл вслед за ним. Дверь скользнула вдоль его взгляда. Чёрная-черная дверь. В чёрном-чёрном пространстве, и. Он протянул к ней руку — та открылась сама по себе стоило ему её заново отворить. Ещё мгновение и. Он увидел свет. Не такой яркий, не такой ослепляющий, но. Смрадом здесь больше не пахло, лес не горел, а опушка, на которой он оказался была ярко-бирюзового оттенка, очень сильно напоминающая лимон, на который он до недавнего времени смотрел, пока окончательно не провалился в свои собственные мысли в голове. И он шёл вдоль этой опушки. Шёл и шёл. Всё ему здесь казалось настолько знакомым, но будто бы давно позабытым и с каждым шагом, он припоминал и привкус ветра, и мягкость травы, и легкость собственного шага. И он поднял голову вверх. В небе виднелась галактика. Та самая, которую он когда-то изобразил, словно отпечатком собственного первого впечатления, на лимоне. Она даже светилась точно так же. Энтони сглотнул. Здесь будто бы чего-то до ужаса не хватало. Было ужасно просторно и хорошо. Свежо было, но при этом он. Не ощущал здесь ни единого запаха. Точно! Моргнула мысль в его голове… Он же собирался кое-что преобразовать… Мир пред его глазами за мгновение растворился, возвращая его в реальность к аккуратно порезанным долькам, выложенным на тарелочке. Сердце его всё ещё билось по ушам, но уже гораздо более спокойно и ровно, без той непомерной боли, что терзала его при взгляде на его прошлые творения, будто бы из него наконец-то вытащили как не иначе застрявшее в веках архангельское копьё. И Кроули, осторожно выдохнув, и ни на что уже больше не отвлекаясь, полностью сконцентрировался на своих эмоциях и ощущениях, после чего подумал наконец о запахе. О том, какие они вообще бывают и могут быть. И он подумал сначала о цветах, о пионах, затем о розах, потом почему-то подумал о персиках. Он перебирал разные приятные запахи у себя в голове, что встречал в течении всей своей жизни и с того момента, как вдохнул на Земле первые растения в Эдемском саду, кои, наверное, люди уже никогда и не вспомнят как пахнут, да и ангелы с демонами наверное тоже, Бог закрыла его буквально для всех них давным-давно навсегда. Разобиделась на всех, выдала остальным скудные еле живые земли, что люди успели за это время заново возродить… Но. Кроули ещё помнил. Запах первой земли, травы под ногами, свободного ветра, каких-то розово-алых цветов… сине-лиловых подсолнухов, оранжевых маков, жёлто-лимонных георгин. Он помнил запах плодов, что спадали с деревьев, с кустов, что кренились от изобилия. Если бы тогда не чрезмерная спешка что-нибудь раскурочить и разворошить по просьбе Дьявола лично к нему, быть может тогда бы змий прислушался к этому аромату получше. Демон посмотрел на свои фрукты в руках ещё раз. Он примеривался, какой запах им лучше бы подошёл. Из тех тысячи тысяч, что змий когда-либо чувствовал в своей жизни. Сладковатый ли? Резковатый ли? Отдающий ли в кофе и шоколад, или в листья его любимого табака? Какой-то экзотический запах? Быть может с нотками, отдающими в спелый гранат или в клубнично-яблочные оттенки?.. Кроули нахмурился. И. Завис. Запах, который он пытался выдумать слишком опирался на то, что он когда-либо уже видел у Бога. У Бога, которой привык подражать, убежденный где-то глубоко внутри, что до подлинного творца ему никогда в этой жизни уже и не дорасти. Ведь. Самое лучшее уже создано её рукой, зачем выдумывать что-то покруче?.. Он ухмыльнулся сам своим чёрным и дрянным мыслям, болезненным мыслям. Чёрт. Он хотел сделать что-то не повторимое. Что-то другое. Что-то, что не было похоже ни на что, что когда-либо мог вкусить или понюхать Азирафаэль и… Он представил ту эмоцию, что он испытывал, когда. Впервые создал этот мир. Когда. Воссоздал эту землю с нуля. Выдумывал одно дерево, другое. В тайне от всех и наслаждался каждым раскрашенным в спешке кустиком. Делал как у Неё, но совершенно иначе, со своим особенным вкусом и чувством эстетики, так как нравилось исключительно только и только лишь одному ему. Вроде бы и подражал, но как будто на примере учился создавать что-то настолько несуразно уникальное, словно ребёнок, что подхватил у матери-художницы несколько масляных красок, мелков, карандашей, каких-то кистей и пытался так на своей стенке в комнате или непосредственно на маминой кухне самовыразиться, повторяя те же самые вроде бы движения, что и мама, но получая абсолютнейше иной результат не похожий ни на одну картину написанную когда-то давным-давно Ей. И он вспомнил то ЧУВСТВО. ВЕЛИКОГО ВДОХНОВЕНИЯ, что Энтони тогда испытал: «Это не жалкая подделка!» — думал в этот момент Кроули, — «А моя самая первая проба пера!» Он зажмурился резко-резко и представил весь тот путь, что он прошёл от первого неловкого, но весьма дерзкого разукрашивания чужих стенок в доме своего родителя, до состоявшейся личности, что уже готова была твёрдо и уверенно вести свою руку так, как хочется только лишь Его Воле и ничьей больше. Воле того, кто больше не готов был ни под кого подстраиваться или же искать одобрения своих сумасшедших идей, ему не нужно было разрешение на то, что позволено, а что нет. И с этой мыслью он выразил всё то, что не позволял себе, выйдя впервые за границы, которые придумал когда-то у себя в голове. За границы места, где он думал, что дальше фантазировать нельзя. Что есть Земля. Небо. Преисподняя. Космос есть и. Все уже договорились об общих закономерностях, химии предметов, атомах и молекулах, об устройстве этого мира и поэтому Энтони: нельзя. Поэтому нельзя. Не потому, что ему кто-то там сказал, пальчиком пригрозил лично, или же пристыдил. А потому что до него этого никто и никогда себе не позволял. Это же (выше бога?)