[SYSTEM ERROR: Rebooting Humanity]

      Хёнджина провели в зал контакта чуть позже — и, если бы за омегой не зашел лично ассистент Хан, тот бы вовсе проспал. Впервые за все время его существования Система не издала ни звука. Ни привычного утреннего сигнала, ни сухого распоряжения через динамик, ни уведомления на мониторах. Всё подозрительно затихло, будто замерло, как перед бурей.       Дверь открылась бесшумно. Внутри, на своей стороне — уже ждал Чан. Просто сидел, опершись локтями о колени, и задумчиво смотрел перед собой. Вероятно, тоже был сбит с толку отмененным расписанием: ни тренировок, ни процедур, ни вызова на замеры, ни даже завтрака.       А потом они услышали оповещение — и все сразу стало ясно. Не ошибка — так было нужно.       «Контроль контакта, установленное время — двадцать четыре часа.»       И именно в тот миг, когда омега увидел альфу, встретил его взгляд, что-то внутри окончательно вырвалось на волю — не мысль, не желание, не просто страх — чистый инстинкт. Он не стал больше ждать сигналов, не посмотрел на камеры, на тонированное стекло смотровой. Не оглянулся на охрану и Джисона рядом. Только поджал губы, крепко зажмурился и сорвался с места.       Плевать, даже если бы ему в спину начали стрелять.       Хёнджин буквально врезался в Чана — с силой, на скорости, всем телом, почти отчаянно. Как будто от этого зависело все. Но альфа поймал его, схватил за плечи, успел удержать — иначе бы оба рухнули. Его тело отозвалось мгновенно, среагировало так, словно заведомо знало, что должно делать — он подорвался с кровати и осторожно прижал омегу к себе, ощутив, как крупно тот дрожал.       — Что такое?.. — шепнул почти неслышно, щекой коснувшись его щеки.       Хёнджин молчал. Лишь судорожно дышал, иногда приоткрывал рот, будто хотел что-то сказать — но не решался. Его пальцы сжимали ткань формы Чана на спине — то чуть сильнее, то едва ли, будто он не знал, как следовало держать правильно, но очень боялся отпустить.       Он не плакал, но чувствовал, как невысказанное застыло где-то под кожей — кипело, обжигало, рвалось наружу. Но Чан понял все сам, без слов — услышал, как чужое сердце отстукивало ему по ребрам, сбито и учащенно.       — Омега, — мягче, тише, почти неразличимо. — Скажи мне.       Но ответа по-прежнему не последовало — только дыхание на ухо, неровное и горячее.       Хёнджин хотел — отчаянно хотел — рассказать ему про Ёнбока. Спросить — знаешь ли ты, Чан, что они делают с омегами после, куда они исчезают? — но не смог. Под потолком мигали маячки камер, и в спину впивалось то самое неприятное чувство, что за ними всегда пристально следили. Их прослушивали.       Он не мог рисковать. Вместо слов — длинный вдох, тяжёлый, неровный. Чан заметил и его.       Джин вжался в альфу ещё сильнее, будто хватался за последний кусок реальности. Тот молча провёл пальцами по его мягким распущенным волосам, погладил по затылку, словно успокаивая, — рискнул, аккуратно, почти невесомо, как будто проверял, позволено ли ему было это.       Не последовало ни сирены, ни тревожного гудка. Беты у дверей не зашевелились.       Тогда Банчан, не отрывая пристального взгляда от охраны, осторожно двинулся дальше — неспешно сел, облокотился на спинку кровати, потянул омегу ближе, усадив боком между своих ног. Тот подчинился без слов, с какой-то почти детской доверчивостью, позволил обнять себя крепче, так, чтобы плечо альфы оказалось под его подбородком. Так, словно спрятался от целого мира.       От Хёнджина пахло теплом и чем-то чистым, почти невинным. Запах, который не должен был существовать вне течки, не должен был вызывать реакцию вне гона, ощущался вновь до безумия отчетливо. Чан вдохнул его сдавленно, медленно, бессильно прикрыв глаза.       — Всё в порядке. Я рядом, — прошептал он хрипло, не зная, кому это было больше нужно — ему или тому, кого он так бережно держал.       Альфа не знал, сколько времени они так просидели. В этом молчании не было ни секунд, ни часов — ни напряжения, ни неловкости. Впервые с того момента, как его включили в Проект, Чан не чувствовал необходимости что-то контролировать. Или быть подконтрольным.       Хёнджин постепенно перестал дрожать. Его дыхание выровнялось, тёплое, мерное, с короткими паузами между вдохами. Он чуть приподнял голову, будто хотел что-то сказать, но лишь глубже уткнулся в Чана, зарылся носом, губами коснулся воротника, прямо у шеи.       