[SYSTEM ERROR: Rebooting Humanity]

      Личная комната Чана была привычно убранной и начищенной до безжизненности, но при этом впервые показалась ему слишком тесной, чтобы не чувствовать себя загнанным. Свет оставили приглушённым, спасибо персоналу за это и за введенные ночью в большом количестве супрессанты. Альфа не помнил досконально, но предполагал логически — после забора материала в его гоне не было никакой выгоды, а потому цикл, наконец-то, был прерван. Странно лишь, что уже безболезненный, но остаточный жар еще гулял по телу, как напоминание свершившегося.       Рядом молча возился бета, деловито, рутинно, бесстрастно. Перетягивал руку Чана жгутом, включал попеременно медицинские девайсы — крошечная игла лишь раз сама нашла вену, экран мигнул зелёным, а потом последовала череда стандартных процедур от анализа крови до питательных капельниц. Щелк, шипение и легкое жжение препаратов в предплечье.       Чан почти не реагировал, лежал, смотрел куда-то в пустоту, на серую стену. Слух глухо ловил звуки как будто издалека. Несколько ампул заполнились тягучей, тёмно-красной жидкостью, и медтехник отставил их на металлический поднос.       — Осторожнее, — пробормотал он, хотя необходимости не было.       Альфа кивнул рассеянно. Не заметил даже, как прежде сжал руку в кулак возле своего бедра. Кожа уже остыла, казалась холодной, но изнутри будто пульсировало тепло — странное, неподвластное, словно в крови было что-то, что Чан никак не хотел отдавать.       Он пытался вспомнить: когда очнулся, как оказался в своей постели, что было после контакта. Но память упрямо отказывалась складываться в цельную картинку, как если бы кто-то вымыл внутри всё до стерильного блеска — вместо неё всплывали только короткие вспышки, как разрозненные фрагменты сгоревшей плёнки.       Свет. Сирена. Ощутимый удар в спину.       Глаза омеги — такие яркие, что теперь мерещились даже под закрытыми веками. Взгляд влажный, напуганный и всё же притягивающий, как магнит. В голове, словно фон, звучал ритм биения его сердца. Рецепторы фантомно помнили запах… тот самый, от которого до сих пор перехватывало дыхание, — густой, тягучий, насыщенно сладкий, как расплавленный сахар, перемешанный с чем-то, что Чан никогда в жизни еще не пробовал.       И всё — дальше обрыв. Ничего больше.       Он заторможено моргнул, отгоняя наваждение, но вместо облегчения ощутил, как по спине пробежала волна мурашек — физическое эхо. Как будто тело всё ещё помнило, как влажная кожа омеги прилипала к его пальцам, как горячее и живое билось под ладонью. И — на контрасте — холодные босые ступни, которые он тогда бессознательно попытался укрыть, согреть собой.       — Готово, — ровно произнёс бета, вынув иглу с звучным щелчком пластикового крепежа. Небольшая капля крови блеснула под тусклым светом. Он стер её, заклеил место прокола, аккуратно запечатал ампулы и прикоснулся к встроенной панели у изголовья кровати альфы, активируя режим восстановления. — Через двадцать минут состояние стабилизируется. Не вставайте.       На Чана тут же подуло чем-то прохладным — приятно, но кожа как будто все еще была сверхчувствительна. Дверь за медицинским сотрудником закрылась почти бесшумно. И сразу после послышался другой звук — приглушенный, но резкий: короткий сигнал безопасности.       «Доступ разрешён. Ограниченное время — пятнадцать минут.»       Чан рефлекторно поднял взгляд — и встретился с Чанбином. Тот стоял в коридоре — в форменной легкой куртке с отметкой подразделения, — ладонь лежала на сенсорной панели, пока световой индикатор замка полностью не погас.       Глаза младшего альфы бегло осмотрели комнату, задержались на подключённом оборудовании, потом — на лице Чана. Только тогда он переступил порог и позволил шлюзу сзади закрыться с глухим шипением механизмов.       Ненадолго стало тихо — не как при отсутствии звуков, а словно в абсолютном вакууме.       — Не думал, что ты еще живой, — сказал Чанбин едва слышно, без укора, но в голосе прозвучало что-то вроде волнения.       Чан хмыкнул, проведя слабой ладонью по щеке, губам и подбородку. Ответил почти нехотя:       — Я тоже удивлен.       Чанбин чуть скривился — между усмешкой и гримасой. Подошёл ближе, глядя не прямо, а будто поверх плеча — оценивая, выискивая следы. Чан неловко отвёл взгляд. Он и рад был увидеть знакомое лицо, ощутить хоть какое-то чужое присутствие, но при этом внутри не находил сил для простого разговора. Всё было слишком гулким — и мысли, и чувства, и ощущения.       Рука, в которую только что вводили препарат, ныла, голова гудела, слова путались. Он чувствовал, что любой вопрос, малейший намек мог разрушить что-то хрупкое — его фальшивое спокойствие, например. Сорвать тонкую пленку с еще не затянувшейся внутренней раны.       — Я тут понял, — продолжил Чанбин негромко, будто боялся, что кто-то мог услышать. У стен этого здания, несомненно, повсюду были уши. — Меня, получается, тоже тестировали при подборе. Но реакции с омегой не случилось. Так бывает?       Выдох застрял в горле. Чан машинально сглотнул, но не смог скрыть, как услышанное неприятно резануло по нервам. Предположение о том, что на его месте мог оказаться Бин, жгло нутро раздражением, глухим и иррациональным.       — Омега… настоящий омега? — повторил Бин, качая головой в неверии, словно пробуя вкус самого слова. Прошелся взад-вперёд по периметру, неспешно, как будто просто тянул время перед тренировкой.       Чан молчал. Сжал губы в тонкую линию. Сердце всё ещё стучало слишком быстро, словно тело проживало то, чего не хотела помнить голова. В груди — спутанный клубок: тревога, усталость, страх и то странное, неизведанное нечто, от которого хотелось одновременно убежать, как можно дальше, и спрятать в себе, как можно глубже.       — Я не уверен был, что они вообще существуют, если честно, — усмехнулся Чанбин, глядя в пол, себе под ноги. — Младенцев видел, но их — никогда. Система говорит, что они есть, что вынашивают наших детей, но кто их встречал, кроме тебя?       Банчан чуть дёрнул плечом, почти незаметно, но Бин всё равно искоса уловил это движение.       Эти слова — про детей — всегда больно задевали старшего, и не сказать, что Чанбин поднимал тему из раза в раз нарочно, просто… в рутине однотипных дней только и оставалось, что болтать. Пусть даже о запретном. Это — все, что у них было.       Чан точно не разговаривал ни с кем из блока — он едва ли успел прийти в сознание после всего. Однако товарищ уже на утро следующего дня откуда-то знал о ситуации — не в деталях, да, — но, видимо, даже в Генезисе сплетни разлетались быстро. Источником их всегда были слишком болтливые беты из персонала.       И Чан, конечно же, не собирался давать ни малейшего шанса для продолжения этой никчемной дискуссии. Он всегда старательно гнал прочь от себя эти образы: крошечные капсулы, хрупкие тела, инкубаторный свет. Знал и без того, что из его ДНК рождались дети, но никогда не хотел думать, что это его дети. Страх перед этим был сильным и острым. Он чувствовал — это прямой путь к потере покоя, к деструктивному поведению.       Но омега… Он был живым. Искренним. Настоящим. И теперь от осознания, что через неделю ему подсадят плод — их общий, — Чану почему-то становилось тяжело дышать. Тошнотворная паника, перемешанная с неподконтрольной злостью, разрасталась внутри, будто что-то отравляло его здравомыслие.       — Омеги — не просто биология, — сказал он наконец, когда пауза слишком затянулась. Хрипловатый голос сорвался чуть ниже привычного, будто альфа прежде песка наглотался. — Они… другие.       Бин хмыкнул. Тихо, без насмешки или издевки, но с тенью любопытства.       — Другие, — повторил он задумчиво. — Когда ты, самый хладнокровный из нас, говоришь вот так, я даже… завидую немного. Если твой проект окажется успешным, это же может стать новой нормой, да? Новой реальностью. А я… устал от этой вычищенной, предсказуемой симуляции жизни. Может, я бы тоже рискнул попробовать.       Чан резко поднял тяжелый взгляд. Внутри что-то дёрнулось — не от ревности, не от злости — от того, что его собственное тело противилось этим словам.       Он отвернулся, сжав пальцы в кулаки до различимого хруста.       — Ты не знаешь, о чем говоришь.       Бин хотел что-то ответить, но не стал. Только посмотрел на него ещё несколько секунд, словно пытался рассмотреть в лице друга хоть намёк на «правду». На настоящие эмоции — «какого это, черт возьми?..»       Тишина между ними была странная — не пустая, а давящая. Воздух будто накалился, пропитанный остаточным запахом медикаментов и чего-то ещё, что невозможно было стереть так просто и быстро. И когда Чанбин наконец молча развернулся к двери, Чан вдруг поймал себя на том, что ему все же не хотелось, чтобы тот уходил. Он чувствовал себя пленником, но в то же время — будто впервые дышал без фильтров.       Однако то, что горело отныне внутри, было не светом. Это было пламя, которое не грело — только жгло. И Чан понимал, хотя не хотел: вчера оно вспыхнуло и теперь уже вряд ли бы погасло само по себе. К прежнему состоянию, казалось, было невозможно вернуться — как не вернуться в сон, лишь однажды проснувшись.       Он чувствовал, как в груди снова поднималась глухая волна — то ли тревога, то ли боль, то ли тупое раздражение от того, что всё, что произошло с ним прежде, теперь превратится в очередную строку медицинского отчёта. «Поведенческий сбой». Хотя все это практически его сломало, превратило в отныне неисправную машину. Или же… впервые напомнило, какого это — быть живым.