… …или же на том же самом уровне, что и Она?.. И он вдохнул в ощущение запаха то, что хотел услышать в этом самом фрукте. Ответы на свои самые задавленные и страстные, терзающие его всю жизнь вопросы: «Ему можно быть как была для них Она, как был мир для них всех, можно ли дышать как дышала для них Она, как ярко светилась Её песня в первый раз? Можно ли было быть такими же яркими, как и Она? Такими же уникальными и неповторимыми, непохожими ни на что и ни на кого? И Можно было ли им вообще БЫТЬ изначально тем, чем стали они сейчас?» «Можно было ли видоизменять и трансформировать тот мир, что создала изначально Она? Видоизменять суть? Улучшать Его? Искать наиболее удачное решение?» «Или же всё, что они изобрели, что придумали люди, как развилась природа сама по себе, как эволюционировали животные, селекция и прочие бесконечные эксперименты в поисках самого лучшего: были не творчеством их самих, а всего лишь первозданной ошибкой, зашитой в их генетическом коде, который следовало бы давным-давно удалить?..» «Бог ли в них творит или они есть тот бог, что творит сам для себя и сам по себе?..» Кроули прищурил глаза и на мгновение замер. Он хотел раскрыть вкус, через то, что почувствовал тогда давным-давно, ещё до Падения, до Неудобных Вопросов, до Всего, когда ещё был наверное для этого мира слишком маленьким, чтобы познать впервые, что такое Горечь, что такое Разочарование, что такое Первый Отказ, Гнев, Разбитость, Истощение… время, когда Они все ещё были в Изобилии, и он был счастлив просто до какого-то невъебенного сука безумия! После чего, Энтони осторожно щёлкнул пальцами и вдохнул в этот фрукт жизнь уже окончательно. — Попробуй его теперь. Очень осторожно протянул тарелку змий Азирафаэлю снова. Ангел всмотрелся в Кроули. У того было слишком напряжённо внимательное лицо, казалось, что работу, которую проделал сейчас демон над фруктом, была равноценна чуть ли не созданию новой вселенной в размере одной небольшой дольки лимона или апельсина, или что лежало в данный момент перед Азирафаэлем. Всё то время, что Кроули колдовал над своим творением, ангел с замиранием сердца наблюдал и выжидал, что же в конце концов у него получится. И. Даже если бы не получилось, после того, что ангел УВИДЕЛ, пока за ним наблюдал — лишь ещё больше распаляло в Азирафаэле желание попробовать чужое творение с вновь зажёгшимся на душе энтузиазмом и первозданным любопытством. Он аккуратно поднёс тарелку к носу и для начала просто прислушался. Пахло…розами?.. Азирафаэль нахмурился. Нет-нет. Чем-то намного и намного сложнее. Ангел прикрыл глаза. Перед глазами стоял Париж. Куча суетящихся людей в очереди на Эйфелеву башню. Они в этот день всё-таки решили выпереться, чтобы туда подняться. Правда выше второго этажа никого сегодня не пускали. Но разве это остановило бы ангела да с демоном? Особенно-таки ангела, который прямо-таки всё утро вожделел, как они поднимутся на самый-самый верх и будут вдвоём распивать это чёртово шампанское на высоте. И плевать пускают там кого-то или нет: у них тут вдвоём впервые, на минуточку, за все шесть тысяч лет вообще-то отпуск! Поэтому, наверное, их абсолютно естественно пропускают мимо всех и вся и доводят до самого-самого верха. Азирафаэль даже как-то облегчённо выдыхает, когда их оставляют практически вдвоём на самом-самом верху. «Ну как, выпьем за наше здравие?» — ухмыльнётся ему тогда Энтони. И Азирафаэль полный какого-то неимоверного сука счастья чокнется с ним бокалами и выпьет шампанское впервые с таким наслаждением до самого-самого дна. С щёк потекли слёзы, когда он вновь распахнул глаза. И с удивлением обнаружил, что сейчас не стоит, а сидит в уютном кресле, по правую руку камин, а прямо напротив него сидит Кроули и чего-то там от ангела ожидает. А в руках почему-то нет шампанского, зато есть тарелка. С фруктами. — Пикантно слащаво, Энтони, — выдаёт ему в итоге Ангел и расплывается в какой-то дурацкой улыбке. — Что. Неужели переборщил опять?! — аж дёргается у него в неимоверном смущении и внутреннем возмущении рука, чтобы отобрать у ангела своё творение. Но Азирафаэль на одном только импульсе дёргает ту в свою сторону. — А ну стоять! — подтирает он второй рукой слёзы, — я ещё не распробовал! Кроули облизывает губы. — Да чего там пробовать, — мямлит он себе это под нос, — если опять всё то же самое… Мямлит он скорее от смущения, потому что на этот раз он действительно ужасно постарался. Он как-то ну уж слишком сильно постарался. Можно сказать переобнажился. Он и себе то теперь не уверен, что готов показывать то, что демон там наворотил, что уж говорить об ангеле, который ещё и не понятно, от чего подтирает прямо сейчас перед ним сука слёзы. Кроули страшно узнать от него правдивый ответ. Страшно получить критику или правки, страшно получить излишнюю похвалу. Ему вообще, кажется, что любая, абсолютно любая реакция хорошая или плохая его тотчас сейчас убьёт. Он просто нахуй не выдержит. Он сгорит. И потому желание отобрать тарелку у ангела в нём било какой-то ненормальной и неистовой сука тревогой так и кричало: «забери её, забери! Все это было ошибкой Кроули, ну куда ты опять сука полез, ну что ты опять там нахуй наворотил! Нас же за это однажды убьют! Точно убьют или сделают что-нибудь с нами! Зачем ты вообще вынул из себя это и попробовал кому-то сейчас показать!» И он сидел и казалось трясся. Всем своим естеством. Ужас охватил его сердце, и он боялся излишний раз пошевелится как-то не так. Будто бы. Вновь предстал перед Божьем судом. Прямо как тогда. Много и много лет назад, когда его любопытство и стремление чуть больше познать этот чёртов мир, эти отношения между ними двумя, в поисках какой-то внутренней глубинности и понятности самого себя — просто напросто в нём забраковали. Выкинули. Растоптали. Запаяли на очень долгое время его душу, сердце и заклеили его чёртов рот. И он только в иступленном и немом крике мог наблюдать, как руки его любимого мужа теперь трогают в нём то, что даже не способно больше вопрошать. Только смотреть и ожидать. Суда ли. Наказания ли. Вердикта. Прошёл или не прошёл он эту очередную селекцию? Годен или нет? Или же он следующий в камеру на сожжение? Ангел тем временем подносит небольшую бирюзовую дольку с лимонно-неоновыми вкраплениями себе в рот и осторожно начинает её прожёвывать. Вкус не был на этот раз чрезмерно интенсивно яркий. Скорее он. Медленно-медленно раскрывался с каждым движением зубов Азирафаэля. Затем касался языка и расцветал огромным таким нежнейше-розоватым цветком лотоса. Отдавая в синевато-ситцевое послевкусие то ли лаванды, то ли ещё чего-то умиротворяющего… съедобного ладана? Будто бы мармелад, расщеплялся он на кусочки, а затем трескался и разливался приятным ягодным соком. Или фруктовым? Азирафаэль прикрыл глаза. Они стояли с ним на берегу у какой-то пристани в Венеции. Кроули всё оглядывался по сторонам, а когда никто не видел, посылал по воде кораблики с разными надписями и посланиями. — Мой милый, — сказал тогда Азирафаэль, — вряд ли их кто-нибудь когда-нибудь прочитает, скорее всего они потонут, так и не доплыв до следующего причала. Энтони пнул камень. — Ну и что? Смысл путешествия ведь не в этом, какой-нибудь, но однажды, да доплывёт. Если, конечно, на нас никто не накричит за то, что мы засоряем реки. Впрочем. Я же не бутылки бросаю. Станется с них. — Но бутылки, мне кажется, намного эффективнее. — Эффективнее, если ты хочешь, чтобы твоё послание однажды