[SYSTEM ERROR: Rebooting Humanity]

      Стерильный воздух в лабораторном отсеке был пронизан холодом. Всё здесь выглядело привычно идеально — толстое стекло, наполированный металл, белый пластик, ровные линии. Ни одной детали, напоминающей, что внутри — живой человек.       Чан лежал в капсуле, закрытой наполовину — прозрачный купол дрожал от тихой вибрации фильтров. Голый торс покрывал блестящий пот, покрасневшая кожа будто горела изнутри. Вены вздулись на шее, пульс бился в висках так сильно, что казалось, звук гремел по всему залу.       Оборудование работало тихо, но с низким рокотом, словно в нем пряталась некогда гигантская машина. Свет в помещении оставался бескомпромиссно ярким, искусственно-белым, без тени и бликов.       Тело Банчана на анатомическом матрасе словно сжалось от электрического импульса, мышцы попеременно сводило видимыми спазмами. Он лежал неподвижно, старался изо всех сил, хотя всё его нутро требовало — хоть немного дернуться, хоть выдохнуть громче. Пот стекал по вискам, сливался на шее в тонкую дорожку и терялся под затылком, где ткань одноразовой пеленки давно промокла и прилипла к волосам.       — Как самочувствие? — спросил кто-то сбоку, приглушённо, будто через толщу воды.       Голос принадлежал ассистенту доктора Кима — бете по имени Ян Чонин. Он стоял у пульта, держа в руках прозрачный планшет, на стекле которого мелькали колонки цифр, кривые диаграмм и вспыхивающие индикаторы. На линзах его очков отражались те же линии — альфа-маркеры, зашкаливающие в критическую зону. Он нервно поправил дужку смарт-очков, будто от этого могла снизиться интенсивность показателей.       Чан не сразу понял вопрос. Его губы шевельнулись, но звук застрял где-то в пересохшем горле. Грудь словно была перетянута жгутами, кислород не проходил в легкие. Он сделал усилие, втянул воздух ртом, почувствовал, как обожгло прохладой изнутри.       — В норме, — наконец ответил он, коротко, через зубы, будто убеждая не столько Чонина, сколько самого себя.       Никакой нормы, конечно, не было. Каждый нерв пел, каждая мышца звенела, а в паху пульсировал тупой глухой жар — не боль, не возбуждение, а нечто между ними, как ток, замкнутый сам на себя. С тех пор как Ким сделал ему укол — тот самый, из желтоватой ампулы — организм Чана зафункционировал будто зараженный вирусом.       Четыре дня подряд лихорадка держала его в полуобморочном состоянии: температура прыгала, зрение расплывалось, казалось, что под кожей двигалось, ползало что-то инородное. Он не ел, почти не спал — держался на одних капельницах. Иногда в память врезались обрывки ощущений — жесткость подогреваемого пола под головой, вкус кислоты на языке, различимый хруст суставов.       Ассистент подошел ближе, растерянно глядя на показатели на дисплее капсулы.       — Обезболить? — спросил Ян, и в его голосе промелькнуло больше беспокойства, чем профессионализма.       Чан мотнул головой, как отрезал. Он выдержит. Нужно доказать, что он способен, что контролирует себя. Альфа ведь знал: любые блокаторы сейчас — риск нарушить цикл. А сорвёшь цикл — сорвётся всё. И доктор Ким не простит. Система не забудет. Никто не спустит с рук.       Пальцы подрагивали, он старался их удержать, но мышцы жили своей жизнью.       — Не нужно, — повторил он вслух.       — Уверен? — Чонин уже потянулся к панели, но остановился.       Чан с трудом открыл глаза шире. Веки налились тяжестью, как будто к ним привязали груз. Он видел сквозь пелену, ассистент казался несуществующей фигурой — контуры расплывались, фон мерцал.       — Я справлюсь, — выдохнул альфа, и на этот раз тон был твёрже.       Бета пожал плечами, но в его движении читалась усталость, он находился подле пациента уже больше двенадцати часов.       — Всё же думаю, без омежьих феромонов не обойтись, — пробормотал он и сделал несколько движений пальцами по виртуальным кнопкам.       