Банчан не шелохнулся — сам удивился, что смог устоять. Лишь старательно спокойно выдохнул и машинально проверил пальцами датчик с другой стороны — тот провибрировал раз, всё так же мигнул, значит, был исправен. Значит, тишина камер — не сбой. Это странное взаимодействие доктора им тоже разрешали.       Чан, правда, не понимал, зачем. Что они проверяли на этот раз? Гормональные реакции? Степень зависимости? Лояльность? На самом деле — это едва ли имело какое-то значение. Ученые могли собрать все его показатели и ломать над ними головы еще хоть сотню лет — альфа сам не находил объяснения своему поведению.       — Хёнджин, — позвал он тихо, шепотом.       Тот откликнулся неприметным, неразборчивым звуком — что-то между вздохом и коротким «мм». Зато пальцы его уже двигались медленно — по груди вверх, к шее Чана, и остановились, касаясь подушечками ямки у основания горла. Неуверенные, робкие, но такие нежные, что по коже тут же прокатилась дрожь.       Он тихо выдохнул, будто извиняясь:       — Альфа…       Лишь одно слово — простое и без подтекста, но с неизмеримо глубоким смыслом, — оно прокатилось по комнате, ударилось о стены, и Чан почти физически ощутил, как что-то в нём отозвалось. Рухнуло вниз, взметнулось вверх — внутренний зверь поднял голову, навострил уши.       Он не ответил — не сделал этого вслух. Просто закрыл глаза и позволил себе то, что умел лучше всего — подчинился. Руки сомкнулись крепче, обвились вокруг — одна по плечам, другая по талии Джина.       Система молчала. Камеры записывали. И если кто-то по-прежнему наблюдал за ними, то, наверное, было бы лучше, чтобы они и дальше думали, что это просто эксперимент. Два объекта, временно оставленные в искусственной изоляции. Очередной опыт научного над живым.       Но Чан знал, что держал Джина не ради статистики, не как материал. Действовал не в рамках протокола и, что важнее, мыслил не по алгоритмам. Он обнимал то единственное, что не казалось подделкой в этом выверенном мире. Обнимал своего омегу.       Хёнджин задремал первым — без медикаментов, просто под мерное биение сердца альфы, умостившись головой на его плече. Чан же долго сидел, не двигаясь. Его веки неумолимо тяжелели, но объятия не ослабевали.       И, прежде чем провалиться в сон, он успел допустить одну мысль — как же странно, что дыхание другого человека так легко смогло стать ритмом его собственного спокойствия.       Сначала Хёнджин подумал, что это просто обрывки смутного сновидения — тихие шаги, шелест ткани, звон металла, приглушённые голоса. Послышался короткий писк сканера и щелчок замка — скрытая дверь в комнату надзора распахнулась.       Медтехники вошли молча, без предупреждения, но решительно — пара бет в одинаковых серых костюмах, за ними доктор Ли, с планшетом в руках. Джин не успел даже толком открыть глаза и оторвать щеку от груди альфы, как один из мужчин приблизился к ним, держа наготове шприц с прозрачной жидкостью.       — Плановый прием витаминов, — намеренно спокойно произнёс Минхо, не сводя взгляда с встревоженного подопечного.       Но Чан уже тоже проснулся. Не сразу понял, где находился, что происходило, — только почувствовал движение у периметра кровати и чужой запах стерильности, вторгшийся в их плотный кокон тепла. И, прежде чем сознание догнало мысль, тело среагировало само.       Он поднялся почти мгновенно — рывком, словно от удара током. Бета не успел ничего сказать: Чан грубо схватил его за запястье и отшвырнул в сторону так, что тот едва удержался на ногах. Второй техник шагнул было вперёд, но альфа уже стоял между ними и омегой, закрыв его собой.       В глазах — чистая, необузданная ярость. Горло сдавило рычанием, едва слышным, но утробным, таким, что воздух вокруг завибрировал.       — Не трогайте его, — голос хрипел, низко, сорвано.       Хёнджин дернулся, ещё не до конца сориентировавшись, но сразу потянулся к нему — сзади, наощупь. Пальцы легли на лопатки Чана, и он прижался ближе, будто искал укрытие, даже не выглядывал.       Медтехники остановились, переглянулись. Один отступил назад — успокаивающе, но взгляд у него дрогнул. Система предупреждала о таких реакциях, нужно было действовать аккуратно.       — Тихо. Никто не причинит ему вреда, — подняв руки ладонями вперёд, начал Минхо так мягко, будто пытался подобраться к дикому зверю. Шагнул осторожно, без резких движений. — Вам обоим следует успокоиться, если хотите продолжить контакт. Альфа, омеге необходима эта инъекция. Завтра будет подсадка.       