получили. А я не хочу, чтобы его хоть кто-то когда-то получал, Азирафаэль, но я хочу помнить, что однажды я их отправил. Забавно будет спустя тысячу лет вдруг неожиданно на них наткнуться тебе так не кажется? Хотя смысл их был в том, чтобы никогда ничего не достичь. Ангел посмотрел на него тогда с какой-то тихой тоской на сердце. Он всё подбирал какие-то очень важные для себя слова, о том, что помнить об этих сообщениях будет не только лишь Энтони. И быть может Азирафаэль никогда не узнает их содержания, но зато этот момент, где они стояли вдвоём у причала и тот момент, когда Кроули их посылал не понятно кому и не понятно куда — он запомнит на всегда. Энтони снова пнул тихо камень, развернулся на носке от своих корабликов и, улыбнувшись ангелу, произнёс: — Пойдём в какой-нибудь ресторанчик, порадуем друг друга, пока мы ещё свободны. Азирафаэль открыл глаза. — Очень вкусно, Энтони, — тихо произнёс он, — я такого вкуса ещё никогда не пробовал. И больше он ничего не сказал. Разве что, помешкав, взял осторожно ещё одну бирюзовую дольку и вновь положил себе в рот. Теперь уже спокойно наслаждаясь тем, что так усиленно и искренне под чужим надзором пытался распробовать в первый раз. Во второй же было уже просто вкусно. Просто приятно. И вместе с ароматом оно казалось каким-то на редкость родным. Вкусом, цветом и запахом, который он подсознательно очень хорошо знал, но вот впервые ощутил его наконец уже в реальности. Будто бы именно так ощущался тот раз, когда они впервые открыли глаза, и светом играла их первозданная песня в ушах. Кроули от чужого ответа аж замер, он совсем не понимал, как его правильно идентифицировать. Ему солгали сейчас, чтобы не обидеть или действительно были предельно честны? Это ли он хотел услышать этой своей частью после безумно бесконечного молчания? После предательства самого себя? — Ну так что, ты сам будешь пробовать или я могу всё доесть? — неловко поинтересовался Азирафаэль. Энтони от этих слов как будто бы очнулся и дёрнул на себя тарелку из рук ангела. — Дай я попробую, ты часто завышаешь поварам оценки, я помню, как было в Брюсселе в прошлый раз! Азирафаэль ухмыльнулся и благосклонно отдал свой деликатес. — Ну он очень-очень старался! Не мог же я ему признаться в слух, что просто по моему скромному мнению он сочетает абсолютнейше несочетаемое… — И при этом при всём имеет кучу титулов и регалий. Я такого измученного выражения на твоём лице, пока ты всё это жевал, ещё никогда не видывал. — И что? Сейчас у меня примерно такое же? — вздёрнул чуть левую бровь ангел вверх. Энтони облизал зубы за губами — Не знаю, — бросил он, явно волнуясь, — Я не рассмотрел! После чего наконец уставился на тарелку во все глаза и на оставленные ему четыре дольки. Демону настолько было страшно их трогать, что казалось все органы чувств в этот момент у Кроули отказали и нюх отрубило вслед за вкусом. И было ощущение, что ещё чуть-чуть и вместо цвета он начнёт видеть всё исключительно через черно-белый фильтр. Потому что он аж настолько вот боялся своего собственного творения. Боялся, что на самом деле оно действительно одна сплошная ошибка, способная лишь вызывать искажения в пространстве и на деле того, что он создаёт никогда не должно быть. Или оно не вкусное на само деле. Или не приятное. Или вообще никакое. Нет в нём вообще ни чего особенного, а демон. Развёл весь этот цирк не понятно вообще, ради чего и кого. Сам надумал, сам сыграл во всё это. Тысячи тысяч эмоций и мыслей сметали его в том моменте, когда он наконец-то взял эту злосчастную бирюзовую дольку двумя пальцами и поднёс для начала к своему носу. Ему даже вдыхать рядом с ней было ужасно страшно, но. Кроули всё-таки сделал над собой усилие и наконец вдохнул. Поле ромашек и бесконечно ярко-жёлтых цветов всего на миг предстало перед его глазами. Где они только не были с ангелом за последние пару лет, почему же из всего, что он мог вспомнить, ему вспомнилось это бесконечное поле солнечных одуванчиков? Он аж брови чуть приподнял вверх, пытаясь скрыть своё искреннее нарочитое удивление. Запах его собственного творения его скорее теперь манил, расширяя границы ранее утерянного для него любопытства. Он не кусался и не лаял, не обещал его в тайне за его спиной убить, и. Было в нём что-то смущающе лёгкое-лёгкое. Обнажаясь в своей первозданной красе в самом уязвимом для Энтони месте. Желании просто быть таким, какой он есть. Не пытаться кому-либо понравится, не быть слишком броским или навязчивым, не стараться, не юлить и не притворяться тем, чем не являешься. Да. Этот запах действительно был ни на что не похож, что когда-либо вдыхал в свои лёгкие Энтони Дж Кроули. Даже Эдем пах не так. И ни что на Земле не было и близко к тому, что он держал сейчас в своих руках. Парадокс ли это был или возможности его сотворения? Кроули сглотнул. Он не хотел оценивать себя сейчас. Ни мир, ни бога, никого и ничто. Думать не хотел сейчас. Разве что чувствовать. И поэтому, наверное, впервые в жизни с каким-то лёгким трепетом и замиранием на сердце (предвкушением), он сделал вдох и откусил от дольки для начала всего лишь половинку, после стал очень медленно и тщательно жевать. Консистенция чем-то отдалённо напоминала мармелад, но при этом разливалась чем-то обворожительно жидким и мягко обволакивающим. Вкус не был слишком сладким, он был в меру спокойным и выдержанным, отдавал в небольшую алкогольную нотку в послевкусии и в общем-то, по какой-то причине был таким же приятным как Ангельские поцелуи по утрам. Почему у Кроули скользнуло такое внезапное сравнение, он не ведал, лишь подозрительно приподнял одну бровь вверх и недоверчиво положил вторую половинку дольки в рот. Азирафаэль слегка облизал губы, всматриваясь в предрассудительное лицо своего мужа. — Ну и… как? Кроули резко сощурился и продолжил жевать с упрямо-недовольным лицом. — Так себе, честно говоря, можно было бы и лучше. Ангел ухмыльнулся. — Ну вот для себя и делай получше, а мне оставь то, что есть сейчас, — стащил у него из-под носа дольку Азирафаэль. — Нет-нет! — возразил Кроули, — вот когда будет получше, тогда и пробуй, мой сладкий! — дерзко положил он в рот вторую дольку. — А я не хочу лучше! Куда уж лучше! По мне так самое-самое! — Да это фигня, Азирафаэль! — притянул к себе тарелку Энтони. — Я уверен, что я могу намного лучше, чем это! Ангел таки стянул напоследок ещё одну дольку и демонстративно сунул себе её в рот. — Раз такой дерзкий, то давай. Буду ждать твоих дальнейших свершений! Энтони цокнул. — Будешь после этого хлопать мне в ладоши и кричать, что я чёртов