По краям капсулы послышался тихий шипящий звук, и прозрачная крышка плавно опустилась сверху, смыкаясь теперь герметично. Вентиляционные отверстия вдоль периметра мигнули синим. В тот же миг из них начал струиться лёгкий пар — не дым, а вязкий, чуть сладковатый туман, от которого мгновенно упало артериальное давление и заложило уши. Сердце сделало кульбит невпопад, прежде чем замедлилось, успокоилось.       Чан, сам не осознавая причины, почему-то выдохнул с облегчением, почти благодарно. Крышка между ним и миром — единственное, что создавало теперь мираж защищённости. Здесь никто не увидел бы, как его затрясло уже иначе, как свело пальцы от жажды прикосновений, как он стиснул челюсти, чтобы не застонать.       Мир стал еще более мутным. Свет приглушенно померк, растворился в дымке. Сначала исчезли звуки — гул фильтров, шум крови в ушах, шаги Чонина. Потом — ощущение собственного тела. Осталось только биение сердца. Оно стучало робко, мерно, будто по незнакомому ритму — но в виски, в грудь, по ребрам, в низ живота. Всё внутри сжималось и расширялось, как пульсирующая мембрана.       Альфа не знал, сколько прошло времени. Может, минуты. Может, часы. Голова отяжелела от странного состояния… покоя. Почти блаженства. Иногда Чану казалось, что он видел что-то — силуэт, тёплое пятно, руку, тянущуюся к его коже. И вдруг это пятно превращалось в касание латексных перчаток санитаров — резкое, липкое, как охлаждающий дезинфицирующий гель.       Он провалился в полудрёму, где мысли текли медленно, не подчиняясь логике. В этом сне он снова стоял посреди коридора Генезиса, только идеально ровный пол отныне был не металлическим, а покрытым мягкой, теплой водой, и каждый шаг уходил вниз, будто утопал в засасывающем его болоте. Глубже и глубже.       Перед ним стояла призрачная фигура — высокая, тонкая, в полумраке выключенных неоновых дорожек света. Чан не видел лица, но знал точно: омега. Тот самый, чья плазма теперь текла в его крови. Юноша не двигался, только дышал — так же рвано, часто, тяжело. И от каждого его выдоха у альфы по спине пробегала дрожь.       «Почему ты?» — хотел спросить он, но слова не выходили. Горло сжималось.       Ответа не было. Только тишина и глухой стук — два сердца в такт. Его и чужое.       Дверь в кабинет открылась почти бесшумно, лишь тонкий свист пневматического механизма выдал, что кто-то вошёл. Доктор Ким Сынмин остановился у мониторов, взглянув на журнал наблюдений. Реестр ошибок тянулся бесконечной колонной — скачки температуры, резкие выбросы адреналина, частые нарушения биоритмов. Всё указывало на нестабильность, но Ким знал: именно она и была их целью. Все — как по учебнику.       Он перевёл взгляд на капсулу, туман внутри уже начал рассеиваться. Одиннадцатый спал, если это вообще можно было назвать сном — тело остаточно подрагивало, мышцы непроизвольно дергались под кожей, будто внутри всё ещё бушевала энергия. Даже под дозой фермента запаха подопытного омеги альфа не мог успокоиться.       Сынмин наклонился, на миг задержал взгляд на его лице — напряжённые губы, влажные ресницы, шея с пульсирующей жилой. И едва заметно, почти неосознанно улыбнулся в задумчивости. Сколько лет он ждал именно такого чуда.       Когда-то давно он занимался нейробиологией и психологией — изучал синаптические связи, отклик на сильные эмоции. Тогда наука ещё дышала свободнее, запреты были не тотальны —люди продолжали искать ответы, почему все сложилось именно таким образом. А потом за перспективным молодым исследователем пришёл Центр. Репродуктивный сектор, поначалу временный, оказался пожизненным. Работа была стабильная, престижная, но мертвая — не требующая вдохновения, лишь статистики.       