[SYSTEM ERROR: Rebooting Humanity]

      После катастрофы — настоящего генетического коллапса, как позднее записали в хрониках, — человечество перестало принадлежать себе всецело. Сначала биологический сбой старались стабилизировать, вернуть к норме, как-то исправить. Потом, почти отчаявшись, решили хотя бы попытаться отрегулировать.       Когда вирус проник в кровь Нулевого поколения, он не убил их — он изменил, поломал саму структуру природы, формулу ее воспроизводства, возрождения. Первые годы всё выглядело как странная статистическая аномалия: рождалось значительно меньше детей — восемьдесят процентов из них теперь составляли более адаптивные к условиям жизни беты; многократно увеличилось число бесплодных половозрелых альф; всё чаще происходили случаи, когда омеги не выживали при естественных родах.       И именно так… незаметно на первый взгляд, но критично важно для истории, за считанное столетие исчезла треть населения планеты. Затем ещё треть. Когда статисты затрубили тревогу на всех радиочастотах, доктора наук взялись писать логикой объяснимые трактаты, а политики размахивать кулаками в эфире телевидения — было уже поздно.       Вирус стал частью ДНК.       Поколения спустя немногочисленные дети сразу рождались уже с нарушенными репродуктивными функциями, с новой классификацией. И тогда люди, как и всегда, вцепились в остатки здравого смысла, обуздали всеобщую панику и придумали решение. Холодное, строгое, стерильное, бесстрастное, бездушное, признаться честно. Но единственное возможное для спасения хоть какого-то будущего.       Так появилась Система.        Учёные и медицинские сотрудники био-лабораторных комплексов не спасли человечество — они перестроили его. Придумали новую стратегию жизни, подчинили чужие судьбы. Решили, кому отныне дозволено было рожать, кому — следить за этим, а кому — просто существовать где-то между. Попытались взять в свои руки и количество, и «качество» детей.       Новая эра началась с одного слова: Контроль.       Теперь при рождении каждого младенца проверяли первым делом не его группу крови, физические характеристики здоровья, наличие антител к вирусам или геном — а вторичный пол, метку, оставленную в наследие новому миру.       Если ребенок оказывался бетой, его исключали из списков генофонда: бета был свободен, способен выбирать свой путь самостоятельно, ошибаться и радоваться каждому дню. Жить, как заведено было прежде — до катастрофы.       Но если тест показывал «альфа» или «омега» — реестр учета граждан в тот день не пополнялся. Зато с восторгом и масштабным государственным празднеством на всех новостных порталах пополнялась Система.       Дальше — Центр Генезис. Бесконечные репродуктивные программы. Строгая селекция. Гормональный надзор.       С раннего детства помимо общего образования для развития и поддержки интеллектуального потенциала генов альф в тренировочных центрах обучали контролю, дисциплине и подчинению. Дрессировали подобно животным — словно отголоском настолько давних времен, когда сами мужчины были охотниками в условиях дикой природы и подражали хищникам.       Омег же в специализированных изолированных блоках готовили к воспроизводству. Они проходили нескончаемые процедуры осмотров, анализов, мониторингов, жили под капельницами, под постоянным вниманием сотни камер.       Каждое утро — уколы витаминов, гормонов, стимуляторов. Каждый день — отчёты о температуре тела, уровне феромонов, фазе цикла, плотности крови. Каждый вечер — принудительные просмотры «мотивирующих» роликов. Громкие лозунги на фоне широких улыбок благодарных горожан. «Вы — наше будущее».       До определенной поры их хрупкие тела хранились, как лабораторные экземпляры. В двенадцать лет им созданной био-инженерами сывороткой принудительно вызывали первую течку — процесс был крайне болезненным, но обязательным. Так их организм «созревал». В восемнадцать же назначался первый протокол: пункция яйцеклеток, искусственное оплодотворение донорским материалом, подсадка обратно в матку, гормональная стимуляция.       Они почти не чувствовали боли — слишком долго к тому моменту их тела были пропитаны седативными препаратами. Но и радости не испытывали тоже. Познать чувства родительской любви и привязанности им было не суждено.       Большинство омег даже не в силах были по положенному сроку выносить плод, несмотря на все генные модернизации кода: организм отвергал эмбрион, не выдерживал нагрузки. Иногда из-за мутаций зародыша процесс останавливали даже раньше, чем тест показывал положительный результат. Протокол безжалостно прерывался, материал тщательно вычищали, и цикл начинался заново. Снова и снова.       Так продолжалось годами. Система никого не поощряла, не хвалила, не наказывала, но и не жалела. Она просто сводила статистику, подбирала параметры. Считала белые халаты, пробирки и планшеты. Анализировала проценты выживаемости. Рисовала таблицы эффективности проекта.       Каждое тело было учтено, каждый гормон — отрегулирован, каждая неудача — внесена в базу данных.       Омеги не старели — им не давали и шанса. Гормоны и витамины поддерживали иллюзию буйства жизни до последнего вздоха, который обычно наступал слишком рано. Непозволительно рано. Очередные роды — и вот уже их готовили к следующей попытке. Они не жили — просто функционировали, как часть огромного механизма, как ещё одна штатная крио-капсула. Пока хватало заряда питания.       А за стенами лабораторий продолжал существовать теперь уже мир искусственный — населённый вечными сиротами из инкубаторов, никогда не знавших тепла семьи. На третий день жизни их распределяли по центрам опеки, откуда младенцев могли по желанию либо усыновить состоятельные беты, либо забрать кураторы государственных программ — в армию или в те же научные отделения. Обратно, к истокам.       Так человечество спасло себя — но стерло то, что прежде делало его человеческим.