гений, понял? Азирафаэль приподнял чуть бровь. — С удовольствием буду ждать того мгновения, мой милый, когда на десерт ты принесёшь мне что-то, на что я искренне захочу так отреагировать. Энтони сглотнул. — Но только, если. У меня будет на это настроение! И вообще, я тебе, ничего не должен! Ангел отчего-то аж расплылся в весьма и весьма обворожительнейшей улыбке. — Конечно, Кроули, что б я в жизни тебя хоть что-то заставил делать, ты без желания даже пальцем лишний раз не пошевелишь. — И вот и пошевелю! Столько раз ради тебя шевелил! — Я же говорю: если бы не хотел, не шевелил бы. — Ангел вздохнул. — мне правда понравились твои бирюзовые… лимоны? Может придумаем для них своё особенное название? Демон цокнул. — Я подумаю над твоим предложением. — Я был бы рад попробовать что-то ещё, — тихо сообщил ему Азирафаэль, тихо и аккуратно, выводить из себя демона он явно сейчас не хотел, — и я правда тебя ни к чему не принуждаю и не заставляю. Если не хочешь больше что-либо показывать — не нужно, но я запомню тот момент, Энтони, когда однажды ты мне всё-таки показал. Спасибо. Кроули облизал губы. — Было бы за что. — Иногда благодарят просто так, — улыбнулся Азирафаэль, — извини если был слишком груб или предвзят, или. Фразы какие-то подобрал не те. Я не знаю, как выразить к тебе свою признательность или подбодрить тебя, но при этом не… задеть за что-то, за что не следует задевать. Я боюсь тебя похвалить лишний раз, иной раз ты это либо не воспринимаешь, либо начинаешь от чего-то раздражаться и злиться. Поэтому я подумал, что лучше. Учиться чувствовать тебя в моменте и действовать по ситуации, а не кидаться в тебя кучей конструкций из красивых слов, значение которых возможно в теории тебе и было бы приятно, но на практике, мне кажется, таких отношением я тебя только лишь раню. Иногда мне кажется, что лучшее, что я мог бы сделать: это вообще никак не реагировать и ничего не говорить. Чтобы ты первый понял, как бы хотел относится к тому, что даёшь мне вкусить и попробовать. Что показываешь мне здесь. В дали от чужих глаз. Потому что каждый раз ты будто бы меня проверяешь: сбегу ли я от тебя или не сбегу? Где то место, где я наконец-то признаюсь вслух, что ты не нормальный, это не нормально и все, что ты сотворяешь — быть на самом деле не должно. И я будто бы вижу это твоё бесконечное выжидание в глазах, когда и я отвернусь от тебя, — Азирафаэль облизал свои чуть обсохшие губы от столь длительного излагания своих мыслей, он вздохнул и осторожно продолжил: — но Кроули, я пришёл сюда не разоблачить тебя и не отвернуться, я пришёл наконец-то понять кто ты такой и какой ты, потому что мне интересно познать тебя, а не найти тот изъян, от которого я бы отвернулся. Твои изъяны мой милый, я и так наблюдал всю жизнь, и они меня не напугали. Я и сам как видишь не прост. Мне тоже страшно, Энтони, что, если я вдруг отреагирую как-то не так, не пройду твою проверку на глубинное доверие и честность — ты отвернешься от меня или откажешься, потому что я в итоге не тот, кому ты смог бы доверить всего себя. И наконец уже успокоиться. Выдал ему ангел. И замолк. Надолго замолк. Он говорил тихо. Без каких-либо чрезмерных эмоций или импульсов. Говорил так, как чувствует. Потому что это его пугало, манило и одновременно дразнило в Энтони Дж Кроули. Его непомерная скрытность от всех, в чертоги разума которого был доступ только для избранных. И не то, чтобы Азирафаэль сильно стремился туда любой ценой, но. Он очень сильно ценил ту откровенность, которую демон ему порой демонстрировал. Ангелу и самому от этого хотелось раскрыться чуть больше, нырнуть в эту близость меж ними двумя, коснуться там, где не позволял он коснуться никому и никогда прежде. Даже себе не позволял. А тут. Искал тот самый ключик от своей двери, тот путь, по которому можно было зайти туда к себе с уважением, безграничной бережностью и любовью. И обнять наконец-то всех себя во всех ипостасях, гранях и тонкостях и позволить другому коснуться себя точно так же. Нежно, заботливо и осторожно. Словно ты был какой-то непомерно драгоценный металл, не заменимый и единственный. Особенный для самого себя и для него. Энтони смотрел напряжённо на ангела ещё какое-то томительно долгое время. Мучительно для него долгое, после чего отложил тарелку на кофейный столик между ними двумя и залёг в своё кресло поудобнее, устремив взгляд куда-то себе под руки и чрезмерно сильно сгорбившись. — Для меня это всё не просто. Азирафаэль. Понимаешь? Начиная от того, что уже каждый успел потыкать меня насчёт этого места и заканчивая не самыми приятными… — он замолк. Говорить дальше ему не хотелось. Кроули в принципе большую часть жизни вообще не хотелось ничего о себе говорить. По умолчанию он считал, что всё по нему очевидно, а что не очевидно, то в общем-то и не доступно, и не доступно будет всегда. Наверное. Он не знает. Но какого-то хрена они сидели сейчас и говорили именно об этом. О его невербальных шифрах, из которых он мать его весь состоял и которые, если он не открывает рот — просто не читаемы и абсолютно не распознаваемы. Они вроде и живут с ангелом душа в душу, только демон, кажется, разговаривает на древнеегипетском, а ангел на каком-то санскрите. Язык вроде бы у обоих древний, но оба они друг друга при общении не понимают ни черта. — Мне не хочется во всё это лезть, Азирафаэль, вот просто ну. Не хочется и всё. Не хочу я всем этим заниматься, мне оно больше не нравится. Понимаешь? Не импонирует. Не зажигает. Мне оно больше никак. Ангел его внимательно слушал. Не спорил, не возражал. Он хотел просто его видеть. Видеть таким, каким он готов был себя показать. Без лишнего боя, воя, раздражения и извечного сопротивления. — Я и не заставляю тебя, Энтони. Просто сказал, что мне правда здесь очень нравится. Кроули отвёл взгляд чуть в сторону. — В этом-то и проблема, — хмыкнул демон, — лучше бы ты сказал, что всё это ужасное и сплошное уродство, чем так. Мне кажется, тогда бы мне стало. Намного легче. И я бы. Успокоился уже наконец. Вернулся бы на Землю вместе с тобой. Перестал так. Пялиться на небо просто в никуда и не понятно ради чего. Я бы смирился, Азирафаэль. Что я нашёл уже самое лучшее. Самое лучшее, что только у меня когда-либо было и есть, и будет. Ангел горько усмехнулся и покачал головой. — И тебя бы это устроило до конца этого мира? До вечности с птичкой в горах? — смотрел Азирафаэль сквозь всё на нервно теребящие друг друга пальцы рук своего мужа, — ты бы выдержал такую вечность без самого себя в бесконечном смирении в мире, где больше ничего и никогда не