Годы слились в сплошной «день сурка» — процедуры, анализы, очереди из альф с клишированным поведением. Даже ошибки Системы в какой-то момент стали предсказуемыми. Ким перестал чувствовать себя учёным, был скорее техником, наблюдающим за реакцией лабораторных мышей, которых было слишком много, чтобы помнить всех по номерам.       Но месяц назад, получив электронное письмо по внутренней почте от коллеги из блока омег, он глубоко и надолго задумался. Зачем все это? Какова конечная цель? А четыре дня назад, когда впервые вколол разработанную ими плазму в плечо Одиннадцатого, что-то внутри него щёлкнуло. Нечто, чего не было ни в одном регламенте.       Плазма повела себя странно — словно не просто интегрировалась, а «отвечала». Пошли волнообразные всплески активности гипоталамуса, как будто организм альфы сам пытался выровнять баланс под конкретного омегу. «Искал» его.       «Случайность», — заявили бы в Консилиуме. — «Совпадение». Сынмин же видел в этом закономерность — и, может быть, поэтому его глаза засветились так же, как на первом симпозиуме, когда он представлял доклад о «нейрофизических коррелятах эмоциональной синхронизации». Тогда ему никто не поверил. А теперь вот оно — доказательство, пусть даже вырванное из человеческого тела.       — Третий день держится на верхней границе, — тихо начал первым Чонин, будто оправдываясь перед наставником. — Я не рискнул давать блокаторы без вашего разрешения.       — И как он?       — Стабильно нестабилен.       Ким не ответил. Только наблюдал. В какой-то момент на его губах снова промелькнула тень — нечто похожее на интерес, почти восхищение. Он провёл пальцем по графику, добавил новую опцию — линии вдруг выстроились в симметричный узор. Показатели Чана совпадали с чужими в тех же временных периодах, биоритмы сходились идеально, переплетались плотным узлом на диаграмме с изображением, полученным из Южного блока.       — Свяжитесь с доктором Ли, — негромко произнёс Сынмин, не отводя внимательного взгляда от данных.       Ассистент Ян вскинул голову, быстро закивал и активировал аудио-канал. Пальцы Кима же коснулись идеальной синусоиды прогноза дальнейшего развития гормональной реакции.       — Кажется, — тихо произнес он, когда на другом конце линии приняли запрос, — синхронизация началась.       Он знал наверняка: с этого мгновения Система уже не сможет разорвать возникшую связь без последствий. И либо они с Ли Минхо сделают очередное открытие, что запишет в историю их имена, либо потеряют сразу все — разрешение на проект, допуск в лаборатории, все наработки, красивого омегу и одного из здоровейших альф Генезиса.       Все или ничего.

***

      Утро началось не с привычного звука оповещения из динамика под потолком, а с резкой вспышки света — холодного, ослепляющего, слишком раннего даже для распорядка Центра. По ощущениям не было еще даже шести часов, хотя, признаться честно, Хёнджин едва ли осознавал какое время суток могло быть за пределами лаборатории.       Перед глазами все плавало: размытый потолок покачивался прямо над головой, линии стен казались неустойчивыми, тягуче-гнущимися, как резина.       Пальцы судорожно дрогнули, стиснув тонкую ткань вымокшей насквозь простыни. Омега не сразу понял, где и когда закончился сон, и как его выбросило в реальность. Все вокруг разгоряченного тела будто тоже пылало огнем, только усугубляя ситуацию и усиливая нестерпимые ощущения тяжелой лихорадки. Постель неприятно прилипла второй кожей, влажные волосы оказались на висках и щеке, а губы в противовес треснули от обезвоживания. Казалось, за минувшую ночь он потерял несколько килограммов веса — как будто его вытопило, выжгло изнутри. В животе тошнотворно крутило.       Джин не пошевелился, только чуть испуганно дернул плечом, когда воздух в его комнате колыхнулся от тихо открывшегося шлюза двери.       — Омега два-один-ноль-ноль-четвёртый, подъем, — раздался ровный голос без интонаций. Внутрь синхронно зашли три беты в белой форме и специальной защите, со сдержанными движениями рук, которые повторяли схожую рутину изо дня в день, сотни раз.       Им даже не нужно было переглядываться: один подхватил омегу под плечи, второй одним выверенным жестом опустил с койки его ноги — те подломились почти сразу, как только Хёнджин попробовал встать. Колени дрожали, мышцы будто расплавились. Голова безостановочно кружилась, а под рёбрами ныло, больше и больше, словно кто-то намеренно хотел вывернуть ему грудину, выломать все кости.       Он осел обратно, схватился пальцами за пластиковый край кровати, чтобы хоть как-то удержать равновесие.       — Вставай, — сухо повторили со стороны. Руки в перчатках уже крепче схватили его.       Он не сопротивлялся. Сопротивление не входило в перечень возможных действий. Сил не было даже просто глубоко и старательно медленно дышать — он хватал воздух ртом частыми, жадными, короткими порциями.       Как его перенесли в соседний отсек — ванную комнату, залитую мягким голубоватым свечением, — Хёнджин даже не заметил. Там стояла овальная купель, наполненная мутноватым раствором — не совсем жидким, скорее густым, как расплавленный воск. Поверхность пульсировала лёгкими кругами, реагируя на движение потоков из отверстий.       Когда беты опустили Джина туда, холод обжег кожу. Не больно — просто ощутимо, осязаемо, почти интимно. Вещество сомкнулось вокруг тела, проникло повсюду — плотное, обволакивающее, с чуть резковатым запахом стерильного масла — и каждая клетка, казалось, отозвалась тяжестью и слабостью одновременно. Сердце забилось глухо, где-то в животе. Глаза вновь закрылись сами собой.       — Слишком… чувствительно, — сорвалось у Хёнджина с губ хрипло, но никто не ответил.       Лишь тень мелькнула сбоку, один из техников проверил показатели на голографическом планшете, другой методично принялся поливать шею и голову омеги прозрачной жидкостью из флакона — глушил его природный запах. Всё делалось чисто, механически отточено, почти бережно. Без боли, без следов — но хладнокровно, будто сама Система стерилизовала эмоции.       Когда его подняли обратно, раствор стекал по коже вязкими нитями, оседал пленкой, блестел под тусклым светом. Тело почему-то казалось фантомно чужим — ни одно движение уже не отзывалось как «своё». Стало незначительно легче выносить симптомы пика течки — немного, недостаточно. Боль все еще была единственным и главным наполнением его естества.       Хёнджин поднял затуманенные глаза.       — Укол… — голос был едва слышимым, севшим. — Сделайте мне укол.       Никто не ответил.       — Пожалуйста, — повторил чуть громче, зацепившись за взгляд ближайшего техника. Покорно протянул к нему руку с тонкими, едва прослеживаемыми венами. Тот даже не моргнул, просто отстранился, будто не расслышал.       И тогда Хёнджин понял — у них не было ничего с собой. Ни блокаторов, ни седативных, ни набора для первой помощи. Ни единого способа притушить то, что с ним происходило. Значит, всё это — часть процедуры. Его намеренно готовили так.       От этого простого осознания стало не холодно, а наоборот — жарче. Не от стыда даже, а от бессилия. Всё внутри металось, ломая остатки спокойствия. Казалось, даже воздух в лёгких стал ядовитым.       Джин хотел бы закричать, но вместо этого просто выдохнул все, до последнего, рывком опустив голову. В носу хлюпало, гортань сжимал спазм. Он чувствовал не просто страх — это была паника, спутавшаяся с чем-то животным, нечеловеческим.       Полотенца противно пахли аптечными средствами. Его вытерли насухо, старательно, но аккуратно, будто пластмассовую куклу. Надели новую форму — лёгкую, серебристо-серую, удобную для медицинских осмотров и манипуляций. Волокна ткани приятно охладили воспалённую кожу — омега не сдержал облегченного полустона. Хоть что-то, хоть на миг.       