***

      Блок омег находился в южной части комплекса Генезис, под толстым стеклом купола, где никогда не гас свет. Не дневной, не настоящий — искусственный. Его спектр подбирали так, чтобы кожа пациентов не теряла тонус, а сетчатка не страдала от отсутствия солнца.       Там не было окон. На четыре этажа вверх и два под землю, набитых длинными коридорами с чередой скрытых дверей с сенсорными панелями, был один лишь большой общий двор с зелеными насаждениями в центре. Воздух внутри фильтровали каждые десять секунд, и он всегда оставался одинаковым — чистым, обеззараженным, безвкусным, ровным, как само время. Здесь не существовало никаких запахов, кроме антисептика, в том числе во время приемов пищи. Даже человеческое тело пахнуть не имело права — о феромонах и запаховых железах тем более не шло и речи.       Всегда стояла идентичная температура — двадцать два с половиной градуса по Цельсию. Всегда поддерживалась выверенная влажность — не больше и не меньше необходимого. Белые стены переливались мягким неоновым светом, округлые кабины лифтов плавали вверх-вниз без технических перерывов, а медтехники в универсальной форме, перчатках и прозрачных масках во все лицо неизменно транспортировали из блока в блок тележки с пробирками и ампулами.       Каждая палата была идентична предыдущей, как ячейка сот. Оттенки от бледно-голубого до белого в интерьере должны были создавать ощущение уюта. В каждой жилой комнате в обязательном порядке помимо спальной капсулы с подогреваемым ложе, располагались многочисленные мониторы рядом. Никаких личных вещей — десяток одинаковых сорочек из микроволокна без швов на магнитных заклепках во встроенном шкафу и лишь одно зеркало в ванной. Из персонального — только цифры на экране, фиксирующие непрерывно давление, биосигнатуры гормонов и частоту сердцебиения, да пластиковая бирка на смарт-браслете на запястье.       Омеги не знали, какой шел по счету календарный день или месяц. Время внутри измерялось не часами, а циклами. Цикл — стимуляция. Цикл — контроль. Цикл — протокол.       Никаких имён — только порядковые номера в медицинских картах.       И всё же иногда, в полудрёме после очередного укола, они видели обрывки изображений реальности, которые даже не принадлежали их собственным воспоминаниям. Солнечный свет, капли дождя по стеклу, осенний листопад или… руки, которые касались не по приказу. Что-то увиденное вскользь в коротких рекламных роликах в главном холле Центра. Что-то, выдуманное ярким воображением после пересказов-перешептываний бет из персонала.       А потом сигнал на датчике за ухом мягко мигал, и сон гас, как лампа. Превращался в привычную черную бездонную пустоту.       Фоновый шум вентиляции мерно, но ощутимо давил на уши, как будто само здание дышало вместо людей.       Омега послушно сидел на нано-пластиковой кушетке в процедурной, свесив босые ноги и упершись ладонями в колени. Волосы — черные, неокрашенные, неизменно отстригаемые по плечи по заведенным правилам. Концы их настырно чуть завивались, то и дело забиваясь под ворот стерильной свободной формы. На висках и лбу осела тонкая плёнка пота — не от жары, а от внутреннего перенапряжения.       За спиной, на мониторах натужно мигали красноватым оттенком системные уведомления: «ограниченный запас клеток», «физиологическая истощённость», «высокий риск».       Губы были привычно поджаты. Острые скулы будто резали воздух. Он намеренно не поворачивался на зеркальные панели на ширме рядом — знал, что там увидит: лицо, выжатое до прозрачности, глаза с потухшим блеском, словно внутри давно отключили электричество. Он перестал смотреть на себя еще после четвертого протокола. Его девятнадцатилетнего тогда буквально соскребали с хирургического стола под рано сошедший наркоз. И он видел свое выражение лица в отсвете начищенной до блеска хрома операционной лампы.       