***

      Хёнджин ожидаемо проснулся в белом, безликом пространстве одной из процедурных комнат. На фоне стерильной тишины и равномерного функционирования гудящей техники где-то рядом с капсулой, его резкий, глухой вдох под пластиковой маской прозвучал отрезвляюще громко.       Омега очнулся рывком — организм тут же фантомно отозвался болью, не физической, а внутренней, словно кто-то нарочно, безжалостно разобрал его на части, а он теперь вынужден был собирать себя обратно по кускам. В висках стучало навязчиво, мозг требовал объяснений, а память решительно пыталась прорваться через остатки наркоза.       Каждая клетка тела помнила, словно хранила отпечаток чужого тепла — то прикосновение, тот жар, ту уверенность — альфа был рядом, так близко, и, хотя контакт длился лишь жалкое мгновение, ощущение его призрачного присутствия уже проросло где-то глубоко, пронизав собой всё естество омежьей души.       Странные, незнакомые эмоции, которых не должно было существовать, заполонили собой мысли. Чувства, запретные и пугающие, которые Джин не имел прав испытывать, все же зародились. Теперь стремительно росли — больше и больше. Это было уже не прежнее воспоминание, а новый отклик, почти как паразитирующий вирус. Как мощный препарат: одна лишь безобидная, казалось бы, доза — но ты впредь зависим.       Хёнджин сжал зубы, пытаясь заглушить поток ярких образов. Они сами настырно вырисовывались перед глазами: пальцы, что скользнули по коже, ладони, которые медленно легли на его колени. Дыхание рядом, смешение их запахов — пряный, тяжелый, густой аромат незнакомца, не скрытый септическим гелем и лишь усиленный турбинами бесполезных вентиляционных фильтров.       Эти видения были неправильными, непрошенными, но при этом жгуче притягательными. Впервые Джин почувствовал, как что-то в его сущности откликнулось на чужую энергетику — силу, которой он не мог противостоять, — и это ужасало его, одновременно захватывая.       Слишком по-настоящему.       — Я… хочу, — выдохнул он почти шепотом, едва ли вслух, как будто случайно, но сам испугался. Система не позволяла хотеть. Тем более — хотеть так. Но чем сильнее он пытался вытеснить эти мысли, тем отчетливее видел — себя, поддающегося, и альфу, склоняющегося ближе. Не как необходимость, а как нечто… неотвратимое.       Хёнджин жаждал испытать это снова, хотя бы раз, на краткий миг. Ту отвратительную в своей искренности теплоту, что казалась единственным островком реальности среди белого холода Генезиса. И, может быть, больше — уже никогда.       Сердце забилось быстрее, но не от страха, а от непривычного, почти болезненно острого желания, которое сжимало грудь, поднималось в горло и оставляло после себя тяжесть в животе. Пальцы сами собой коснулись шеи — там, где прежде обожгло чужое касание — и тело ответило дрожью, готовностью — тягучей, пульсирующей, электрической. И одновременно с тем это пробуждало в нем тоску — по кому-то, кого он совершенно не знал, но доверял почему-то больше, чем себе самому. Исключительно лишь на уровне инстинктов.       Глупая течка. Жестокая природа.       Его дыхание стало прерывистым, как будто каждая попытка вдохнуть превращалась в борьбу.       — Альфа… — губы шептали бессознательно, почти неразличимо. Слова висели в воздухе, невесомые, но оставляли на языке привкус чего-то невозможного, недопустимого.       Именно в этот момент непрерывный до того писк систем прекратился, а сверху, затмив свет ламп, появились силуэты — доктор Ли и ассистент Хан. Их шаги были осторожными, но решительными, взгляды внимательными и одновременно не по уставу взволнованными.       — Дадим ему ещё поспать? — голос Джисона дрогнул, хоть он пытался говорить ровно.       — Да, увеличь дозировку, — тихо отозвался Минхо. — Он слишком слаб и измотан.       Слова утонули в шипении препаратов, вспрыснутых через прозрачную тонкую трубку. Хёнджин попытался вдохнуть глубже — и провалился обратно во тьму, в наваждение.       — Принесли кровь альфы? — голос доктора Ли доносился издалека, словно искажённый, но не способный прервать внутреннюю бурю. — Ставь в центрифугу. Продолжим стимуляцию ферментами.       Хёнджин спал под седацией за толстым стеклом изолятора. Каждая цифра его показателей на мониторах казалась точной и абсолютной, но за этими столбчатыми графиками скрывалась неизвестность, которую никто не решался называть вслух. Его грудь ритмично поднималась и опускалась, а на лице маска для дыхания сглаживала все эмоции, словно он был чужим, отстранённым от их мира.       