В руках третьего беты появился девайс — сферический, белый, похожий на шлем. Он осторожно опустил его на голову Хёнджина. Изнутри подуло едва тёплым воздухом, шелестящим, озонированным. Волосы высохли за считанные секунды, кто-то ловко прочесал их в три длинных взмаха — и магнитный жгут сомкнулся у основания шеи, закрепив пряди в ровный низкий хвост.       Хёнджин стоял, чуть покачиваясь, всматриваясь в никуда из-под опущенных ресниц. Его взгляд казался усталым, но не пустым. Там прослеживалась какая-то тихая, запоздалая осознанность. Как у человека, который давно понял, что с ним происходило, но уже не пытался более ничего изменить.       Он закрыл глаза, только когда один из бет вкатил в комнату кресло — металлическое, с ремнями на подлокотниках, с мягким, почти бархатным сиденьем — и при этом абсолютно безличное. Как будто оно создано было для транспортировки не людей, а оборудования.       Дверь снова открылась незаметно. Вошёл Хан Джисон — ассистент доктора Ли. Ровная осанка, мягкий голос — он выглядел моложе большинства персонала, особенно когда позволял себе слишком теплую для этого места улыбку.       Хёнджина вдруг слегка передернуло — сегодня чужое мирное выражение лица выглядело практически издевательским.       — Доброе утро, — произнёс Хан спокойно, почти дружелюбно, подходя ближе.       Два медбрата отступили. Омега же опустился в подставленное кресло, руки безвольно разметались в стороны. Он позволил зафиксировать свои запястья.       — Не туго? — тихо поинтересовался ассистент, чуть наклонившись. Хёнджин не ответил.       Тогда бета достал из кармана своего медицинского халата маленький контейнер, извлёк из него крошечный имплант — новый датчик, тонкий, чуть изогнутый, прозрачный, как лепесток стекла.       Хан Джисон немного помолчал и спросил, словно по привычке, хотя это было глупой формальностью:       — Позволишь?       Хёнджин молча повернул голову, склонил набок, подставил шею. Когда чужие пальцы сняли старый прибор, раздался короткий, сухой треск. Магнитное крепление нехотя отлипло от кожи с болезненным толчком — едва ощутимым, но неприятным, как будто из плоти выдернули острый шип. Новый, однако, сел на прежнее место удивительно легко.       На секунду воцарилась абсолютная тишина. Потом глухой перелив калибратора — как будто где-то глубоко щёлкнула микросхема. Вибрация пробежала по телу омеги. На краткий миг датчик окрасился зеленым, прежде чем всё вспыхнуло красным. На экране Джисона загорелось какое-то критически опасное предупреждение Системы. Ошибка.       — Отлично, — прошептал он себе под нос, смахнул пальцем мешающее сообщение и всмотрелся в цифры.       Хёнджин не слушал — очень старался. Он чувствовал, как дрожь возвращалась — теперь уже не от жара, а от чего-то вроде ужаса. Пальцы вцепились в подлокотники кресла, дыхание стало еще более частым, мелким. Казалось, мир снова стянулся в узкий туннель, где остались только шум крови в ушах и голоса где-то далеко.       — Немедленно доставьте в Блок С, — спокойно произнёс Джисон, обернувшись к бетам. — Пора начинать.       Кресло тронулось с места почти бесшумно. Пол под колесами загорался подсветкой и вибрировал мягко, будто те скользили на подушке воздуха.       Хёнджин не сопротивлялся. Только безвольно смотрел в потолок — туда, где в отражении неоновых ламп синхронно с ним плыла его бледная, измождённая тень, едва ли похожая на человека.       В белоснежном пустом зале было слишком тихо и пугающе холодно. Ни звука шагов, ни писка датчиков, ни дыхания наблюдателей — только ровное жужжание систем жизнеобеспечения комплекса.       Хёнджина привезли первым. Кресло оставили в самом центре большой комнаты, щелкнули стопорами колес, но зафиксированные руки омеге из хвата ремешков не выпустили. По вновь покрытой потом и гелем коже тотчас прошлась волна мурашек. Сбитое дыхание рвалось из груди, яркий свет резал замыленные глаза.       