[SYSTEM ERROR: Rebooting Humanity]

      Минхо сидел за столом, как всегда, строго прямо — привычка, вбитая годами, сначала в университете, теперь здесь — в репродуктивном комплексе. Голубоватое свечение панелей ложилось на его лицо, подчеркивая бледные контуры, делая его почти стеклянным. Перед ним — десятки экранов, каждый из которых показывал что-то свое: давление, насыщение кислородом, феромональный обмен, температуру кожных покровов.       Всё, на удивление, было в пределах допустимого. Формально — идеальная стабильность. Но приближенная картинка с камер не вписывалась в понятие «нормы» — на ней объект А-2097-11-BC улыбался. Настоящей, неучтённой, не прописанной в протоколах улыбкой — не той механической реакцией, что система могла бы распознать по паттернам мимики. А живой, чуть неловкой, как будто альфа даже сам не понимал до конца, чему радовался.       Хёнджин сидел напротив него, достаточно близко, согнув одну ногу под себя. Беспрестанно сжимал в руке блистер таблеток, переворачивая его то вверх, то вниз — фольга поблёскивала в его пальцах, но он не открывал упаковку.       Положенные седативы оставались нетронутыми, несмотря на упущенный режим приёма, и Минхо отметил это, но… ничего не сделал. Организм омеги функционировал без нарушений, контрольная панель не мигала тревогой, а значит и вмешиваться не было никаких причин.       — Это странно, — тихо произнёс Джисон, стоявший рядом, опершись о спинку кресла доктора. На этот раз при контакте наблюдателями были только они, поскольку Кима и Яна вызвали на консультацию в Центр в другой город.       Ли не ответил. Только чуть сильнее сжал стилус, занесенный над планшетом, где собирался делать пометки для себя. Страница все еще была кристально чистой.       — Он не принял препараты, — продолжил ассистент, уже осознанно нарушая границы дозволенного. Лояльный наставник, должно быть, позволял ему слишком многое в последнее время. — Но всё равно спокоен в этот раз. Или это лишь временно, пока альфа рядом?       Хан на секунду замолчал, потом добавил почти шёпотом, как будто испугался собственных слов:       — Может, вот так и должна работать природа? Без формул. Без химии. Без нас. Против инстинктов, вероятно, нет алгоритмов.       Минхо задумчиво перевёл взгляд с монитора на стекло. Камера — посредник между ним и реальностью — вдруг показалась лишней. Он хотел увидеть их напрямую, своими глазами, без мельтешащих показателей и мигающих цифр.       Через прозрачную перегородку Банчан и Хёнджин выглядели не как заложники эксперимента, а как два человека, случайно оказавшихся в одном месте, в одно время. Доктор Ли видел, как омега что-то тихо рассказывал, слегка наклонив голову к плечу, а альфа слушал — внимательнее, чем ученик преподавателя на лекциях в академии.       Через динамики доносились отдельные слова, и какого-то глубинного смысла разговор вовсе не нес, но по глазам, по губам, по тому, как смягчились черты лица Чана, можно было догадаться: для них двоих это была не просто беседа. Это начало чего-то, что не поддавалось описанию в отчётах. Изучение, узнавание. Осмысление.       Минхо опустил взгляд обратно на клавиатуру. Впервые поймал себя на странной мысли: мир, в котором дети появлялись бы не по коду, а от тепла, от влечения, от выбора… каким бы он был? Точно ли ему пришел бы конец, не возьми ученые и медики все под свой контроль?       Он вспомнил — просто на мгновение — что сам был когда-то простым набором клеток в стеклянной пробирке. Сам провел вечность в приюте, пока его не забрали на обучение в Генезис. Сам видел весь процесс создания жизни — проводил его изо дня в день, своими же руками.       В груди стало неуютно. Как-то… неправильно ощущался исконный замысел его существования. Что же стало после с теми людьми, что подарили ему в наследство свой геном?..       Палец завис над клавишей фиксации нарушения, но не коснулся. Регламенты требовали немедленной реакции: тревога, изоляция, запись инцидента. Каждое движение омеги и альфы, каждый их контакт были непозволительной вольностью.       Но Ли не шевельнулся.       Мир не рухнул бы, если бы Система один раз промолчала — как минимум чисто из профессионального интереса исследователя. Протокол не сорвался бы от одной лишь улыбки, верно?       — Они ведь даже не понимают, что делают… — тихо пробормотал Минхо.       Чан и Джин действительно были как два диких зверька, впервые оказавшиеся на виду — непривычно прямые, откровенные. Дыхание, взгляд, минимальные жесты — и компьютер уже фиксировал их реакцию как аномалию. Но ничего «вредного» или «запретного» на самом деле в таком поведении не было.       Ли выдохнул, убрал руку от кнопок. «Пусть будет так», — шепнул он вновь сам себе. Пусть хоть один раз кто-то в этих стенах почувствует себя живым, несмотря на протоколы, лекарства и процедуры. Они всегда успеют нажать «отмену», всегда успеют стереть лишнее из базы.       Бета откинулся на спинку кресла и устало закрыл глаза.       — Не записывай это, — негромко сказал он, наконец, без интонации. В глубине души понимал, что сделал выбор — молча, тихо, на свою совесть. Он не докладывал, даже не собирался.       — Не буду, — ответил Джисон после короткой паузы. Кажется, даже тихо хмыкнул себе под нос.       И в этот момент оба осознали: они переступили ту невидимую черту. Не сказали этого вслух, не выразили словами, но ощутили одинаково остро, почти физически.       Система могла простить ошибку в расчётах — но не проявление сочувствия.       Минхо снова открыл глаза, посмотрел в стекло — Хёнджин уже не держал таблетки, они небрежно валялись на краю металлического подноса. И впервые за всё время наблюдений доктор поймал себя на мысли, что, если бы у него был единоличный выбор — он, возможно, разрешил бы ему никогда больше их не пить. Не ломать свой хрупкий омежий организм столь сильными препаратами, что уничтожали его природу.       Таймер внезапным переливом звона завибрировал на поверхности стола. Ли пришлось взять себя в руки, включить микрофон и, заблаговременно приставив палец к кнопке связи с охраной, намеренно строго сказать:       — Время истекло. Контакт завершен.       Сигнал раздался глухо, как выстрел под водой, но до боли ясно. В воздухе повисло короткое эхо, и всё будто замерло — даже камеры, казалось, перестали снимать. Тут же послышались приближающиеся шаги охраны: размеренные, одинаковые, безэмоциональные.       Хёнджин вздрогнул. В глазах мелькнул страх — не за себя, за альфу. И ему не нужно было думать, не нужно было решать — всё произошло раньше, чем сознание успело вмешаться. Прежде, чем сам Чан успел что-либо понять. Омега потянулся вперёд, к нему. Простое движение — инстинктивное, смазанное, короткое, как вдох. Его ладони скользнули по плечам альфы, обвили шею, тёплое дыхание коснулось уха.       — Иди, — обрывисто шепнул Джин. Как будто просил не только Банчана, но и самого себя: не сделать хуже, не разрушить то, что им хотя бы так позволяли.       Чан же застыл. Тепло, исходящее от Хёнджина, накрыло его волной — реальной, плотной, почти ощутимой кожей. Запах — не выровненный лабораторными фильтрами, антисептическими гелями, блокаторами, а живой, с тонкой нотой печали. Альфа поймал его, и все остальное на секунду перестало существовать. Все системы, все протоколы, весь его выученный самоконтроль растворились.       Он не понимал, что делал, только чувствовал: в этом прекрасном юноше рядом с ним была какая-то первобытная искренность, неуправляемая, невозможная. И тело Чана ответило раньше, чем разум — мускулы напряглись, дыхание сорвалось. Хёнджин был так близко, и всё в нём — запах, голос, дрожь — кричало о том, что природа сама ломала все созданные рамки.       Альфа хотел остаться. Хотел прижать омегу к себе, удержать, просто чтобы доказать, что всё это было реально. По-настоящему. Но шаги позади стали громче — в ритме порядка, возвращающего себе контроль.       Чан судорожно втянул воздух, как утопающий, и заставил себя отступить. Сердце билось в горле, ладони дрожали. Его взгляд пересекся с чужим на короткое, мучительно-долгое мгновение. Хёнджин чуть прикусил губу, опустил глаза. Чан — наоборот, смотрел, будто искал хоть что-то, за что можно было зацепиться в этом хаосе.       Охрана уже подошла. Альфа поднялся сам — резко, будто выдернул себя из невидимых оков, — и сделал несколько шагов к двери. Плечи его старательно выпрямились, дыхание затаилось. Но когда он уже почти переступил порог, все же не выдержал. Обернулся. Выговорил достаточно громко, рискуя вновь всем:       — Как тебя зовут?       