В соседней комнате — просторной, но безжизненной, с высокими потолками и холодным воздухом кондиционеров — собрались доктора Ли, Ким и ещё несколько специалистов. На стенах висели экраны, на столах — планшеты с данными, графики пульса, уровня гормонов, невидимые простому глазу закономерности. Сухие, деловитые фразы звучали как доклады о состоянии чего угодно, но не о судьбе двух людей.       — Контакт был не просто химической реакцией, — продолжил Сынмин ровно, хотя голос выдавал некоторое беспокойство. — Это… адаптивная связь, понимаете?       Минхо рядом тоже наклонился к панели, пальцы забегали по сенсорной поверхности, выводя последний расчет прогноза.       — Им нужно ещё время, чтобы привыкнуть друг к другу, снизить стресс, — он заговорил мягко, убедительно, словно пытался успокоить не только коллег, но и себя. — Только потом — подсадка. Иначе мы вновь получим отрицательный результат.       С одной стороны, слова были инструкцией, с другой — признанием слабости власти. Любое неверное движение, любой скачок — и их «проект» мог выйти из-под контроля. Ким и Ли, признаться честно, сами не до конца осознавали, с чем имели дело.       — Ну, а естественным путем? — саркастически вкрадчиво спросил один из ученых, явно издеваясь. — Оплодотворение напрямую, зачем морочить всем голову? Зачем мы столько лет чистили геном, вручную выкорчевывая все возможные мутации? Дайте дорогу природе!       Минхо улыбнулся, но взгляд был острым, с едва уловимой иронией.       — Естественным путем? — повторил он. — Какие глупости. Мы вчера получили отличные готовые яйцеклетки и очень активные сперматозоиды. Но вот… про естество, — он сделал паузу, обведя присутствующих взглядом. — Дадите разрешение на присутствие альфы при процедуре переноса?       В комнате повисла тишина. На мгновение даже щелчки приборов и лёгкий бриз кондиционеров стали громче. Все понимали: это значит стимулировать всплеск гормонов до предела, рисковать безопасностью доноров до последнего. Никто не говорил о законах или заведенных правилах — но решения нужно было принимать быстро. Соразмерно ситуации.       Минхо добавил тихо, вкрадчиво:       — Увеличатся ли шансы? Конечно. Естественность взаимодействия, пусть даже ограниченная, даст прирост эффективности. Оправдан ли риск? Этот омега и так уже почти списан из базы. Альфа же достиг максимального лимита, его содержание дальше просто бессмысленно. Не хотите же вы, в самом деле, чтобы каждый пятый в городе в следующем поколении носил его ген? — он звучно усмехнулся, будто приходилось указывать на какие-то банальные, очевидные всем вещи.       Ассистент Хан за его спиной коротко пробежался по мониторам, цифры снова заиграли красным — и уже нельзя было игнорировать, что фактор их влияния был весьма… иллюзорен. Каждый шаг, каждая процедура — игра на грани. Минхо знал, как маневрировать в рамках правил: дать Хёнджину и Банчану хоть малую возможность, но без риска разрушить всю Систему.       В этом была какая-то почти божественная сила и обычный, земной страх одновременно — он не озвучивался, скользил по комнате, как холодная тень. Но все здесь были профессионалами. Все понимали: иногда науке нужно позволить маленькую свободу, если это даст большой результат.       Хёнджин спал, не ведая, что в соседнем помещении уже решали его судьбу, и именно в этих тихих, сухих, бесстрастных фразах таилась тревога и мотивация — желание управлять, контролировать и одновременно дать шанс чему-то человеческому проникнуть сквозь математический расчет.       Сынмин наконец откинулся на стуле, пальцы дрожали слегка, но в глазах читалась та же уверенность, что и у его коллеги. Он знал: если правильно направить импульсы, их реакции могут стать предсказуемыми. Почти.       — Пусть будет так, — низко, раскатисто протянул вдруг главный врач Центра. И что-то в его ломаной улыбке показалось ассистенту Яну жутким, пугающе неприятным. А потом вновь повисшую паузу пригвоздило к столу его одно лишь незначительное, но важное условие:       — Я устал от возни с этим объектом, — рука небрежно махнула в сторону стеклянного окна. — И если он не в силах выполнять свою единственную функцию, если вновь принесет нам потери… Я прикажу изъять все его оставшиеся клетки, оплодотворю материалом «Платины» и подсажу свободным дельным омегам суррогатным методом. И даже Вы, доктор Ли, уже не сможете его от этого уберечь. На этом все. Продолжайте свое исследование.       