Джин едва ли видел через мутную пелену силуэты — четверо за матовым стеклом смотровой, доктора и их ассистенты; по двое у каждого выхода, охрана комплекса с винтовками наперевес; и один… неподвижный, вытянутый, словно по стойке, за полупрозрачным шлюзом.       Омега шумно сглотнул. Компьютер считал скачок сердцебиения — очередную ошибку. Ровно в тот миг, когда раздвижные двери в соседний отсек распахнулись с глухим шипением после нажатия кнопки кем-то, кто управлял этим действом. Человеческим цирком.       Чан вошел медленно, с трудом — видно было, как тело его не слушалось. Остановился там же, у порога — не в силах поднять взгляд куда-то выше переливающихся световых линий в полу. Шея блестела от влаги, свежая серая рубашка формы, наспех застегнутая только на верхнюю клепку, уже частично намокла у горла и на спине. Волосы хаотично налипли на лоб, щеки укрыл румянец — нездоровый, неправильный.       Пятый день непрерывной агонии сделал из него уже не машину — сосуд инстинкта. И Чан не осознавал сам, как ему удавалось держаться все это время на грани, на волоске от падения. Он был повержен неведомым вирусом — чужими феромонами, запахом, что лишь усилился стократно. Облепил его всего, всосался в кровь, проник в плоть, пробился в разум.       Всё внутри требовало — подойти, сейчас же, сократить дистанцию, забрать себе. Чан противился изо всех сил. Сжал руки в кулаки, стиснул челюсти, зажмурился, но внезапно раздался голос из динамика. Как приговор.       — Одиннадцатый, подойди ближе.       Тело задвигалось само, волна за волной, шаг за шагом — казалось, кто-то чужой внутри него знал маршрут лучше. Каждое движение отзывалось в грудной клетке громом, а пульс — не ритмом, а грохотом в висках. Пока глаза не выхватили короткое смазанное шевеление…       Омега ссутулился — словно пытался стать меньше, сжаться в ком, спрятаться — подтянул ноги к груди, вцепился пальцами в подлокотники кресла. Он почему-то был босиком, в одной тончайшей сорочке, и Чан, заметив это, не удержал тяжелого, рваного вдоха. Ребра расширились рывком, легкие заполонил густой аромат жженого сахара.       Альфа даже не осознал, не заметил, как тотчас безвольно опустился перед ним на корточки и тут же со скрипом скользнул коленями по полу — в жесте непроизвольном, почти молитвенном, древнем. Жутком. И только тогда понял, как сильно омега дрожал.       Банчан почувствовал, как внутри него что-то откликнулось — не здравый разум, а глубинный зов, нечто сакрально таинственное, но интуитивно правильное.       Его показатели ответили скачком, графики ломаными линиями взметнулись вверх, система за стеклом пискнула тревогой. Ассистенты переглянулись за спинами докторов. Ким что-то записал в планшете, будто боялся упустить хоть один килобайт данных. Ли неподвижно замер у самого барьера, всматриваясь так, будто лицезрел что-то незаконное.       Все молчали.       Хёнджин же вдруг дернулся, сдавленно замычал, прикусив губу, — от тянущей боли, от резкого толчка изнутри. Он, казалось, не выдерживал присутствия альфы — запах его был слишком сильным, как пламя, прожигающее внутренности. Тело било крупной судорогой, от мокрого сидения кресла становилось неприятно.       Хотелось… разрыдаться от стыда, сбежать, спрятаться — под тканью формы, под кожей, где угодно, лишь бы не быть здесь, под этим светом, под этим осязаемым взглядом. От ощущений в собственном организме сковывало страхом: в нём пульсировало что-то дикое, запретное, что никак не вписывалось в стерильные белые стены лаборатории.       Чан понял одномоментно: если ничего не сделать — все буквально выгорит. Контакт не получится, более того — обоим станет только хуже. Они, как цепь — замкнулись на состоянии друг друга. И нужно было срочно как-то купировать этот… сбой.       