Вопрос повис в тишине, словно был обращен не к человеку, а к Системе — дай мне узнать, дай мне запомнить.       Омега растерянно моргнул, на секунду замер — будто решал, а можно ли. Но всё-таки тихо ответил:       — Хёнджин.       Имя зазвенело в воздухе, слабо, почти нереально. Альфа благодарно кивнул, губы дернулись в попытке улыбнуться, но не получилось.       — Меня Чан, — выдохнул он. И заметно расслабился, как будто наконец произнёс что-то действительно важное. Сделал что-то стоящее, впервые за всю свою жизнь.       Он повернулся и ушёл — пока не испарилась вся решимость, и прежде, чем руки бет успели коснуться его плеч. Хёнджин же остался сидеть, уставившись в точку. Только потом заметил, что доктор Ли появился сбоку, выскользнул из-за противоположной двери бесшумно, как тень. Их взгляды столкнулись — коротко, почти неуловимо. Немой вопрос — «В порядке?»       Джин отрицательно замотал головой, не в силах подобрать слов. Подхватил блистер с таблетками машинально, сжал его так сильно, будто тот мог вернуть прежнее равновесие, и, не задумываясь, выдавил две капсулы дрожащими пальцами. Глотнул всухую, без воды — в горле застряло горьким комом.       А Чан, следуя по коридору, все еще чувствовал, как где-то глубоко внутри тело отзывалось на невидимую связь — в упрямом, живом, опасном притяжении, которое невозможно было назвать иначе, кроме как природным зовом. То, что должно было быть вытравлено из них Системой, но оказалось создано ее же руками.       Ее ошибка — не их.

***

      Зал для тестирования №4 в Альфа-блоке никогда не нравился Чану. Туда вызывали, как правило, либо новичков на первых порах ввода в протокол, либо за какую-то провинность. Он же не переступал порог уже много лет — это не имело смысла, его показатели всегда были безупречны.       И теперь он оказался здесь — один, в пустой полупрозрачной сфере, в центре тренажерного кольца, напичканного датчиками. Тянуло холодом — не металлом, не антисептиком, а именно холодом — пустотой, от которой непроизвольно сводило под лопатками.       Чан сидел на жестком пластиковом стуле, голова была плотно зафиксирована в ободе с электродами. Ладони приклеены к сенсорам, вены проступили — как будто система выкачивала не данные, а саму суть. Белый свет прожекторов бил в глаза, словно хотел выжечь из зрачков всё, что не поддавалось контролю.       Перед ним — тестовая панель. Пульсометр, сканеры, несколько экранов, выводящих показатели тела, и центральный монитор — с четкими, прямыми вопросами, не ответить на которые было просто нельзя. Их было так много, что казалось, Система пыталась разложить альфу на формулы, чтобы понять — что именно в нём вышло из строя.       — Альфа два-ноль-девять-семь-одиннадцатый, — прозвучал роботизированный голос из динамика. — Внеплановая диагностика. Тест на когнитивные реакции и эмоциональные импульсы. Начинайте.       Чан кивнул машинально. Он привык выполнять команды — не потому что верил, а потому что иначе не умел.       Первые задания оказались стандартными: выбрать правильный ответ из предложенных, нажать нужное на скорость, определить последовательность. Его пальцы двигались быстро, точно. Но с каждым новым вопросом внутреннее напряжение росло. Программа пыталась вскрыть всё более личные темы.       > Что вы почувствовали при контакте с объектом О: физическая реакция, эмоциональная активация, сохранение стабильности?       Он остановился. Глаза бегло скользнули по вариантам, но палец замер над панелью. «Иное» — нажал, поразмыслив.       > Уточните выбранный ответ: нейронный всплеск, нарушение самоконтроля, прирост агрессии?       «Иное» — снова. Во рту пересохло, в висках стучала кровь. Он пытался анализировать всерьез, но каждая мысль разбивалась о собственный запрет — не думать, не чувствовать, не объяснять. Только отвечать, существовать в установленных рамках. Но всё, что всплывало в памяти, — это дыхание Хёнджина. Его хриплый шепот. Объятие — короткое, почти несуществующее, но оставшееся на коже, как отпечаток жара.       Мониторы среагировали мгновенно — уловили отклонение, вывели тревожный красный маркер.       > Зафиксировано: эмоциональная вспышка. Уточните причину.       