изменится? — Земля меняется постоянно. Я всегда нахожу на ней место для самого себя, — возразил змий. — Люди постоянно меняются. Меняется и музыка, и фильмы, и страны, которые они создают, скучно не бывает никогда. — Ты прав, — спокойно изрёк это Азирафаэль, — но неужели всё, ради чего мы созданы, это только лишь наблюдать и. Никогда во всём этом не участвовать, Кроули? — поднял он на него взгляд. — Но мы и так участвуем, Азирафаэль. С тобой так только и делаем что. Участвуем. Постоянно во всех разборках участвуем. — А когда уже перестанем и заживём своей собственной сука жизнью? — не выдержал он под конец. Кроули наконец поднял на него взгляд, в глазах ангела стояли какие-то не ведомые демону слёзы явной досады. Он аж сглотнул. — Когда и мы начнём с тобой жить по-настоящему? — не унимался ангел, — сколько ещё столетий так пролетит? Сколько лет? Сколько ещё поколений людей мы с тобой вырастим, приведём в порядок и наставим, прежде чем наконец-то нам разрешат пожить самим? Демон чуть приоткрыл рот. Он не знал, что на это ответить. Эти вопросы скорее вызывали в нём давным-давно задушенное чувство несправедливости. Чувство, что все тут якобы лучше них и достойнее, а они извечные пахари для бога по любому поручению на земле. Это нельзя, то нельзя. И вроде бы демоны по свободнее, но теперь они в общем-то должны примерно тоже самое только дьяволу, Вельзевул, да кому угодно ещё. Кому угодно ещё, только не самим себе. В чём смысл давать чувства и свободу мысли тем, кому ты с самого Зарождения проповедуешь, что Воля им своя не положена лишь для того, чтобы они ощущали, насколько они заперты в этой бесконечной бессмертной клетке и выполняли свои обязанности, пока не погаснет душа? Где это место подлинного Равенства. Подлинного Единства. Нежности. Любви какой-то. К чему в итоге должно прийти человечество? К чему они вдвоём должны друг с другом прийти? Ради чего вся эта замануха? Какой смысл было отменять Апокалипсис дважды? Что во всём этом ищет эта чёртова вселенная? Бог ли? Мир? Люди? Демоны и ангелы? Просто блядь что?! Энтони хотел бы сказать что-то в своей уныло-депрессивной-безнадёжной манере падшего ангела, который всю жизнь притворяется, что его это не сломало, хотел бы. Очень сильно хотел. Так сильно, что всю жизнь лишь этим и занимался. А ещё он хотел бы ткнуть в ангела тем, что раз ему настолько не похуй, что ж он тогда не вышел вместе с ним, когда было Восстание? Что же не сказал тоже самое тогда всем? И где он был со всем этим в первый Апокалипсис? А во второй? Если ему оказывается в глубине души было не наплевать, если ему все эти правила поперёк горла стоят уже чуть ли не с самого Зарождения?! Ох, как бы он хотел ему высказать просто блядь нахуй всё. Всё, что он, Энтони Дж Кроули, припрятал в себе на самый чёрный день. Всю свою ненависть, ярость и нереальную злобу, что заткнул в самом себе ужасно давно на весь этот грёбанный прекрасно по-блядски божественный сука мир! Хотел сука хотел! Сжал Энтони Дж Кроули руки аж свои в кулаки. Так блядь хотел! Все шесть тысяч лет целых всё, казалось, сдерживался! Но в итоге. Сдавленно открыл рот и затравленно ему выдал: — Да не знаю я блядь, Азирафаэль! Не знаю я нахуй КОГДА! Может сука НИКОГДА! Может в этом весь смысл! Поманить ручкой и хорошенько отпиздить всех нас! Нет никакой в этом ни любви, ни бережности, ни уважения! И никогда всего этого сука не было. Ни у Дьявола, ни у Бога! Выпалил он ему. Азирафаэль покачал головой и подтёр свои слёзы осторожно рукой. — Вот и я не знаю, Энтони, вот и я. Очень тихо скорбно и устало произнёс ангел. И дальше молчал. Энтони тоже дальше молчал. Гнев, казалось, сдавил ему горло окончательно, вывернул все нервы наизнанку и занёс над его головой и шеей, где-то примерно со стороны затылка огромный и острый нож. И он не ведал ни как выразить себя, ни что ему предпринять. Просто тупо пялил в никуда сквозь злосчастную тарелку раздора между ними двумя и мечтал в душе испепелить всё, что когда-либо в нём трепетало и как-то ещё жаждало и желало видеть мир не таким, каким решил видеть его Кроули после своего чёртового Падения. Почему сгорело всё, кроме это тупой абсолютно никчёмной в нём части? На хрена она в нём существует вообще? Зачем она ему нужна, если имя ей «никогда не выражаемая», если имя ей «заткнись и иди работать, тебя никто сюда не приглашал», если имя ей «мы рабы Божьи, рабы, понимаешь? Нам в этой жизни уже ничего не светит, мы здесь не для того, чтобы о чём-то то там когда-то мечтать, что дали, то и бери, лучше уже не будет, наслаждайся пока вообще дают, не успеешь обернуться, как тут же!..» — Ненавижу тебя за это, Азирафаэль. Вот просто блядь ненавижу, — тихо и устало произнёс это демон, — всю душу вынешь, стоит только расслабиться с тобой, присесть рядом, вино разлить, просто нахуй всю, — сквозь зубы прошептал он это ему. Ангел на этот раз сел более ровно и уверенно, внимательно всмотревшись в демона перед собой. — На удивление, Кроули. Всё что я делал в твою сторону так это. Задавал вопросы. И больше. В общем-то. Ничего. Кроули усмехнулся и покачал головой. — Знаешь, иногда можно так задать, что ничем не отличается от святого копья Архангела Михаила между моих рёбер. — Не помню, чтобы он тебя лично им протыкал. Кроули цокнул. — Это образное выражение, ангел, — виртуозно замахал змий рукой. Его трясло от внутреннего напряжения, но уже не так сильно. Не так сильно, пока он поддерживал хоть какой-то бессмысленный диалог рядом с ним. — Да? Ну извини, я не в курсе ваших выражений между собой в Аду. Демон прошёлся пальцами по подлокотнику своего кресла, затем стал ими отстукивать. — Я не думаю, что эта проблема решаема, — выдал он ему глядя куда-то в бок. — Какая именно. Энтони поджал губу. Перекинул ногу на ногу. — С этим чёртовым местом, Азирафаэль, я думаю нам стоит отсюда убираться как можно скорее, как только предоставится возможность. — В смысле, как только предоставится возможность? — вздёрнул бровь Азирафаэль, — если тебе настолько здесь не выносимо: пакуем вещи и уезжаем прямо сейчас. Кроули прикусил губу. — Так говоришь, как будто тебе и в правду здесь очень сильно не нравится. Ангел хмыкнул. — Не прикапывайся ко мне, мой милый, для меня твоё состояние важнее чего-либо, когда-либо и где-либо, если только оно не заезжает на моё состояние. Тут уж тогда придётся со мной вести тебе переговоры. Сам знаешь, Кроули, я очень терпеливый ангел. — Но порой взрываешься на раз-два, — рассмеялся демон, не выдержав. — Ну, потому что даже у такого терпеливого ангела, как я есть место, где это терпение в