Омега не сразу заметил, что дрожал. Не от холода — от чего-то глубинного. Организм просто не умел быть расслабленным. В нём больше не существовало привычных телесных ритмов — только искусственные циклы, заданные инъекциями, и эта дрожь — неестественная, дикая, словно инстинктивная. Первобытный страх не пережить еще хоть одну процедуру.       Он знал, каково быть телом, которому ничего не принадлежало — ни собственный пульс, ни природный запах, ни даже обычный сон. Всё под контроль медиков. И он не думал о себе. Старался не думать. Он — лишь «единица». Так писали в отчётах: О-2100–4-HJ.       Но иногда, когда оставался один, ловил себя на мысли, как… как могло бы все сложиться, окажись он бетой или, хотя бы, альфой. Альф ведь отпускали из Центра после тридцатилетия и…       Эти рассуждения были прямым нарушением регламентов. Их нужно было обязательно глушить — из-за них организм давал сбои и плохо усваивал вещества из биологических добавок. Подкидывал пульс вверх, из-за чего после вынуждали проходить дополнительные обследования и заполнять объяснительные.       Семь лет в Системе. Каждые три-четыре месяца — новый протокол. Пункция. Подсадка. Контроль.       Семь лет, двадцать одна попытка. Ни одного успешного вынашивания. Ни одного посещения родильного зала. Только бесконечные выскабливания и непроизвольные естественные выкидыши.       Тело всё ещё было под надзором медицинского персонала, в фальшивом состоянии «нормы», но уже на износе. Гормоны держали его в искусственном равновесии — витамины, стимуляторы, успокоительные. Система сохраняла красивую оболочку, давно умертвив всё живое внутри.       В стене, словно ожив, плавно замерцали лед-лампы. После короткого звукового сигнала открылась узкая дверь из лаборатории подле кабинета — доктор Ли Минхо вошел, как всегда, в маске и во всем белом. Его глаза — единственное, что оставалось неподконтрольно эмоциональным в этой стерильной реальности. В них — многолетняя усталость, не скрытая за бумажной волокитой.       — Хёнджин, — голос прозвучал ровно, но старательно тихо. Он всегда обращался исключительно по имени, наплевав на общие обязательные правила использования цифрового кода. — Результаты пришли.       Джин не спрашивал, не уточнял. Он знал: если бы случилось чудо, пришёл бы не Ли, а целая комиссия. Все те ученые люди, что в глубине своей профессиональной души ненавидели омегу за миллионы, истраченные из государственного бюджета на его содержание, и тонны столь ценного биоматериала, что его организм использовал впустую.       — Двадцать первая попытка, — добавил врач, не сдержав тяжелого вздоха. Отрицательно мотнул головой, не глядя на пациента.       Хёнджин зачем-то коротко кивнул. Он не чувствовал ничего, ни поражения, ни надежды. Только гул в мыслях, будто отдалённый свист сильного сквозняка, который слышал лишь однажды на запасной лестнице при пожарной тревоге и эвакуации Центра. Он тогда потерял свой семинедельный плод. Зато увидел мир снаружи, всего раз в жизни, и вдохнул, пусть и ненадолго, легкими настоящий воздух.       Бета подошел ближе и замер на расстоянии метра, будто хотел еще что-то сказать, но решил прежде выдержать паузу. Потом активировал планшет, невесомо смахнул на экране пару виртуальных страниц, хмурясь прочитанному.       — Я уже не ждал, если честно, но… Совет одобрил еще один новый протокол. Есть один донор, альфа категории «Платина». У вас высокий уровень совместимости, — Минхо поднял медленно взгляд. — На удивление очень высокий для базовой синхронизации. Я проверил лично.       Хёнджин слегка растерянно моргнул. Опустил глаза куда-то вниз, на свои острые коленки и напряженные пальцы рук. Если бы ему не удалили лазером все волоски на теле еще в пубертат, они бы сейчас, наверняка, встали дыбом.       — Зачем мне это знать? — голос прозвучал хрипло, как после долгого сна.       — Это важное событие, — ответил Минхо и едва заметно улыбнулся, будто между строк что-то прятал. — Несмотря на то, как скептически по отношению к тебе настроены в Центре… Под вас двоих откроют новый экспериментальный проект. Разве не интересно звучит? Это большая удача, поверь мне, Хёнджин, ведь вам разрешат живой контакт и использование феромонов. Слышал о таком? Крайне редкая практика. Под наблюдением консилиума, разумеется, поскольку прошлый подобный опыт оказался не совсем… успешным, но мы провели некоторую работу над ошибками и получили разрешение на повтор.       Омеги не спрашивали лишнего — нельзя. Но в Хёнджине что-то едва зашевелилось. Не надежда — она давно была мертва, — скорее любопытство. Странное, опасное чувство, почти забытое.       «Почему я?» — впервые за много лет вопрос был обращен к себе, не к системе. Неужели после всех неудачных проб его все еще считали ценным? Из-за внешности ли? Из-за хороших физических данных? Из-за того, как послушно он молчал и ложился под нож из раза в раз? Или же омег просто осталось… так мало?       Или этот странный проект сочли достаточно жестоким наказанием за все его якобы намеренные «злодеяния»? Хёнджина было не так жалко потерять в случае чего, верно?       Настоящий альфа.       Джин, конечно же, знал, что они существовали, видел их профили в карточках базы на экране доктора Ли, показатели спермограмм, снимки ДНК, но никогда не встречал лицом к лицу. Система не допускала лишних пересечений — слишком опасны были резкие и внезапные скачки агрессии у альф. На переходе в северный блок Центра даже стояла вооруженная охрана.       И вот впервые в жизни Хёнджина — разрешение. Контакт. Лишь с седьмым или даже, быть может, уже восьмым на его памяти донором материала. Как странно и… неправильно это звучало даже в мыслях — попытаться завести ребенка не с кем-то обезличенным, а с конкретным, пусть и не знакомым мужчиной. Так низменно дико… не заставят же их двоих буквально… как животных…?       Омега не знал, чего должен был бояться сильнее: такой внезапной новости или себя. Что с ним будет после? Подтолкнет ли это его ближе к концу или…       Хёнджин слышал, как за стеной гудело оборудование — пульс здания. Будущее человечества после той страшной катастрофы, что отняла жизни миллионов. Будущее, что отныне держали в своих руках репродуктологи Генезиса.       Где-то недалеко капал дезинфектант в прозрачный резервуар. На мгновение Джину даже показалось, что это отстукивало его собственное крошечное — неживое, механизированное, роботизированное — но пока еще сердце.       Минхо смотрел на него пристально и долго, прежде чем все же опустил планшет на стол неподалеку, не блокируя экран. Вдруг омега захотел бы взглянуть лично на очередную таблицу, на цифровой код или даже фотографию альфы, сделанную еще на совершеннолетие.       — Отдыхай, пока есть возможность. Не забывай соблюдать предписания и приходить на инъекции. Через неделю назначена новая стимуляция, тогда же состоится ваша первая встреча. И… я хотел предупредить тебя заранее, но не выдавай меня, ладно? Сделай вид, что не знал.       — Да, доктор Ли.       Когда дверь за ним закрылась, Хёнджин вновь остался один. Белый свет все еще раздражающе резал глаза. Он задумчиво поднял руку, посмотрел на свои дрожащие пальцы, на уже вросший в кисть катетер, тонкие вены под кожей, где, казалось, давно не было места для новых уколов.       Всё, что осталось в нем настоящего, — это лёгкий неприятный озноб по спине, где-то под напряженными лопатками. Никому не нужный, но живой. Рудимент инстинктов далекого прошлого.