Чан стоял, тяжело дыша, словно боролся с самим собой. Плечи ходили ходуном, мышцы дрожали. Он понимал, что всё это — нелогично. Что если доктор решит, что он опасен, — все тут же прервут, а Хёнджина уведут.       Но инстинкт твердил иное: не подпускай.       Джин, всё ещё прижимаясь к нему, поднял голову, тихо выдохнул:       — Всё хорошо. Я… я сделаю это.       Банчан не ответил. Лишь через пару долгих секунд его кулаки наконец разжались. Воздух стал капельку мягче — волна феромонов схлынула. Он медленно обернулся к омеге, взглянул — глазами уже не затянутыми пеленой, просто уставшими. Будто переспрашивал: «Точно? Уверен?»       — Всё в порядке, — сказал Джин почти тем же тоном, но теперь слегка улыбнулся. — Ты ведь здесь.       Чана словно отпустило. Он немного отступил, но подал руку Хёнджину, чтобы помочь лечь удобнее на кровати. И остался рядом, не отходя ни на шаг, пока уже не такой уверенный бета снова пытался приблизиться — в этот раз медленно, показывая каждое движение. Игла вошла в кожу легко, без боли.       Джин не сводил глаз с Чана — не контролировал его, скорее отвлекался от неприятных ощущений. А Чан действительно следил — за иглой, за рукой, за каждой деталью. Он не моргнул ни разу, пока всё не закончилось. Только тогда позволил себе выдохнуть — и даже не понял сразу, почему грудь заболела от того, что прежде держал воздух в легких слишком долго.       Когда створки с шипением закрылись за последним техником, в зале снова стало тихо. Смешанный запах казался густым, как будто он не просто вернулся — а осел вокруг них тяжелым покровом.       Хёнджин лежал всё так же, дыхание понемногу выравнивалось. Его рука ещё вздрагивала от напряжения, но взгляд уже не казался тревожным. Чан же продолжал сидеть рядом, на полу, опершись локтем о край кровати, и лишь рассматривал то, как тонкий след от укола мерцал на коже омеги. Его пальцы непроизвольно двинулись к этому месту — хотел коснуться, проверить, но вовремя остановился. Не хотел навредить.       У двери еще стоял доктор Ли.       Минхо не спешил уходить — замер с планшетом, задумчиво глядя куда-то поверх него, будто раздумывал, что следовало записать. Всё, что произошло, можно было классифицировать однозначно: агрессивная реакция альфы, нарушение протокола, повод для отчёта.       Он уже открыл даже файл логов, но потом обернулся через плечо — и увидел, как Чан медленно огладил ладонью щеку Джина, мягко, бережно, будто всё это — не вспышка злости, а лишь способ убедиться, что тот в безопасности.       Бета задержал дыхание. Деактивировал планшет. Посмотрел в тёмное стекло скрытой смотровой, где обычно прятались наблюдатели и он в том числе. Несколько секунд изучал своё собственное отражение — как будто искал там ответ, почему не нажал кнопку. Уж в этот раз точно стоило!       Но все же опустил взгляд и тихо сказал, почти беззвучно, словно сам себе:       — Понаблюдаем ещё.       И вышел.       За обедом и ужином Хёнджин с Банчаном почти не разговаривали — всё и так растворялось в долгих, тягучих взглядах и частых, неслучайных прикосновениях пальцев, когда омега передавал альфе его протеиновый напиток или крошечный кусочек еды из своей тарелки. Чан поддался лишь раз — съел не очень-то и сладкий ломтик груши с рук Джина, а потом переставил ему на поднос еще и свою порцию. Целиком.       Ему было достаточно одного запаха радостного омеги — вкуснее и сочнее любых десертов. А вот Хёнджину фрукты были полезны — и, если бы Чан только знал, где мог взять еще, несомненно, выкрал бы для него добавку.       После они, не договариваясь, продолжали и дальше лежать рядом — лицом к лицу, на одной узкой кровати, так близко, что дыхание одного касалось губ другого. Говорили тихо, вполголоса, шепотом, чтобы звук не цеплялся за микрофоны. Иногда Хёнджин что-то спрашивал, но не ждал ответа. Иногда Чан отвечал, но слова терялись между вдохами. Порой просто смотрели друг на друга и не знали, чем заполнить паузы, но, казалось, и не нуждались в этом.       Каждое короткое расставание, даже при осознании необходимости, отзывалось где-то внутри, как потеря. Ожидание возвращения было почти пыткой — непривычной по своей сути. И так они, рассеянные от новых ощущений и чувств, совершенно не заметили, как пролетело время. Световой день закончился, сменился искусственной ночью, а вторая кровать так и осталась нетронутой.       