Колесики кресел заскрипели по глянцевому полу. Минхо оторопел лишь на долю секунды, часто моргнув несколько раз, прежде чем поднялся и с исправно широкой улыбкой склонил голову в вежливом поклоне.       — Принято, господин.       — Первый этап пройден, — шепнул ему Ким, когда члены консилиума вышли за пределы кабинета. Но Ли уже отвернулся и впредь не отрывал задумчивого взгляда от омеги в капсуле под светом неона.       Повисло гнетущее молчание. Страх, расчет, тонкая игра манипуляций и человеческих желаний переплелись, словно невидимая сеть. Система крепко держала всех — и Хёнджина, и Банчана, и их самих. Но внутри этого холода впервые появилась маленькая трещина: возможность эмоции.       И пусть она была ограничена временем, пусть грани были чётко очерчены, но для всех задействованных это означало лишь одно: шанс есть. И он — последний.       В лаборатории было почти таинственно тихо. Даже приборы молчали — лишь вибрировали, издавая ровный, почти неуловимый низкий тон, похожий на ультразвук.       На длинных металлических столах стояли ряды пробирок, в каждой — молочно-опалесцентная жидкость, чуть мерцающая в холодном свете ламп. Подписанные кодами из десятков символов, они выглядели безлично, но доктор Ли различал их, казалось, наощупь.       Бета стоял над микроскопом. Руки его, облаченные в перчатки, обычно точные и безупречно устойчивые, впервые за всю практику дрожали — незаметно, но достаточно, чтобы игла пару раз едва не соскользнула. Он шумно втянул воздух носом, медленно выдохнул, прижав пальцы к панели, чтобы удержать равновесие.       Рядом ассистент Хан молча наблюдал, как тот выполнял привычные манипуляции — крошечная капля, ловкое движение, контакт.       — Может быть, я… — начал было он.       — Нет, — резко оборвал Минхо, не подняв глаз.       Он хотел сделать все сам. Не из недоверия как такового — скорее из какого-то внутреннего долга, желания лично внести свою долю в происходящее, будто от его руки зависел исход не только эксперимента, но и чего-то большего.       Он сам ввёл иглу — одна клетка, вторая, третья. Каждая упорно ускользала, не желая поддаваться. Маленькие головастики, чересчур беспокойные и слишком живые, тоже мельтешили под увеличительным стеклом, будто сопротивляясь самому факту вмешательства.       Минхо выругался почти беззвучно, губами. Ему казалось, что даже бездушные комбинации химических элементов ощущали его волнение.       — Кофе? — шепотом спросил Джисон, прекрасно зная, что нарушал давний запрет. Таурин — да, даже нужно. Кофеин — однозначное нет. Но бетам дозволялось многое — даже в стенах Генезиса. Они все-таки приходили сюда просто лишь на работу, пусть и смены иногда затягивались на несколько суток и приходилось ночевать на диване в ординаторской.       Но доктор Ли кивнул рассеянно, и немного удивленный ассистент все же подвинул к нему свою термокружку, прежде аккуратно сняв силиконовую крышку. Тонкий запах напитка, почти неуловимый, но узнаваемый, разошёлся по воздуху.       — Зачем? — всё же спросил Минхо, не отрываясь от микроскопа. Джисон пожал плечами, почти улыбнулся. Опустил взгляд куда-то вниз, оправив свой белый медицинский халат.       — Если не чувствовать горечь иногда, — протянул он хрипло, как-то по-философски, — перестаешь ценить сладость. А в чем же тогда заключается мораль жизни?       Минхо оторвался от прибора, посмотрел на него — взглядом тяжёлым, но без осуждения. Только с усталостью и тем самым беспокойством, что не полагалось испытывать ученому по отношению к своему делу. Они, должно быть, все уже были «заражены» сомнениями.       — Ты слишком много думаешь, Хан, — произнёс он, но сам понимал, что сказал это лишь для порядка. Потому что безустанно обдумывал сам и чувствовал ту же горечь — с каждым вдохом, с каждым вынесенным решением.       Он сделал ещё одно движение рукой — игла наконец вошла точно — контакт. На экране замерцало микроскопическое слияние. Первое. Потом второе — все удачно.       Минхо отшатнулся назад, поднял руки в воздухе, будто не верил сам, что получилось.       — Три, — произнёс он тихо. — Этого хватит. Будем надеяться, хвалёный материал альфы сработает без сюрпризов.       Джисон молча кивнул, склонив голову, и аккуратно выключил оборудование. Всё снова стихло, вибрация приборов казалась теперь почти сердцебиением. Минхо же смотрел на маленькие капсулы в инкубаторе, где начиналась жизнь, и чувствовал, как собственные пальцы снова дрожали. Не от усталости — от того, что впервые за долгое время не был уверен, рад ли тому, что делал.