***

      Северный блок — место, где выживали только по показателям.       Здесь альфы превращались в идеально выстроенные механизмы — в крепкую мышечную реакцию, в силу удара, в тотальный контроль дыхания. Даже пот измерялся на соответствие норме. Всё остальное им из тела и души решительно удаляли — и любое сопротивление, и малейшее недовольство, и первобытный страх, и даже незначительное любопытство.       Когда Чану было шесть, его обязали посещать тренировочный полигон, где мальчишек учили стоять ровно, двигаться правильно, смотреть в глаза наблюдателям прямо и не реагировать на боль.       «Эмоции — это шум», — говорил инструктор, проходя вдоль строя. — «Эмоции приводят к дисбалансу гормонов».       С тех пор Чан привык жить в ритме Системы, отмеряя слова, вдохи и шаги, словно метроном, и не искать иной мечты, кроме той, чтобы когда-нибудь… вырваться из этих стен. На свободу.       В десять лет — принудительная вакцинация от всех известных науке вирусов. В двенадцать — первый курс стимуляторов роста и тестостероновых корректоров. В четырнадцать — физическая адаптация к нагрузкам, параллельная военная подготовка, бесконечные тесты на реакцию. В шестнадцать — первичная доза блокаторов для «уменьшения рисков возникновения агрессии», конечно же.       К восемнадцати он уже был идеальным образцом донора из каталога: здоровый, стабильный, надёжный, полностью предсказуемый. Его показатели не колебались ни утром после пробуждения, ни в результате контролируемых спаррингов с другими альфами.       Вот уже целое десятилетие — в протоколе. Количество созданных эмбрионов с его ДНК, должно быть, уже стало трехзначным числом. Он никогда не желал знать точную цифру и даже опасался случайно услышать ее где-то вскользь.       И всё же иногда Банчан ловил себя на мысли, что хотел бы увидеть сбой — хоть один — в таблицах анализов, в результатах интеллектуальных тестов, в сводках процедур оплодотворения. Просто чтобы убедиться, что он по-прежнему оставался живым человеком, каким был когда-то рожден. А не машиной, генерирующей нон-стоп материал для ЭКО.       Тренажёрный отсек напоминал собой космический шаттл: металлические панели на стенах, вибрация подсветки по полу, ровное гудение воздухоочистителей и привычный запах озона. Температура в помещении держалась едва ли на отметке в восемнадцать градусов.       Подле беговой магнитной дорожки — сплошь мониторы, где строки цифр тоже подпрыгивали, сменялись, снова росли, словно курс валют на бирже, где единственной разменной монетой была выносливость.       Зонд, прикреплённый к серо-графитовой форме с вкроенной биосетью, что реагировала на любое движение полосой света, фиксировал каждый удар сердца. На груди — треугольная эмблема Центра с уровнем репродуктивной эффективности: бронза — начинающий донор, серебро — активный, золото — почетный. У Чана была платина — элитная группа с высшей статистикой. Идеальный геном, идеальное тело. Идеальное поведение без единой негативной пометки в досье.       Всё по правилам, как всегда. Все — слишком.       Он занимался на дорожке уже больше часа, активизированные мышцы бугрились под кожей, утяжеленные ботинки с магнитными вставками ритмично гулко стучали по бегущей ленте в абсолютной тишине. Пока в зал не зашел еще один альфа в сопровождении персонала, что быстро настроили для него оборудование и повесили такой же, как и у Чана, сенсорный контроллер на висок и зонд на ткань формы.       Если бы в современном мире еще существовало некогда устаревшее понятие дружбы — между мужчинами была бы, вероятно, именно она. Прибывший тоже был из «Платины», они жили в соседних комнатах — улучшенных люксах, а потому давно заимели негласную привилегию посещать процедуры и тренировки вместе. Им списывали со счетов даже негромкие, недолгие разговоры и разрешали гостевые визиты в свободное от расписания время. Такого, конечно же, всегда было ничтожно мало.       — Приветствую, — коротко произнес Чан первым, почти без движений губ, чтобы не вызвать лишних подозрений. Краем глаз заметил, как товарищ кивнул и слегка поморщился, разминая перед стартом спину и плечи.       — На мне тестировали новый стимулятор, — хрипло, едва разборчиво ответил младший альфа. Чанбин, так его звали свои. — Тебе скоро тоже вколют, видел твой номер в списке.       Чан неприметно поморщился. Новый протокол — значит, новый проект, новая «пара», новый контроль. А если новый препарат, так их еще и испытывали перед этим, как подопытных кроликов — знали ведь, что «элита» выдержит и не такое.       Они — высококачественный материал, не люди. Альфа не выбирал сам — его выбирали.       Дверь в потайное помещение надзора бесшумно закрылась за сотрудниками Центра, а Бин начал постепенно набирать скорость и угол подъема платформы, чтобы поймать один ритм со старшим. За ударами подошв обуви можно было упрятать от многочисленных микрофонов и камер продолжение разговора.       — Клянусь, заметил сегодня на экране в холле… — Чанбин вдруг замолчал, коротко сглотнул, оглянувшись вокруг без поворота головы. А потом опустил взгляд на показатели на панели тренажера, прошептав на грани слышимого. — У младенца из последнего рекламного ролика твои глаза. Тот, который два дня назад родился… Ты видел?       Чан ощутил, как сердце гулко стукнуло, привычно ровно, в такт, но где-то внутри — в затаенном уголке души, у которой и места-то своего не было — будто чиркнула еле заметная искра. Что-то дернулось. Маленький глюк, крошечный скачок в инфографике.       За стеклом наблюдатель зафиксировал отклонение. Раздался короткий звуковой сигнал и белый шум из динамиков под потолком.       — А-2097-11-BC, стабилизировать дыхание, — приказал ровный голос.       Чан покорно сделал глубокий вдох, медленный выдох. Не сбавил темп бега и не посмотрел даже на параметры настроек, не стал просить сбавить нагрузку, только будто случайно мотнул головой в ответ Бину. На этом — все.       Он снова в норме. По-другому и не могло быть.       Два года. Ему осталось продержаться всего два года и тогда… Он получит печать на документах, что отныне «не годен». Переступит порог Генезиса, быть может, сразу запишется в армию, а может, навестит один из центров опеки и… Если он когда-нибудь увидит у какого-то ребенка из пробирки свои глаза — потерянные, потухшие, — он обязательно попробует забрать его, усыновить, даже если для этого придется в доказательство гарантий обеспечения будущего найти в партнеры себе бету. Глупая мечта. Неуместная. Почти крамольная.       Да, это было против всех правил — встречать родную кровь вне стен комплекса, — но разве государство в благодарность за его заслуги не должно сделать хотя бы одно исключение? Или желать подобного в их время — уже неописуемая дикость?..       После тренировки Чана уже ожидаемо вызвали сообщением на смарт-часах в медицинский отсек. В кабинет своего курирующего врача он дошел, не глядя на подсвеченные неоном указатели стрелок, коротко коснулся пальцем сенсора для звукового предупреждения, а после приложил ладонь уже целиком для проверки биометрии, доступа и автоматической фиксации в базе его визита. Рамка прозрачного экрана окрасилась голубым.       — Входи, Одиннадцатый, — послышался приглушенно голос беты.       Доктор Ким Сынмин всегда звал его так, и это было отчасти жестоко, но справедливо и иронично. Чан родился с таким порядковым номером среди альф того года, но остался единственным в Системе. Остальные растворились в статистике: половину забраковали по показателям здоровья, половина не дожила даже до двадцати.       Сегодня воздух внутри процедурного кабинета показался Чану более плотным, чем обычно. Пахло антисептиком и чем-то неуловимым, едва сладким, словно растворённым в кипятке сахаром. С непривычки в горле щекотно запершило, в носу засвербело, захотелось чихнуть, но альфа старательно себя удержал. Не хватало еще отвечать на дополнительные вопросы и сдавать внеплановый тест на аллергены.       