какой-то момент заканчивается, мой сладкий. — Я сейчас скорее горький, Азирафаэль, очень-очень сильно горький, прямо-таки противный, — аж сморщился он. — Вижу, — просто выдал ему светловолосый, — поэтому и держу с тобой какую-никакую, но всё-таки дистанцию. — Я не хочу, чтоб в этот раз было точно так же, как было с Мари. — А как было с Мари? — не понял его Азирафаэль. Схожести между тем, что происходило тогда и что происходит сейчас, он как-то не уловил. — Ну что я. Запутался. Ты посвятил большую часть «наших единственных впервые за всю историю ангельства и демонства свободных лет» на решения каких-то моих придумок в голове. Типа. Я не хотел бы, чтобы мы здесь застряли хуй пойми насколько из-за меня только лишь, потому что я снова где-то себя предал или не договорился, или просто не знаю. Сошёл в этом месте с ума. Стоит ли на это вообще тратить все наше сакральное время вместе, Азирафаэль? Ангел задумался над его словами намного глубже. — Но все твои придумки Кроули на прямую влияют на твоё взаимодействие со мной, на твоё самочувствие, на самого себя. Всё твои придумки Кроули — это буквально твои эмоции и чувства, состояния, в которых ты зависаешь на века, это буквально ты и есть, Энтони. Всё, что ты про себя придумал и нафантазировал. Всё, где запутался и заплутал. Даже травмы твои — это тоже ты и раны. Это всё ты. Не надо притворятся, что кровь на руках не твоя, что больно не тебе, что ты какой-то, не знаю, абсолютно иной, а тот кому больно, кто разбит, тревожиться и постоянно волнуется — это не ты, а какой-то фантом. И вообще, не люби его Азирафаэль — это всего лишь мой травмированный образ, ему просто сдохнуть надо, и я почувствую себя намного лучше. Так что ли? Энтони? — хмурится ангел, пока всё это говорит, — но даже тот, кто на меня кричал сейчас — это ты, кто иногда делает мне больно, мечтает убить, ненавидит в моментах — это тоже ты. И. Мне интересна не бесконечная идиллия между нами двумя, а мне интересен ты сам по себе, Энтони и как, зная какой ты с собой, можно в конце уже концов договориться. Но пока ты закрываешь глаза на свою боль, эта боль ранит и разрушает не только твои внутренности, она пожирает и то, что находится вокруг тебя самого. Например, постоянно даёт мне леща, стоит мне как-то не так присесть рядом с тобой, выпить вино и случайно сказать «запрещённые фразы и слова», о которых, честно говоря, я не имею ни малейшего представления, пока не пощупаю тебя или не получу по лицу. Вот и всё, Энтони. У тебя не написано на лице, что можно с тобой, а что нельзя. Даже у меня не написано. Ты сам знаешь. Сам получал от меня и очень, и очень больно, когда полез без разрешения. — Знаешь, Азирафаэль, — снова опустил взгляд на руки Кроули, потом попробовал его поднять в сторону серо-голубого, потом опять опустил, — порой я чувствую себя настолько сломанным, что. Я просто не понимаю, как у тебя сил хватает существовать рядом с таким, как я. — Потому что я никогда не считал сломанным тебя. Что угодно я считал сломанным. Решение в твою сторону. Решение со стороны Небес в сторону людей. Мир. Отношение в сторону мира. Но тебя, Энтони. Тебя я не считал сломанным никогда. Скорее я смотрел на тебя и думал. Как же мне починить себя? Как починить этот мир? Как починить всё, что сломано вокруг всех нас? Просто как? КАК?! — вопрошал, казалось, в пустоту ангел, но демон на деле его очень внимательно слушал, — и тебя я на Небо хотел вернуть лишь потому, что я считал, что это ошибка. Списать тебя со счётов. Да всех списать со счетов. Целый мир. Создать. Поиграться. И разрушить. Меня такой исход не устраивал, Энтони, никогда. Быть может, поэтому я до сих пор сейчас здесь с тобой. Не со всем я согласен, что ты говоришь порой, не все твои идеи мной одобряемы, порывы, импульсы, но корень. Корень общей проблемы лично я разделяю вместе с тобой, но по-своему. И ищу своё место благодаря тебе, благодаря нашей любови, которая не смотря на те раны, что до сих пор у нас с тобой вдвоём кровоточат — существует между нами, как бы мы ни бились, ни ругались и ни орали друг на друга. И я смотрю на неё, когда у меня уже нету никакого терпения и сил и предлагаю нам искать с тобой компромиссы, как можно ругаться более бережно, срываться более уважительно, и выражать свои самые тяжёлые эмоции и чувства через любовь друг к другу, а не с помощью, Кроули, ножа под дых. Энтони снова нашёл в себе силы поднять на него взгляд. Ровно глаза в глаза. Серо-голубой явно не собирался его сейчас добивать за всё, что тот устроил в последние пару дней, лет, веков, тысячелетий ли… Кроули вздохнул. — Прости. — Выдал он это замученное до ужаса банальное слово, но. Как-то уже было, честно говоря, не ловко со всем этим тянуть, — я слишком зол в последнее время на… Всё. — Он снова отвёл взгляд, но ненадолго на пару мгновений, лишь чтобы более менее собраться с мыслями, — просто ну. Понимаешь. Я… — прикусил язык, перебрал пальцы пальцами, — я хотел тихую и спокойную свадьбу, Азирафаэль, а не… «вот это», — взмахнул рукой в примерном условно абстрактном направлении Кроули, но всем было ясно, о чём шла речь, — с другой стороны. Как я хотел бы. Я никогда с тобой не обсуждал. Да и ты мне особо не рассказывал. Я просто сказал: будь, что будет. И было так, как было всегда — как мне обычно очень сильно не нравится, — он ухмыльнулся, — потом ещё «эти», — расставил он недовольно руки в стороны, — «ваши», — поджал он в отвращении носогубную складку, — со своими «советами» и «критикой», — он вздохнул, — все и каждый по ощущению прошлись мне то ли ножечком по основанию, то ли хорошенько так по хребту. Бревном. — Он облизал губы, отвёл взгляд снова, — пялили на нас, смотрели, в месте, где я никогда и никого не хотел бы видеть, кроме тебя. — Энтони вздохнул стал очень навязчиво тереть переносицу, замолчал на какое-то время, что-то снова обдумал. Он старался не торопиться, подбирать каждое сука слово, потому что, если бы он их не подбирал, его речь звучала бы приблизительно так: «блядь нахуй как же я ненавижу этих уёбских ангелов, твою блядь несдержанность Азирафаэль, и вообще горите вы все в аду мрази, какого хуя вы устроили на моей блядь планете?!», поэтому он сделал вдох-выдох и продолжил: — Но парадокс состоит в том. Что понял я это. Только сейчас. То, насколько мне всё это не понравилось. Это отношение в мою сторону со стороны всех остальных. И дело, честно говоря, наверное, даже не в тебе, Азирафаэль. Ты просто их всех позвал. Причём не всех, ты позвал конкретных личностей. Но. Пришли какого-то сука хрена все. И на твоём месте я бы