***

      Чуть убавленный по яркости, молочный свет струился с потолка — мягко, но неумолимо. Он не просто заполнял помещение, а будто лепил его заново: округлые стенки, приглушённый блеск пола, резковатый запах стерильности, за которым таилось что-то человеческое — дыхание, ожидание, напряжение.       Стены комнаты не имели углов, и от этого казалось, что пространство замкнулось, превратилось в прозрачный аквариум, где нельзя было ни спрятаться, ни сбежать. Однако на этот раз оно хотя бы напоминало жилой отсек: две спальных капсулы по противоположным сторонам, низкий металлический столик, пара кресел. Всё функционально, всё чисто.       Хёнджин не спал, хотя от обилия препаратов нещадно клонило в сон. С тех пор, как его привезли сюда — в место, где состоялся их прошлый живой контакт — он отрешенно сидел на кровати, укутанный по уши в тонкое покрывало, и, сам того не замечая, покусывал нижнюю губу.       Затуманенная голова казалась обмотанной ватой, мышцы лениво отзывались на команды мозга. Глаза то и дело скользили к дверям. Это ожидание было странным — без паники, без тревоги, — но острым. Оно напоминало дрожь перед чем-то важным, как будто предчувствие шептало, что вновь случится что-то, способное перевернуть всё внутри.       Когда стеклянные створки с шипением разошлись, омега крупно дернулся.       Роботизированный голос из динамика произнёс:       «Контроль контакта, пробное время — четыре часа.»       И тогда послышались шаги — чёткие, размеренные — будто кто-то вымерял расстояние не ногами, а стуком сердца.       Альфа вошел не один — беты из службы безопасности конвоировали его практически как преступника. Но это казалось уже не таким важным, главное — он был жив и передвигался сам, своими ногами. Медленно, чуть неуверенно — будто в этот раз куда тщательнее анализировал каждое свое лишнее движение.       Шаг за шагом, точно по невидимой траектории. Его осанка была почти идеальной, как у человека, давно привыкшего к наблюдению. Повседневный костюм альфа-программы, рассчитанный под тренировки, сидел на нём безукоризненно: серебряные нити-жилы датчиков струились по белой ткани, подобно сосудам, а воротник высоко закрывал шею. Даже ботинки, гладкие, без швов, казались индивидуально, анатомически отлитыми по ноге.       На груди поблёскивала пластина с персональным кодом, а запястья стягивали наручники — узкие, с едва видимым голубым свечением по краю. Несуществующий звон оков, выдуманный, но режущий, отозвался в Хёнджине болезненно странным ощущением: будто этот звук задел нечто внутри него, что ещё не успело толком прорасти. Глупая надежда на еще хоть одно касание.       Двое бет-охранников остались стоять у двери, и будто сами стали частью этого стерильного антуража. Но для Чана и Хёнджина они перестали существовать еще раньше, стоило только чуткому обонянию уловить знакомые ноты.       Мир будто покачнулся. Пространство между ними, хоть и пустое, стало плотным, ощутимым. Озонированный воздух стремительно густел, заполняя комнату смешанным, вязким ароматом, и оба инстинктивно, вопреки всему, вдыхали его как можно глубже.       Хёнджин выпрямился, сполз с постели как-то неосознанно, механически, ступив белоснежными носками на безупречно чистый, подогреваемый пол.       — Альфа... — порывисто сорвалось с его губ. Сердце стукнуло глухо, но не от страха.       Чан рывком поднял глаза — не успел даже обдумать. Взгляд казался тяжёлым, будто он слишком долго запрещал себе даже этот ничтожный зрительный контакт. В нездоровом блеске зрачков плескалось то, что нельзя было озвучить вслух, что он сам едва ли пока понимал.       Нутро откликнулось на услышанный зов — само собой, так естественно. Но альфа не улыбался, не хмурился — лишь удивленно, чуть настороженно рассматривал омегу перед собой. И этого, казалось, было уже достаточно.       — Ты… в порядке? — первым спросил Хёнджин едва слышно, шепотом. Хотелось как-то нарушить эту пугающую тишину — сейчас они оба казались чуть более стабильными, его течка почти кончилась, но… тело все равно реагировало странно. Как-то щекочуще-тепло.       