В зале стояли все те же капсулы для регенерации, ровно гудели приборы, на стенах мигали мягкие линии диаграмм. Доктор Ким, один из лучших ученых Северного блока, стоял у панели, вглядываясь в колебания подсвеченных графиков. Достаточно молодой, всегда аккуратный, с бесстрастным лицом — он при всем этом имел крайне усталый взгляд человека, который давно перестал верить, что делал добро.       — Один укол, — сказал он, не оборачиваясь, и достал из термоизоляционного контейнера с хладоэлементами заготовленную ампулу с густой светло-желтой субстанцией. Объем был едва ли больше двух миллилитров. — Новая вариация корректировки к программе адаптации.       Чан молча кивнул, без промедлений направившись к креслу. Разъединил магнитные клепки на форме и стянул ткань с плеча так, чтобы открыть доступ к привычному месту для вакцин. Он давно перестал спрашивать, что именно вводили в его организм. Проще было не знать — крепче спалось по ночам.       Толстая, короткая игла вошла под кожу старательно медленно — больно, жгуче, тяжело. Банчан беззвучно выдохнул все из легких и остался неподвижным, пока жидкость словно нехотя под давлением руки беты проникала в него.       — Это плазма, — вдруг сказал Ким тихо, словно самому себе. Потом чуть наклонился к Чану и добавил уже на ухо: — Из крови омеги. Вероятно, нам следует ожидать цепную реакцию твоего организма. Я предполагаю лихорадку, компьютер спрогнозировал так же скачок роста гормонов.       Чан осторожно повернул голову и скосил взгляд. Доктор поставил уже пустой шприц обратно в подставку, стерилизовал место укола, а потом, вновь нарушая правила, добавил негромко:       — Мы с коллегой из Южного блока участвовали в разработке. Это часть будущего нового проекта. Сейчас нулевой этап, я ввел тебе биоматериал, чтобы Консилиум на основании твоего дальнейшего поведения дал разрешение продолжить опыт. Контакт с омегой в этот раз будет живым, не симулированным, и Система опасается, что ты можешь сорваться. Что скажешь, подсобишь нам немного в подготовке?       Живым. Это слово резко ударило в виски ярким воспоминанием — альфа помнил и знал лично того парня, кто в прошлый раз отправился в Южный блок. А потом его с идеально круглым отверстием от пневмопули во лбу вернули обратно на каталке.       Чан едва заметно моргнул. Коротко кивнул еще раз. Ответ «нет» было недопустим, даже если речь шла о незначительном обмане в анализах. Все — на благо.       — Психофизиологическая совместимость требует, чтобы… — сухо продолжил бета, — организм заранее получил следовые ферменты партнера.       Он не смотрел в глаза. Видимо, знал, что альфа не стал бы спрашивать, что за омега, какого возраста, какой по счету протокол. Почему выбрали именно их — наказанием то было или чистой случайностью? Но, выдержав паузу, Сынмин всё же тихо добавил:       — Если у вас все пройдет успешно, это спасет того омегу. А тебе сократит оставшийся срок службы. Я договорюсь. Больше сказать или пообещать ничего не могу.       Чан не ответил. Накрыл ладонью датчик на запястье другой руки, что по нарастающей начал нудно, противно пищать с уведомлением. «Повышенный пульс», «Внимание», «Незамедлительно провести дыхательную практику».       — Могу идти? — хрипло подал голос Банчан, вдохнув неглубоко, рвано. В кабинете все еще присутствовал тот странный запах, что, казалось, только усиливался, уже намертво въелся в его форму, проник внутрь и прилип к слизистой. Хотелось поскорее вернуться к себе, взять тайм-аут на жалкие пять минут до следующей процедуры и смыть с себя все в дезинфекционном освежителе.       Ким Сынмин, не сводя с альфы пристального задумчивого взгляда, только взмахнул ладонью. Неформально, негласно, по-простому. Отпустил без лишних слов — слишком много уже было озвучено под выключенными камерами.       Когда дверь позади бесшумно закрылась, Чан еще долго ощущал в плече, под кожей лёгкое покалывающее тепло, которое, к его удивлению и неуёмному сожалению, быстро стекло тягучим, тяжелым жаром куда-то вниз живота. Пришлось до скрипа стиснуть зубы, чтобы на допустимой скорости преодолеть лабиринт бесконечных коридоров.