тоже не стал что-либо отменять уже. И херню мне наговорил не ты конкретно. Просто. Всё это было сразу и одновременно, и как будто бы, не знаю. Я напрашивался всю жизнь на такое «доброжелательное» унижение перед всем и вся. И. Теперь. Я. Сижу каждый день. И. Не реально злюсь на самого себя, что вообще. Допустил «такое», но предугадать я блядь этого не мог, понимаешь?! Всплеснул он в конце концов на эмоциях руками, у него аж голова на пару мгновений заискрилась от гнева. Он снова сделал вдох, снова сделал выдох. Огромное усилие над собой и. Осторожно опустил руки к себе на колени. Несмотря на то, что Кроули совсем недавно заявил, что готов поковать чемоданы и валить на Землю: стоило упоминать их свадьбу, как желание возвращаться во владения Ангелов и Демонов у него отпало само собой. Он бы лучше бы заперся здесь. Навсегда. Подальше от чужих сука глаз. Нахуй ему чужое внимание в таких количествах больше не нужно!!! Азирафаэль очень тихо и стыдливо неловко вздохнул. — Прости. Кроули. — Он отвёл взгляд, подтёр на лице пару капель, — я подозревал, что ты с того раза до сих пор не отошёл, если не… распалился только лишь больше. — Ангел неловко рассмеялся, — я, честно говоря… знаешь. Всё действительно навалилось на нас сразу и одновременно. Я. Пытался сделал вид, что. Наверное. Я. Так и хотел. Но. В итоге всё, о чём я думал это. Твоё чёртово настроение и то, что. Вероятнее всего, ты ужасно разочарован всей нашей свадьбой, а мне надо как-то держать лицо и. Ну. Уверять себя, что. Всё нормально. Но. Честно тебе признаюсь. Всё было, — он поджал губы, но таки очень затравленно и тихо сам с собой произнёс: — ни черта не нормально. — затем закусил изнутри щеку. Хотелось бы сказать погрубее, но. Как-то язык не поворачивался. Всё-таки мат, как и полагает ангелу, давался ему с тяжким трудом, если он не был достаточно взвинчен и раззадорен. Кричал Азирафаэль не цензурные слова разве что на пике своих лимитов. Что вероятнее всего и произошло на свадьбе, и ещё пару раз до этого. Ах. Хорошие ругательства он всегда произносит с искренним наслаждением при условии, если на это хватало ресурса и сил. Сейчас этот ресурс у него кончился. — В общем, — затравленно и весьма тихо продолжил он, — я прекрасно понимаю твои чувства Энтони. Погружаться правда с головой я в них не готов. Мне бы свои переварить для начала. Не хочется, знаешь. Осознавать, что всё было в очередной раз не так, как я хотел. Прямо как. Ну. Тогда… — он сглотнул. Словосочетания «тогда в лавке», он старался по возможности избегать с Кроули, но почему-то все их разговоры сходились к этому злополучному сравнению, боль от которого видимо ангел до сих пор не переварил. И ещё много чего он не переварил. Азирафаэлю вообще сейчас кажется, что он ни одно своё чувство за жизнь так и не переварил, а лишь копил, копил, копил. И. Казалось ещё чуть-чуть и откроет этот злополучный ящик Пандоры. И вот что тогда оттуда уже на него польётся… Ангел сглотнул. То, что на него нахлынуло здесь и сейчас в моменте — он явно больше не выдерживал. Он опустил свой взгляд на руки в каком-то немом шоке и тот стыд, что он сдерживал с самого начала начал за все не состыковки в проявлении самого себя, за не возможность отказать, когда тебе явно не нравится, как с тобой разговаривают и как тебя трогают… и как в решающий момент, где всех следовало на самом деле выгнать, он просто промолчал. Проглотит такой исход. В день блядь, который должен был стать — САМЫМ СЧАСТЛИВЫМ ДНЁМ В ЕГО ЖИЗНИ! — Господи боже Энтони, правда прости меня! — спохватился вдруг ангел как сам не в себя и слёзы вновь хлынули по его щекам, — Прости правда! Я так… так, я… я… — он взглянул на ничего не понимающие жёлтые змеиные глаза, и его захватила просто какая-то не нормальная сука истерика, — Я НЕ ХОТЕЛ ТАК, ТЫ ПОНИМАЕШЬ?! — аж порвался крик из его горла. Тусклый задавленный, но на удивление очень звонкий. — Я ХОТЕЛ ПО НОРМАЛЬНОМУ! ПО НОРМАЛЬНОМУ, ПОНИМАЕШЬ?! ПОЧЕМУ БЛЯДЬ У НАС ВСЕГДА ПОЛУЧАЕТСЯ ЧЕРЕЗ КАКОЕ-ТО СУКА МЕСТО?! — разошёлся он окончательно. Кроули аж рот слегка приоткрыл. У демона было ощущение будто бы всё то, что он силился сформулировать всю свою жизнь, за него очень и очень точно ещё и с демонстрацией выражал прямо сейчас Азирафаэль. — Я НАХУЙ ХОТЕЛ ВСЕГО ЛИШЬ ВИДЕТЬ ЧЕТЫРЕ КОНКРЕТНЫХ ЛИЦА НА СВОЕЙ СВАДЬБЕ, КАКОГО СУКА ХУЯ ОНИ ПРИТАЩИЛИСЬ ВСЕ, А МНЕ ЕЩЁ И БЫЛО ТАК УЖАСНО НЕЛОВКО ПЕРЕД ТОБОЙ, ЧТО Я ПРОСТО БЛЯДЬ НЕ ЗНАЛ, КУДА МНЕ СЕБЯ ДЕТЬ!!! Кроули сглотнул. Кажется, картина происходящего в тот день для него развернулась ровно на 180 градусов, и на пару мгновений он задумался о том, что вообще даже не поинтересовался, а не хуево ли на самом деле не только лишь ему одному? Не зациклилось ли всё на его не принятии всего этого, когда как возможно больше всего в его поддержке в тот день своего великого сука провала нуждался в первую очередь его, вечно прячущий на такие глубинные слои свои самые глубокие чувства, ангел, что. Змий, кажется, совсем позабыл, почему и шести тысячи лет было мало, чтобы вот так вот просто без нормальных прелюдий его тогда поцеловать. В той самой их любимой и злополучной сука лавке. Судьбоносной. Азирафаэль же блядь. Ненавидел спешку не меньше Кроули. А тогда… …тогда они только и делали, что слишком сильно поспешили. И даже на своей свадьбе. И все их поездки. И разговоры, которые, казалось бы, наконец-то стали о чём-то глубоком, но почему-то снова были не о самих себе. Мари ещё эта. Энтони стало стыдно. Очень сильно стыдно. Демон прям кожей прочувствовал насколько он вновь зациклился на самом деле, хотя, казалось бы. Отношения они должны были строить вместе. Или не строить. Видеть хотя бы друг друга в МОМЕНТЕ, и учиться хотя бы капельку понимать. Хоть самую капелюшечку. Но. Все последние годы, всё, что Энтони требовал от Азирафаэля — это его беспрекословного принятия и понимания в свою сука сторону, но в его, казалось бы, делал ну вообще практически нихуя. Только лишь возмущался с его поступков. Проявлений эмоций, чувств. Любил с ним поспорить, но никогда не вникал в суть происходящего. Не вникал в суть, почему между ними происходила одна и та же ссора, одна и та же ситуация. И где Кроули вообще был, когда ангел реально нуждался в его поддержке? Искренней. Куда подевалась вся их дружба? Куда они её прожгли? Что с ними вообще случилось за все эти годы общения? Что они растеряли друг в друге? Куда просрали это чертово сука доверие? Что даже не способны в моменте друг о друге поговорить спокойно и без эксцессов. — Лучше бы ты вообще мне не делал это чёртово