Банчан попытался ответить, но голос не слушался — вместо «да» из пересохшего горла вырвался только предательски короткий хрип. Но Джин все равно чуть улыбнулся, уголками губ, не радостно, скорее от робкого волнения и непривычного смущения.       — Могу подойти ближе? — спросил вдруг Чан, глядя уже не на омегу, а в никуда — туда, где за призмой камер прятались обезличенные зрители.       Сверху, через скрытый динамик, донёсся голос доктора Ли:       — Разрешено.       Снова шаг — без раздумий, без сомнений. Ещё один.       Хёнджин не отводил взгляда. Он чувствовал, как его кожа покрывалась мурашками, будто под ней просыпался ток. Воздух вновь переменился — стал влажным, горячим, наполненным яркими феромонами, в которых смешалось всё: опасение, интерес, тихое желание. Жажда.       Когда Чан замер перед ним, едва ли на расстоянии полуметра, Хёнджин уже не думал. Просто потянулся навстречу, отпустив края покрывала, которым укрывался прежде — как-то противоречиво решительно. Ноги дрожали, но он двигался без колебаний. Казалось, его тянула сама гравитация чужого присутствия.       Холодные пальцы осторожно коснулись металла на запястьях альфы — подушечки обвели грубый край фиксаторов, очертили фактуру вздутой, пульсирующей венки на кисти — от соприкосновения будто пробежала искра. Чан с трудом выдохнул, медленно, полной грудью.       Ситуация повторялась, только их положение чуть сменилось. Но было одно разительное отличие — новой встречи они пусть и неосознанно, но трепетно ждали. Не переставали думать — уже не о потенциально пугающей, неизвестной процедуре, а лично друг о друге. Оттого, вероятно, столь искренне рады были увидеться вновь. Ощутить еще хоть миг тактильной эйфории.       — Им не стоило, — прошептал Джин, виновато склонив голову, не отрывая зачарованного взора от изучения мужских рук.       — Это ради твоей безопасности, — ответил Чан, и от того, как ровно он это сказал, стало только больнее. Он знал, что следовало соблюдать границы дозволенного, но… все равно не мог. Когда омега вновь выпрямился, и их глаза встретились — ближе, чем нужно, ближе, чем было позволено, — ладони альфы сами раскрылись, развернулись с безмолвным приглашением.       Дрожащие пальцы Джина легли поверх — без промедлений, без заминок, почти доверчиво. Чан тут же сжал их в ответ — осторожно, с благоговейной неуверенностью. Как будто держал что-то слишком хрупкое.       Они стояли почти вплотную. Датчики на костюме Банчана зафиксировали скачок сердцебиения — на панели за стеклом где-то мигнули графики. Но в самой комнате ничего не изменилось — ни сирены, ни топота замершей поодаль охраны.       — Я думал, вы, альфы… — пробормотал Хёнджин растерянно, покусывая губу. — Другие.       — Какие? — различимо громко сглотнул Чан, прежде чем рискнул спросить.       — Грубые. Большие. Волосатые, — на лице мелькнула тень усмешки, но в голосе не было смеха. — Опасные. Неподконтрольные.       — Меня тебе не нужно бояться, — тихим шепотом. Даже камеры не уловили бы этот низкий звук. В столь простых словах было и обещание, и просьба — в бархатном тоне прослеживалась необъяснимая, практически неуместная для их века нежность. Как будто Чан видел перед собой не объект репродуктивного протокола, а кого-то… равного. Ценного.       Хёнджин долго смотрел на него — изучал деталь за деталью. Потом кивнул — медленно, как будто удивился своему ответу.       — Знаю, — ответил он просто и уже смелее взглянул в глаза напротив.       Всё остальное растворилось: ограниченность времени, молчаливые наблюдатели за стеклом, холод лаборатории. Хронометраж жизни сузился до этого мгновения — до двух людей, по-настоящему узнавших, что значит действовать по собственному желанию. Дыхание стало общим — тихое, почти умиротворенное, но по-прежнему синхронное.       