Чан хотел соврать. Сказать — «ошибка». Но язык не повернулся. Он сжал челюсти, стараясь не выдать раздражения — учитывалось всё, даже частота морганий, даже колебания дыхания. Особенно, когда он вспоминал того, кого нельзя было помнить.       Дальше был тренажёр реакции на стимулы — визуальные и звуковые. Перед глазами мелькали кадры, искусственные лица, запахи, голоса. Всё фальшивое, всё отрегулированное, но рассеянное сознание Чана периодически забывало, что это симуляция.       И когда мелькала тень — слишком знакомый силуэт, наклон головы, изгиб губ — ему чудилось, что это Хёнджин. Пульс мгновенно взлетал выше планки.       > Зафиксировано: эмоциональная вспышка. Уточните причину.       Когда тест закончился, альфа не сразу понял, что всё позади. Голос из динамика объявил:       — Результаты нестабильные. Будет проведено углублённое сканирование. Подготовьтесь к подключению.       К горлу подступила тошнота. Его снова собирались разбирать — смотреть, где в коде появился баг. Но Банчан отчаянно не хотел, чтобы кто-либо знал, что творилось у него внутри.       Тем временем в Южном блоке было тише, но не спокойнее.       Хёнджин стоял в процедурной, натянув на голые плечи тонкий больничный халат, который всегда казался ему не одеждой, а униформой покорности. Металлические панели на стенках кабинета отражали его лицо — бледное, слишком испуганное для этих стерильных линий.       Мимо неспешно прошел ассистент Хан — принес небольшой сканер и оборудование для УЗИ-диагностики. Раньше его присутствие казалось омеге незаметным, почти фоновым. Он мог сидеть обнажённым под ярким светом ламп, пока вокруг медики обсуждали непонятные ему цифры. Кожа, вес, пульс, запах, феромоны, цикл — всё было системой. Ничего личного, ничего принадлежащего. Но теперь… каждый взгляд, каждое короткое касание кого-либо из бет казались лишними. Нежеланными.       — Раздевайся и ложись, — тихо сказал Джисон, заметив чужую растерянность. — Проведем стандартный осмотр кожных покровов, возьмем анализ на определение уровня лютеинизирующего гормона и посмотрим, в каком состоянии матка. Не дольше пятнадцати минут.       Хёнджин не двинулся. Пальцы лишь крепче вцепились в ткань на вороте.       — Ты же не впервые, — добавил ассистент старательно мягче, почти шепотом. — Или болит что-то?       — Нет, — ответ прозвучал с хрипотцой, с заминкой. — Просто…       Джин не договорил. В груди поднялась странная, необъяснимая волна — не просто стыд, а что-то другое. Он не хотел больше быть пустым сосудом, открытым для чужих рук, цепких взглядов или страшных приборов. Не потому, что боялся боли, а потому что вдруг осознал — это его тело.       И впервые в жизни мысль возымела вес.       Омега медленно расстегнул магнитную застёжку, ткань соскользнула с плеч. Жесткость узкой кушетки почти больно отдала в копчик. Джисон зачем-то тактично отвёл взгляд, но всё равно опустился в кресло рядом, отмечая подскочившие показатели на мониторе.       Последовали обещанные процедуры — всё шло как обычно. Но теперь каждое прикосновение казалось Хёнджину инородным — как будто кто-то вмешивался не в тело, а в сознание. Он неистово хотел, чтобы все поскорее закончилось.       — Зачем… — вырвалось у него вдруг, тихо и хрипло. Он сам не понимал до конца, что именно хотел спросить. — Зачем всё это?       Ассистент Хан долго молчал — глаза его бегали по экрану, рассматривая под ультразвуком изображение омежьей репродуктивной системы. Колесико мыши едва слышно щелкало — замер за замером: количество оставшихся яйцеклеток, толщина стенок, ширина протоков.       — Контакт? — как можно спокойнее спросил он, не обернувшись. А потом чуть заметно улыбнулся, будто вспомнил что-то. — Мы все стараемся на благо, Хёнджин. И очень надеемся, что… в этот раз ты забеременеешь.       Сенсор мигнул, фиксируя окончание проверки. Джисон отключил прибор, положил его на стол. Несколько секунд они просто провели в тишине — омега не решался вставать без разрешения, ассистент Хан же раздумывал, стоило ли сказать что-то еще, попытаться объяснить или же успокоить.       — Всё в порядке, — сказал он наконец, будто опомнившись, и повернулся к Хёнджину, дружелюбно улыбнувшись. — Можешь одеться.       