предложение! — в итоге выпалил ангел, — потому что видимо в наших отношениях я только и делаю, что постоянно всё порчу! — уже дрожал его голос, и он преимущественно прикрывал лицо руками, просто потому что не знал, куда деть свой внешний вид и взгляд, — я вообще хочу развидеть всю эту дурацкую свадьбу и больше никогда её не вспоминать, и не упоминать! Притворится, что её вообще сука НЕ БЫЛО!!! — развопился он снова. — ЧТО МЫ НЕ ЖЕНАТЫ И ВООБЩЕ. ВИДИМ ДРУГ ДРУГА ВПЕРВЫЕ И. НАХЕР ВСЁ ЭТО. ПРОСТО НАХЕР ВСЁ! Энтони снова открыл рот. Что сказать на это, он не знал. Вот честно. Сидел. Пялил на Азирафаэля и. Понимал всё, о чём он сейчас говорил. Понимал не искажено, а прямо и. Искал какое-то удобоваримое для них решение. Или не искал. Нет. Пытался по крайней мере сделать вид для самого себя, будто бы ищет, но. В голове не было ни одной идеи. Только какое-то ярко-оранжевые картинки в виде бесконечных плодоносных деревьев в Эдемском саду и бит из песни The cure — The Dragon Hunters Song, где шли как раз в одном из последних куплетов слова: Someday We'll find ourselves in love A wonderful day Together on our own Yes someday The legends turn to stone A wonderful day Just on and on We make it home. Демон сморгнул. Песня в его голове отчего-то продолжилась играть дальше. Still wait for all our days to be I drag in shapes in memory No wonder if we end the same — Азирафаэль, слушай, я… — начал он тихо, но очень уверенно, аж руку сжал в кулак. — Очень много дерьма наделал в свою сука сторону. Ну знаешь. Нереально много раз облажался. Ну прям. Знаешь. Ну ОЧЕНЬ МНОГО. — Забегали его глаза. — И в день Апокалипсиса, и. В общем-то. Ну. Тот-случай-в-лавке, и нервы тебе за все эти тысячелетия крутил только так. Ну. В общем. Знаешь. Так себе претендент в мужья, я тебе скажу, честно говоря, — рассмеялся он неловко. Around around around around it goes The monster's been and gone And every one the step we follow back again — Но я хочу сказать. Что. Не смотря на всё это. Эм. — Он отвёл взгляд в сторону всего на мгновение, — ты какого-то сука хрена постоянно давал мне какие-то не исчисляемые и безграничные сука шансы. Шансы, которые в реальной, наверное, жизни любой другой, скажем так, человек бы ни за что бы мне не дал. Ну если бы. Мы кхм. Людьми бы были, но мы не люди и в общем-то… — стушевался Энтони, облизал зубы за губами. — Ну я кароче. Знаешь. Я не подарок. Как бы. Поэтому не знаю. Хочешь разведемся и попробуем ещё раз? Ну только. Кхм. По-нормальному?.. — не уверенно произнёс он последние пару фраз. Речь свою демон абсолютно сейчас не оценивал, как и не понимал, что за чушь он сейчас сука несёт. ЧТО ОН ВООБЩЕ БЛЯДЬ ПРЕДЛАГАЕТ-ТО ЕМУ СЕЙЧАС?! Yeah always run Always hide And always hunt… Азирафаэль подтёр свои слёзы и шмыгнул своим носом очень и очень громко. — Т… ты… х… х… хоч… хочешь со мн… мн… мной… раз-раз-раз… — он сглотнул. Так тяжело было сейчас говорить, — развестись?… Произнёс ангел настолько эту фразу потеряно, что Кроули тотчас спохватился: — Ну да! В смысле!.. — он аж рот себе ладонью прикрыл от того потока эмоций и идей, что его сейчас пронзили. — Тебе ведь не понравилось, верно?! И мне не понравилось! А должно… ну! Должно понравиться нам двоим в первую очередь, понимаешь?! Азирафаэль посмотрел на него, как на камень с нечитаемыми инопланетными символами, у него было ощущение, что мозг не просто сломался, но кажется ещё и потёк. …And always find But everyone This week we'll fight… Энтони прикусил язык. — Давай всё аннулируем между друг другом и откатимся до той стадии, где нам перестало нравится быть друг с другом и попробуем по нормальному? — посмотрел ровно-ровно без тени сомнения своими янтарными глазами в заплаканные серо-голубые Кроули, — до того момента как всё скатилось в тартарары и. Мы поругались, но. Не попытались понять друг друга глубже? Мне кажется, та близость, в которой мы находимся сейчас только лишь рушит наше с тобой доверие, потому что на самом деле. Мы друг друга так близко. Не видим. Азирафаэль. А я… я хотел бы узнать тебя намного получше, любовь моя. — Вытащил он это слово из себя в конце концов на каком-то нереальное нервяке. Демон так сильно не хотел его сейчас потерять. Потерять в тот самый момент, когда они наконец-то с ним нащупали хоть какой-то маломальский контакт. Азирафаэль взглянул на него каким-то абсолютно слепым взглядом. Он не понимал, ни что от него сейчас хотят, ни насколько это фатально для него сейчас. И фатально ли вообще? У него по ощущениям ушла земля из-под ног, и он куда-то бесконечно падал, а куда: не понимал. — Ты хочешь со мной. Расстаться? — недоумевая, уточнил он. Кроули осторожно взял его руку в свою. — Нет, Азирафаэль, я хочу научиться держать между нами такую дистанцию, которая будучи в близости, не разрушила бы нас двоих окончательно. Но чтобы это сделать. Я. Должен лучше тебя понять. Но мне, кажется, понимание тебя и исследование тебя я прекратил примерно после первого нашего поцелуя. Тогда. В парке. Если не ещё раньше. Как только мы взаимно сознались друг другу в любви. И. Мне настолько снесло от этого крышу, что я подумал, что всё остальное: само собой разумеющееся. Но, по сути. Мы с тобой. Вернулись к тому, что у нас с тобой было до «той» ссоры. Только. Разве что. Сменили статус «дружбы» на «любовников», а затем на «мужей». Но. Всё осталось между нами так же. Ты понимаешь меня сейчас?… Азирафаэль нахмурился. Он пытался понять. Правда пытался. Но вместо этого нахмурился только лишь больше. — Я хочу понять, что такое «любить» тебя. И что такое «любить» себя. Потому что мне кажется. Все наши ссоры случаются из-за того, что я абсолютнейше не понимаю этих самых простых значений и как правильно их проявлять. Ни в свою сторону, ни в твою. И требую от тебя то, что ни должна требовать ни одна Любовь в мире. Беспрекословного подчинения моим больным травмам. Ты не заслуживаешь такой любви, Азирафаэль. Ты заслуживаешь нормальной. Ты достоин нормальной Любви, Азирафаэль. Ты понимаешь меня сейчас? Ангел в итоге посмотрел на его очень многозначительно, но в итоге устало и истерзано прикрыл глаза и обессилено замотал головой в жесте отрицания. Кроули вздохнул. Ну. Зато хотя бы он. Что-то да начал понимать. Если действительно начал понимать. Если это вообще следует и следовало сейчас понять. — Пойдём, ляжем в постель и. Может нахер все эти разборки, а? — прошептал змий ему на ухо, жадно сжимая ангельскую руку в своих. — Просто хочу тебя обнять и больше никогда не думать. Азирафаэль сделал вдох, сделал предсмертный выдох. — Пойдём. That's why it's won…