Он вытянул руку, осторожно, боязливо, словно с усилием преодолевал вязкий воздух. Сам осознавал, что жизнью мог поплатиться за такое своеволие, но даже не успел засомневаться в возникшем намерении. В стремлении поскорее коснуться — успокоить, быть может, показать, что он «в норме». В сознании.       Хёнджин прерывисто дышал, пухлые алые губы были приоткрыты, глаза затуманены, но в их глубине сверкала беззащитная, безвольная искренность. Страх, перемешанный с желанием, природу которого он сам не понимал.       Пальцы альфы едва, легонько, совершенно невесомо коснулись сбоку шеи омеги — там, где бился пульс, где тихо мигал красным датчик на магнитном креплении. Там, где обильно смазаны гелем были запаховые железы. Нежная, влажная кожа обожгла, будто раскалённая.       — Тише, — выдохнул Чан низко, почти шепотом, хотя сам дрожал. — Дыши.       Хёнджин медленно поднял взгляд — в нем не было ни злости, ни просьбы о пощаде — только растерянность и слабое, непрошеное понимание. Они оба не знали, что происходило с ними, но действовали по наитию.       На долю секунды время словно остановилось. Мониторы глуше пикнули, как будто сбились с курса. Воздух изменился — стал слаще, плотнее, но не приторнее. Вкуснее.       Джин выдохнул со сдавленным стоном — уже не от боли, от облегчения. Взор его поплыл, зрачки чуть расширились. Их общее дыхание спуталось — быстрое, неравномерное. Чан попытался выровнять ритм, заставить себя с паузами вдыхать и выдыхать, и Джин вслепую, послушно повторял за ним.       Доктор Ким внимательно прищурился: показатели альфы и омеги снова начали синхронизироваться. Столбцы феромонов стабилизировались, графики сердцебиения выровнялись.       Чан чувствовал, как горячее тело омеги дрожало рядом, жалось неосознанно к его ладони, и с каждой секундой его собственная лихорадка тоже спадала. Будто они гасили друг друга — два импульса, соединённые не физически даже, а чем-то более сложным, сокрытым, но натянутым подобно нерву между ними.       Это не было касанием ради близости. Это было вмешательство ради спасения. Инстинкт, перестроенный в действие.       Хёнджин впервые в жизни почувствовал не просто чужое присутствие, а странную необоснованную уверенность: возле него был кто-то сильный, способный выдержать его течку. Не просто рядом — был с ним. Не отворачиваясь, не убегая. И ему отстраняться тоже больше не хотелось… Это осознание напугало только сильнее. Хотелось что-то сказать, спросить — от облегчения или от неловкости, он не понимал.       Чан же ощущал все иначе: будто в теле открылся новый орган чувств — что-то незнакомое, неясное, но чёткое. Он почему-то был убежден, что как только уберёт руку, всё сразу разрушится. Им обоим нужна была точка опоры, и именно он, как альфа, чувствовал себя обязанным ее найти.       И тогда он зачем-то подался еще ближе. Переместил ладонь с шеи на бедро омеги, высоко, у колена — в успокаивающем, нежном, целомудренном жесте. Второй рукой с нажимом провел по металлической перекладине кресла, гневаясь на крепежи, прежде чем обвил мягко и вторую ногу. Грудью коснулся ледяных пальчиков, голых стоп, не размыкая чужую позу, не сдавливая, наоборот, лишь укрывая теплым объятием. Словно заключал в кокон, через который не просочился бы… сладостный запах омежьей течки.       Хёнджин не дернулся, не испугался — завороженно следил за альфой, прикусив губу, из-под длинных, пушистых, чуть влажных ресниц. Кажется, даже расслабился, легонько съехав по спинке. Чан успел поймать лишь одну эту мысль, глупую, неуместную. Омега боялся не его. Происходящего вокруг, медиков, процедур — да, но ничего личного по отношению к мужчине. И это, видимо, как-то отразилось на его альфа-маркерах…       Система выдала новое предупреждение. А потом зал взорвался звуками сирены. Монотонное гудение вентиляции сменилось шипением микрофона, стуком тяжелых ботинок, звоном магнитных защёлок.       — Одиннадцатый, в сторону! Немедленно!       Чан не услышал, не разобрал слов. Не успел даже среагировать, как его дернули со спины, заставив подняться, и подхватили под руки, скрутив, — безликие охранники в одинаковых серых комбинезонах, скрытые непрозрачными масками. Он не сопротивлялся. Только всё время продолжал смотреть туда, где оставил омегу.       На мониторах мигали скачущие линии — две частоты, два дыхания, всё ещё переплетённые. Но в кабине наблюдений уже переговаривались торопливо, кто-то поднял тон голоса, кто-то запустил секретный протокол, выключив питание камер, и всё стало похожим на хаос.       Чан шёл — точнее, позволял тащить себя спиной к выходу. Тело двигалось рефлекторно, просто чтобы не упасть, но взгляд оставался прикован к юноше — вновь напуганному, растерянному, дрожащему.       Белые лампы выжигали зрачки, всё вокруг размывалось, но в этом тумане оставалось одно пятно — лицо омеги. Тот сидел неподвижно, пока дверь не начала закрываться между ними, а потом вдруг встрепенулся, будто бросился бы вслед, не будь он прикован. И тогда альфа впервые дёрнулся, упираясь.       — Подождите… — хотел сказать, но изо рта вырвался только сип.       Охрана потянула, дернула его сильнее. Подошвы ботинок Чана скользнули с противным скрипом по гладкому полу, будто он был не человек, а груда металла. Один из бет с силой вдарил кулаком ему куда-то по почке, выбив звучный, тяжелый выдох.       Банчан больше не сопротивлялся. Не пытался вырваться. Еще шаг — во лбу оказалась бы такая же прицельная пуля.       А Хёнджин держался лишь несколько секунд. Пока не понял, что осязаемая нить чужого взгляда оборвалась — что закрылась стеклянная дверь, толстая, непроницаемая.       И тогда всё действительно рухнуло.       Он втянул воздух носом и впервые за долгое время — зарыдал. Не тихо, не сдержанно, а как-то недопустимо громко, беспомощно, в полный голос. Рывками, будто что-то выплескивалось изнутри. Грудь сводило судорогой, в горле стоял ком, и тело, только что едва успокоившееся, теперь вновь тряслось от странных, неприятных ощущений. Казалось, стало только хуже.       Джину хотелось верить, что это по-прежнему был просто эксперимент, неожиданная реакция организма, совпадение химических процессов. Бесполезная, выжигающая нутро течка. Но где-то в глубине продолжала пульсировать боль — уже не физическая, а какая-то новая, необъяснимая. Та, что не должна была появиться у объекта с серийным номером, но всё же родилась в нём в тот самый миг, когда альфу увели прочь.       Ассистенты кинулись к омеге — Ян, чтобы удержать за плечи, Хан, чтобы вколоть седативное.       — Стоять! — окрикнул их Ли, тут же отстранив от Хёнджина заготовленный шприц в руке растерянного Джисона.       — Но, доктор… — начал испуганный бета, но Минхо лишь мотнул отрицательно головой. Развернул кресло ручками к себе, уверенно толкнул в противоположную сторону, в Южный блок.       — Подготовь все для пункции. Быстро. Перекроем его наркозом, — скомандовал он засеменившему за ним ассистенту.       А Ким Сынмин не вмешивался. Он лишь стоял, чуть прищурив глаза, прижимал планшет к себе и наблюдал за изменением показателей Чана на смарт-часах. Не как врач — как исследователь, который видел перед собой загадку, но ещё не знал, к чему она приведёт.       — Прикажете подготовить материал А-2097-11? В хранилище еще есть с прошлого раза, — прочистив горло тихим кашлем, предложил Чонин, поправив привычно очки на переносице.       — Тот не годится. Нужен новый, именно для этого омеги, пока гон в активной фазе. Займись этим, — задумчиво ответил Ким, прежде чем вышел первым в пустой коридор.