Хёнджин сел, натянул халат обратно, но руки заметно дрожали. Он чувствовал себя оголённым не физически, а иначе — внутренне. Как будто кто-то снял слой защиты, оставив его наедине с тем, что он никогда не осознавал раньше. Своё дыхание. Свой запах. Свой ритм. Всё, что раньше было «данными», теперь стало личным.       Когда омега все же поднялся на ноги, а бета встал с кресла, нечто запретное, непозволительное все же прозвучало в тишине, глухо отразившись от стен.       — Завтра будет новый контакт, — прошептал Хан тихо, почти участливо.       Джин на мгновение замер, не зная, что ответить. И нужно ли было вообще.       Когда Чан вышел из кабинета, он чувствовал себя чужим. Коридоры были все те же — белые, ровные, без теней — но теперь они давили. Как будто знали, что в нём что-то изменилось. Система следила за каждым шагом, за каждым вдохом. Но он больше не был послушным винтиком.       Он провёл пальцами по запястью, где с утра не проходили следы фиксаторов, и тихо выдохнул. Впервые это тело казалось не машиной, а чем-то своим — тяжёлым, горячим, живым. И вместе с этим пришёл ужас: если он — не инструмент, если способен чувствовать, значит, способен и потерять.       Чан, к сожалению, не умел притворяться — но теперь был обязан. Не только ради собственной жизни — ради них обоих.       Хёнджин смотрел на монитор, где мерцала диаграмма его состояния. Цифры то менялись, то стабилизировались. Всё — по верхней границе нормы. Всё «допустимо». Только внутри — совсем не так.       Мир вокруг больше не казался замкнутым и предсказуемым. Он вдруг понял, что даже эти высокие и толстые стены Центра можно было бы разрушить — при желании. Что он — не просто часть механизма. Что где-то за пределами Генезиса существовал свежий воздух, пахнущий не фильтрами, а дождём.       Что где-то там, за десятками дверей и километрами стекла, был альфа — который тоже это чувствовал, тоже помнил. И от этого становилось страшно, ведь… Надежда — страшнее клетки. Потому что она стремилась не только к новым впечатлениям. Она требовала действий.

***

      Купол над головой был почти прозрачным — настолько, что на мгновение показалось: стоит сделать шаг вперёд, и можно будет дотянуться до небес. Но неба не существовало — то был очередной изогнутый экран, крошечные гологенераторы рисовали псевдозакат — гладкий, живописный, ни одной пылинки, ни одной живой птицы. Только мягкий свет, рассчитанный на снижение уровня кортизола у альф.       «Рекомендовано для восстановления гормонального баланса», — значилось в заключении, и это звучало почти как издевка.       Чан стоял у края платформы, где настил имитировал траву, вглядываясь в едва различимые очертания города за стеклом. Он видел его уже десятки раз — мельком, через проекции, через архивные трансляции, но теперь… это ощущалось по-другому. Реальнее.       С высоты крыши Генезиса изображение напоминало растрескавшуюся схему микрочипа: далекие огни домов — словно точки в темноте, ломаные улицы, пробегающие по ним линии электромобилей.       Там — движение, шум, жизнь. Там — люди, свобода, случайность. Все, чему не было места в Системе.       Банчан видел это и чувствовал странное: не зависть, не тоску — а глухую, незнакомую боль. Как будто его разум не понимал сложившейся несправедливости, почему он был здесь, за стеклом, а там — кто-то дышал, смеялся, жил без протоколов.       Рядом прошёл парень помладше, затормозив шаг. Другой альфа — в такой же форме, но классом ниже, — остановился и втянул шумно воздух носом, глянув в ту же сторону. Будто думал, что так сможет почувствовать городской смог — даже через призму невидимых стен. Не произнес по итогу ни слова, только качнул головой и медленно ушёл.       Чан вновь остался один. Почти. Камеры по-прежнему следили за каждым движением — это ощущалось кожей, как лёгкий зуд, но ему было всё равно. Он поднял руку и кончиками пальцев коснулся стекла. Тепло оставило на поверхности слабый отпечаток, который сразу поглотила система очистки.       «Это — граница», — пояснил он. И сам не понял, кому адресовал эти слова.       «Но скоро я ее переступлю», — напомнил он себе секунду спустя. Доктор Ким говорил, что, если проект завершится без отклонений, срок службы сократят. Чан верил ему — бета никогда не разбрасывался обещаниями.       