***

      Общая столовая Южного блока не многим отличалась от операционного зала, разве что длинных металлических столов располагалось по периметру больше, а свет был чуточку тусклее, теплее и мягче. Одна из стеклянных стен выходила во внутренний двор, где под куполом вместо пестрых птиц над зелеными пальмами жужжали серебристые дроны с камерами. За другой, с противоположной стороны скрывался изолированный блок роботизированной кухни.       Хёнджин стоял в очереди на утренний прием пищи, держа пронумерованный поднос. На нём — стандартный рацион: порция белкового пюре, несколько паровых кубов из растительных заменителей, большой стакан воды и блистер с таблетками. К каждой фазе цикла полагался свой набор. У него сегодня в пластиковом контейнере виднелось явно больше пилюль, чем обычно.       Он двигался почти автоматически, не задумываясь, пока не услышал тихий, немного дрожащий шепот:       — Джинни?       Омега поднял взгляд, коротко обернулся. Через два человека позади встретил знакомое лицо. Чуть впалые щеки, бледноватые губы, но глаза… всё те же — искристые, живые, будто вопреки стерильности их мира. Тоже 2100 — в сокращении цифрового кода — его одногодка. Но если только для своих — то просто Ёнбок.       Они легонько улыбнулись друг другу — не губами, легким прищуром. В Системе даже простая улыбка считалась излишеством и могла доставить ненужных проблем. Когда оба, наконец, взяли подносы и прошли вдоль ряда, сели за полупустой стол ближе к углу — подальше от надзора.       Бок первым перевёл взгляд на чужой блистер. Таблетки были разного цвета, но одна — ярко-красная — бросалась в глаза. Стимулятор принудительной течки.       — Скоро пункция? — негромко спросил он, кивнув в сторону пилюль.       Хёнджин нахмурился, не сразу понял. Потом посмотрел сам — и всё стало ясно. Видимо, к приближающемуся завтрашнему первому «контакту» с альфой его собирались подготовить, как овцу на убой.       — Судя по всему, да, — выдохнул он почти беззвучно. Голос не слушался, и Джин тут же закинул все таблетки сразу в рот, запив водой до дна. Уже к вечеру персональный трекер даст в центральный компьютер первые сигналы наката, ночью персонал придет несколько раз сменить постель, а к утру его, вероятно, увезут на забор яйцеклеток. И в какой момент, интересно, они желают, чтобы донор простимулировал его еще и феромонами?       Ёнбок, напротив, делал всё аккуратнее: выпивал по одной капсуле, неторопливо, не смешивая, будто сил оставалось лишь на дыхание и это незатейливое движение. Кожа у него казалась сероватой, тонкой, как у больного. Вены проступали под ней ясно.       Хёнджин невольно вспомнил — последний раз он видел младшего в другом блоке, в секторе вынашивания. Тогда у него был живот — огромный, страшно натянутый, и, кажется, разноплодная двойня внутри. Для такого хрупкого тела это была сущая пытка.       Бок поймал его тяжелый взгляд и шумно сглотнул, тут же тоже опустив глаза.       — Один только выжил, — пробормотал он невнятно, словно себе. — Альфа. Конечно же, альфа.       Хёнджин неосознанно сжал пальцы на пустом стакане, будто тот вдруг стал его психологическим якорем.       — Это… большой праздник для Генезиса. Ты молодец, хорошо справился, — сказал он неуверенно, и от собственных слов стало тошно.       Но Ёнбок улыбнулся — тускло, вымученно, но по-настоящему, даже благодарно. Как будто хотел сказать: «Знаю». И пусть и нехотя, но вернулся к еде, чуть помешивая однородную массу пюре.       — Не знаю, что со мной не так, — спустя долгие минуты тишины, произнёс он все так же тихо, медленно. — Когда узнал, что второй… тот, что задохнулся, был омега… Я так обрадовался. А потом… разревелся. Им пришлось вырубить меня до завершения всех процедур.       Он поднял глаза. В них было не страдание, не злость — только растерянность, будто он сам не понимал, на каком свете находился. Не приснилось ли ему все то, что он пережил накануне? Не померещилось ли, что видел лично, как синеватое крошечное тельце, склизкое и со следами его крови, просто бездушно опустили в непрозрачный контейнер и закрыли крышкой?..       Хёнджин встретил его взгляд и не отвёл свой. Он надеялся и хотел верить, что в ту секунду младший, может быть, увидит в его глазах ответ. Понимание — как у омеги к омеге — и ужас — обычный, человеческий. Потому что Джин действительно думал то же самое: как ужасно, что младенец умер, но как прекрасно, что он не познал их омежью жизнь. С каких пор смерть стала казаться милосердием?       Тишина длилась несколько минут, пока не пискнул датчик на шее Феликса. Индикатор замигал красным. Через минуту к ним подошли двое бет в серых халатах. Молча подняли омегу под руки и без объяснений повели прочь, оставив на столе его поднос с почти нетронутой едой и блистер с недопитыми таблетками. Собирались, наверное, внештатно вколоть Ёнбоку еще одну дозу седативных. Какую уже по счету?..       Хёнджин не двинулся, кажется, даже не дышал. Смотрел только, как неоновый свет над ним чуть дрожал, отбрасывая тусклую тень его фигуры. Как вода в чужом стакане едва заметно колыхалась — от гудения роботов-уборщиков, снующих по полу, или от чего-то внутри самого омеги.       Оставались сутки до неминуемой встречи.