Хёнджин чувствовал, как у него кружилась голова, но теперь не от слабости — от того, что внутри всё словно оживало, освобождалось от оков. Он впервые не думал о себе, как об объекте опытов. Впервые не заботился о том, что будет после. Не переживал, что скажут другие — это все не имело никакого значения. Был только этот человек рядом — альфа — что смотрел на него с тем же непередаваемым восхищением. Больше было и не нужно.       Но тогда створки снова скользнули в стороны, и омега испуганно вздрогнул — будто разряд пробежал по позвоночнику. Звук чужого вторжения был резким, почти грубым — кощунственным в воцарившейся атмосфере покоя. Пальцы Джина мгновенно выскользнули из рук Чана, пульс сбился, датчик на шее мигнул красным. Он отпрянул, прижавшись бедром к кровати, взгляд метнулся к дверям.       Вошедшие беты двигались спокойно, с отстранённой точностью, но для омеги это выглядело как приговор. Сердце колотилось — в висках, в горле, в животе. В прошлый раз за прикосновением последовала боль, наказание. Он помнил это слишком хорошо. Чан тоже бессильно опустил руки, сделал полшага назад, глядя не на Хёнджина, а в пол, как будто этим хотел показать: я себя контролирую, я не ослушаюсь.       Тишина резала слух.       — Утренний прием пищи, — произнёс равнодушно один из персонала.       На подносах в их руках оказались круглые миски с вязкой протеиновой массой, серой, как седативный туман. Стандартный рацион: белок, клетчатка, ничего лишнего. Всё для поддержания функции, не для удовольствия.       Они поставили посуду на гладкую столешницу возле кровати, у которой находились наблюдаемые, и молча направились обратно к дверям. Ни единого лишнего жеста или взгляда. И только тогда Хёнджин осторожно выдохнул, напряженные плечи опустились.       Он перевёл взгляд на Чана — тот стоял всё там же, словно ждал команды, и смотрел куда-то в пустоту, скорее сквозь омегу. Джин едва заметно качнул ему головой, коротко, почти невесомо, будто позвал. «Садись.»       Альфа медлил, потом шумно сглотнул и присел на край кровати едва-едва, сохраняя почтительную дистанцию — не ближе, чем позволяли правила, но и не дальше, чем требовало внутреннее притяжение.       Он следил за каждым движением омеги: за тем, как тот потянулся к стакану воды, дрожащими пальцами обхватил его обеими руками. Как жадно пил, крупными глотками, словно в нём внезапно проснулась сильнейшая жажда — не только телесная, но и какая-то более глубокая. Голод по жизни, по теплу.       Хёнджин отставил свой стакан, выдохнул. Перенес теплую пиалу на колени, неуверенно взял приборы, машинально размешал массу. Несколько секунд просто смотрел на еду. Потом — на Чана, на его руки. На наручники, всё ещё замкнутые, которые будто уже стали частью тела.       Он не думал даже — просто зачерпнул немного своей каши и, не поднимая взгляда до уровня глаз, медленно поднёс ложку ближе к чужим губам.       Чан нахмурился. Сам не знал, как следовало реагировать на подобное, но на душе почему-то ощутимо потеплело.       — Ты не должен…       — Из-за меня ты в них, — мягко перебил Хёнджин. Неуверенный голос дрогнул, но не сорвался. — И я… хотел отблагодарить за то, что ты…       Он осёкся. Ни одно слово не подходило. Всё казалось не тем, ненужным, неправильным. И, при этом, всё, что можно было сказать, уже и так искрило между ними.       Банчан смотрел на него долго — изучающе, внимательно, — прежде чем тихо выдохнул, поджал губы. Хотел что-то еще добавить, но передумал. Просто кивнул, почти незаметно, как будто сказал: Я понимаю, что ты чувствуешь. И это необъяснимо, но я… Я тоже.       Он склонился чуть ближе, приоткрыл рот и принял еду.       Хёнджин выдохнул. На лице вдруг появилась улыбка — неуверенная, робкая, но настоящая. И Чан, отведя взгляд, ответил тем же. Не смог удержаться, не смог иначе.       Вооруженные беты у дверей по-прежнему стояли неподвижно, но один из них всё же немного отвернулся — в пол-оборота, некритично. Потому что в этом простом движении, в этой искренней, робкой, почти юношеской сцене, было больше живого, чем во всём Генезисе.