Все эти годы альфа жил в ожидании выхода. Не ради чего-то конкретного, а просто ради самого факта — свободы. Возможности стать частью настоящего мира, а не элементом искусственной системы. Теперь же это стремление, всегда такое холодно-рассчитанное, вдруг приобрело новый оттенок. Неприятный, пугающий, волнующий.       Оно больше не казалось спасением, скорее приговором. Ведь там будет по сути та же тюрьма. Потому что за стеклом мог быть он — один. А здесь, где-то внутри, внизу, один останется и Хёнджин.       Чан вдруг поймал себя на мысли, что это имя, услышанное лишь утром, как-то сразу залегло ему в душу. Как будто он знал его давно, задолго до — и имя, и омегу. Но вместе с тем — всё, что должно было остаться безличным, вдруг обрело форму, дыхание, запах. Теперь будущее, тщательно спланированное и обдуманное, но не включающее в себя присутствие Джина, казалось ничтожным. Пустым. Бессмысленным. Неправильным.       Если Чан уйдет — что будет с Хёнджином?       Этот вопрос повторялся бегущей строкой — прямо перед глазами. Система не любила таких мыслей. Она контролировала даже сны, и всё же — именно это сомнение, это «если» не поддавалось контролю. Не имело ответа.       Альфа честно не знал, что происходило с омегами после всех процедур. Какие были внутренние законы Южного блока, какие распорядки дня и регламенты передвижений. Разрешалось ли им вот так прогуливаться на крыше? Разрешалось ли встречаться друг с другом вне расписания? Позволяли ли им видеть детей — тех, которым они дарили жизни ценой своего здоровья?       А если Проект закроют… Значит ли это, что Хёнджин останется в Системе? И насколько? А если… Навсегда?       И вдруг идея — уйти без него — стала не просто тяжёлой, а физически невыносимой. В груди поднялось что-то грубое, первобытное, от чего хотелось стиснуть кулаки и рвано выдохнуть, чтобы не задохнуться. Как будто из глубины тела, из самого инстинкта, поднималось то, чего Чан не чувствовал до того момента никогда.       Он посмотрел вниз, к основанию комплекса. С высоты всё выглядело безмятежно: ровные линии, равномерный свет. Но он знал, что под этим фальшивым покоем была скрыта плотная изоляция, запах медикаментов, гул машин, улавливающих каждый вдох.       А еще там был Хёнджин.       Банчан, воровато оглянувшись, шагнул вдоль периметра купола, чувствуя под ногами вибрацию системы стабилизации. Ему нужно было увидеть — хоть что-то, что вело туда. Хоть тень того пути, по которому он уже дважды следовал к омеге.       И он нашёл.       На южной стороне здания начинался узкий перешеек — служебный коридор, по которому обычно разрешалось проходить лишь докторам и техникам. Чан заметил слабое мерцание — шов конструкции, где стекло переходило в металл. Там, где соединялись два полярных блока.       Он замедлился, внимательно рассматривая этот участок, — двигался почти неосознанно, как зверь, чья интуиция искала путь вперед сознания. Стекло слегка искривляло перспективу: все казалось ближе, чем было на самом деле. Искусственный свет отражался на лице, в глазах вспыхивали короткие блики — будто неоновые искры, как следы мыслей, что нельзя было произносить вслух.       Что будет, если нарушить правила? Если пойти туда, куда нельзя — без разрешений, без допусков? Как быстро он словит пневмо-пулю?       Этот внутренний монолог был без пафоса, без напускной решимости — просто как… изучение возможности. Как собственный выбор — неразумный, опасный, но сладкий. Чан понимал: всё в той зоне охвачено камерами и датчиками. Ни шага не удастся сделать без контроля Системы.       И тем не менее…       Когда доктор Ким сказал, что ускорит ему выход из Центра, альфа ощутил почти облегчение. Его буквально подкупили одной этой ничтожной фразой — подтолкнули свершить приказ. Но теперь — внутри было другое. Цель свободы потеряла свои очертания, смысл того, ради чего вообще стоило её хотеть. Или ради кого.       Чан замер, глядя на коридор внизу, когда раздался внезапный голосовой сигнал — напоминание о режиме:       «Время пребывания на уровне завершено. Вернитесь в жилой отсек.»       Чан не сразу двинулся. Пульс бился в горле, мысли путались, как провода в старом компьютере. Что-то, спрятанное прежде глубоко, уже начало шевелиться. Не план, не идея — лишь направление. Пока что.       Система ждала его послушания. А он впервые не знал, подчинится ли, когда наступит время.

***

      Вечер выдался слишком тихим. Не тем — привычно регламентированным, с механическим шелестом дверных створок и мерным звоном подачи порций ужина, — а именно неестественно, намеренно приглушенным. Будто громкость Центра выкрутили на минимум.       Воздух в общем зале омег казался застывшим, как будто фильтры остановились. Даже шаги служащих звучали не как обычно, смягчаемые полом с «умным» покрытием.       Хёнджин сидел за дальним столом, как всегда — между окном во внутренний двор и стеной, где можно было не чувствовать чужие взгляды и не слышать потрескивание камер над головой. Перед ним стоял нетронутый поднос — стандартный рацион из добавок в синтетически пресной пище: белок, железо, кальций, необходимые для цикла кислоты.       Он смотрел на поток омег у раздаточной линии — одинаковая форма, одинаковые движения, одинаковые лица. На фоне этого стерильного порядка искал глазами хотя бы маленький кусочек человечности — знакомое лицо. Но не находил.       Ёнбока нигде не было.       Сначала это показалось мелочью. Могли назначить индивидуальное время питания, вызвать на процедуру или перевести в другой сектор. Такое случалось иногда — если кто-то заболевал или нуждался в дополнительных обследованиях. Но внутри все равно почему-то начало нарастать то знакомое, мерзкое чувство — тонкий, липкий страх, который невозможно объяснить логикой.       Хёнджин видел его несколькими днями ранее — бледного, с синяками под глазами, с дрожащими пальцами, когда тот пытался удержать ложку. Казалось, младший вот-вот готов был раствориться, если бы на него подул слишком сильный поток воздуха из вентиляции. И поэтому, вероятно, Джин переживал за него.       Бок всегда был слишком живым для этого места, слишком человечным. Он улыбался там, где остальные молчали, и пытался помогать даже тогда, когда это было запрещено. Лишь ему одному можно было, наверное, рассказать… О всем свершившемся, о встрече с альфой.       Хёнджин внимательно провёл взглядом по залу ещё раз. Ни у раздаточной, ни у умывальной станции, ни у панелей регистрации омеги не было. Он даже специально задержался, дольше обычного, чтобы убедиться — вдруг младший придёт позже. Но время питания закончилось, лампы в потолке мигнули, сигнализируя о необходимости вернуться в свои комнаты, и омеги начали вставать, покорно направляясь к выходу.       А у Джина внутри всё будто зазвенело. Где же он?       По дороге обратно омега шагал чуть быстрее, чем следовало. Белые коридоры мелькали, как однообразные кадры — ни окон, ни дверей, кроме тех, что по пропускам. Его пальцы то и дело сжимались в кулаки, будто пытались ухватиться за что-то невидимое, удержать, не отпустить.       Он знал, где жил Девятый. Все знали — потому что комнаты омег располагались по числовому порядку, один отсек — один год рождения, один ряд. Всё просто, всё просчитано. Но подступая к нужной двери, Хёнджин внезапно замедлился.       На табло — никаких кодовых обозначений. Ни номера, ни имени. Только серый фон, как будто выгравированный прежде текст стерли лазером напрочь.       Хёнджин ощутил, как холодок пробежал по спине. «Может, сбой системы?» — мелькнуло в мыслях, но он уже понимал, что просто пытался хоть немного себя успокоить, убедить.       Было слишком тихо.       Он коснулся сенсорной панели кончиками пальцев. Она отозвалась мягким щелчком, но не открылась — вместо этого высветила короткое красное уведомление: «Доступ запрещен».       Хёнджин сглотнул. Потом — решился. Слабо, почти неслышно, постучал.       Один раз. Второй. Тишина.       Он хотел уже отойти, когда за дверью что-то едва различимо щёлкнуло, и створки медленно разошлись. На пороге стоял мужчина — бета из обслуживающего персонала. Высокий, укутанный в стерильную «защиту», с совершенно пустым выражением лица. Его взгляд скользнул по Джину, оценивая, будто перед ним стоял не человек, а объект, случайно оказавшийся не на своём месте.       — Что нужно? — спросил он, голос звучал сухо, отточено, безэмоционально.       Хёнджин даже растерялся.       — Я… — начал он, но горло пересохло. — Я ищу Девятого. Он живет… здесь.       Бета чуть приподнял бровь, словно удивился, а потом все же отступил в сторону, предоставив возможность коротко заглянуть внутрь.       Комната была пуста. Совсем. Кровать разобрана, простыни сняты. На стенах — ни одного датчика активности. На тумбе, где раньше лежала персональная карточка, — ничего. Даже воздух казался другим, очищенным, как будто здесь выжгли всё, что могло напоминать о присутствии живого.       Мониторы тоже оказались выключены. Даже биометрический индикатор на двери не горел.       — А где…? — шепнул Хёнджин едва слышно. Чуть громче собственного рваного выдоха.       Бета смотрел на него прямо из-под прозрачной маски, почти не моргая.       — Исключен из базы, — произнёс он спокойно, словно сообщил о техническом сбое, о списании неисправного оборудования. И, не дожидаясь ответа, просто закрыл дверь.       Магнитный замок щёлкнул тихо, но для Хёнджина этот звук разорвал воздух. Заставил сердце сбиться с хода.       Он остался стоять, глядя на серую панель перед собой. В груди что-то рвалось наружу, но не находило выхода. «Исключен» — звенело в пустой голове, повторялось снова и снова, теряя смысл, превращаясь в шорох.       Всё вокруг вдруг стало казаться резким, раздражающим. Свет — слишком белым, воздух — слишком пресным. Омега опёрся слабой рукой о стену, почувствовав, как пальцы подрагивали.       «Исключён» — это не значит «выпущен». Не «переведен» или «изолирован». Это значит «удалён». Стерт, как кодовая строка ошибки.       А ведь ещё позавчера он был здесь. Дышал, смеялся — тихо, боясь, что услышат. Говорил, что всё выдержит. Что главное — не думать, не чувствовать.       И вот — пустое место. Что значило быть удалённым из базы? Предполагало ли это… случайную смерть? Или что-то хуже? Или — неслучайно? Значило ли это, что из памяти Генезиса стирали даже любое упоминание об омеге, чтобы никто не мог его вспомнить?       В висках гулко стучало. Хёнджин шагнул назад, будто инстинктивно пытаясь уйти от этого места, пропитанного отсутствием. Он двинулся по коридору почти на автопилоте — стены сливались, неоновые панели мелькали над головой. Всё казалось фальшивым, нарисованным, как голограмма, в которой, однако, перестали обновляться кадры.       В блоке омег никто особо не разговаривал. Но когда он проходил мимо отдельных групп, встречал кого-то по пути, чувствовал — взгляды скользили за ним. Те самые, пристальные, но осторожные, в которых было не любопытство, а страх.       Значит, уже знали о Проекте. Или догадывались. И молчали.       Он добрался до своей комнаты и, закрыв дверь, просто прислонился к ней спиной. Мир гудел — как будто все оборудование Центра, штатно функционируя, все же тихо посмеивалось, наблюдая за ним.       Дышать стало трудно. Что, если следующим будет он? Что, если Система уже знает, что он чувствует? Что внутри него просыпается то, что не должно существовать?       Он вспомнил альфу. Его голос, улыбку, прикосновения, тот миг, когда рядом с ним всё внутри впервые стало живым. Если даже память о Ёнбоке можно было стереть — значит, и их связь с Чаном тоже. И это ужасное осознание пронзило сильнее любого страха.       Хёнджин запрокинул голову в попытке удержать слезы, пустым взглядом уставился в потолок. И запоздало, но все же понял. Он не боялся самой Системы. Боялся себя — того, что в нём более не поддавалось стиранию.