Они знали, что будет утром. Что двери снова откроются, и их поведут по разным коридорам — туда, где холодно и одиноко. Знали, что «контакт» закончится важной процедурой, и начнётся другой этап, неизбежный. Но сейчас… сейчас этого не существовало. Было только их дыхание в унисон, и редкие вздрагивания ресниц, когда кто-то боялся заснуть первым.       Чан укутал Джина в покрывало — плотное, чуть грубое, пропахшее ими обоими за все минувшие часы — и осторожно сел рядом. Он не сомкнул глаз — и даже тогда ночь не показалась ему бесконечной. Лишь слишком тихой для Центра, где обычно гудели фильтры, шипели насосы, мерцали панели.       В какой-то миг произошла смена «надзора»: доктор Ли и ассистент Хан уступили кресла Киму и Яну. Беты у выходов тоже поменялись местами с куда более бодрыми охранниками. А вслед за уходом прошлых, погасили и освещение в зале — не полностью, процентов на восемьдесят. Этого полумрака было достаточно, чтобы разглядеть все происходящее, к тому же, в камеры было встроено ночное видение.       Хёнджин спал, скромно свернувшись на боку, поджав ноги и умостив ладони под щекой. Его дыхание звучало ровно, почти призрачно. Чан смотрел на него, как будто боялся разбудить своим вниманием, но вместе с тем не желал пропустить хоть миг его присутствия.       Он медленно наклонился, поправил край покрывала почти невесомо, провёл пальцами по мягким прядям — и почувствовал, как что-то в груди успокаивалось. То самое нутро, что раньше гудело, зудело, требовало. Оно просто… расслабилось. Внутренний зверь урчал подобно маленькому котенку.       И в этой тишине впервые не было тревоги.

***

      Сигнал прозвучал почти мягко — без сирены, без голоса, — лишь короткий звуковой тон и легкая вибрация индивидуальных магнитных имплантов.       Хёнджин моргнул, глаза медленно привыкали к свету, который усиливался по мере того, как Центр «просыпался». Воздух казался чище, слишком ровным, почти стерильным — за время, что омега спал, фильтрация вычистила почти все. Будто пыталась смыть их следы.       Он машинально провёл пальцами по простыне рядом, тут же ощутив тепло чужой ладони, обернулся — Чан не спал. Сидел на краю кровати и уже смотрел на Джина. Во взгляде не было ни сонливости, ни растерянности — только собранность, будто он давно знал, что этот момент наступит. Рано или поздно.       Уведомление прорезало тишину, как выстрел:       «Контроль контакта. Оставшееся время — один час.»       Когда двери с обеих сторон открылись, натяжение нити волнения стало почти осязаемым. Первыми приблизились беты из службы безопасности — бесшумно, слаженно, с привычной выправкой. За ними мелькнул медперсонал — доктор Ким, сдержанный и точный, и Ли, чуть позади, с несколькими ассистентами в одинаковых белых халатах.       — Одиннадцатый, Четвёртый, — голос Сынмина прозвучал тихо, но в этом было что-то неизбежное, как у приговора, произнесённого шёпотом. — Просьба следовать за нами. Вас переведут в другое крыло.       Хёнджин замер — тело не слушалось, будто внутри что-то коротнуло. Но пальцы — нет — они не хотели и не собирались отпускать. Он ощутил, как альфа, не колеблясь ни секунды, тоже сжал его руку крепче, как якорь, как обещание.       — В операционную, — пояснил Минхо осторожно, когда прошлые слова доктора Кима не возымели действия. Он избегал прямого зрительного контакта с Чаном, но Хёнджину подарил лёгкую, едва заметную, почти человечную улыбку. — Всё готово.       Альфа и омега переглянулись — увидели друг в друге всё: страх — холодный, вязкий, неизбежный. Обречённость, постепенно принимающую форму смирения. Странную, невозможную нежность, такую простую, что даже Система, казалось, не сумела бы её классифицировать.       Хёнджин первым поднялся и шагнул вперёд, но Банчан его не отпустил. Только встал следом и едва заметно кивнул. Не приказом, не утверждением — согласием.       — Вместе, — произнёс он тихо.       И впервые с начала Проекта — нейтральное слово обрело смысл.       Под огромной наполированной операционной лампой было слишком светло — она будто просвечивала насквозь, без единой тени, до глубинного ужаса. Всё блестело: металл, стекло, белые ткани, руки в перчатках. Воздух пах антисептиком.       Хёнджина уложили на узкий стол, что беспощадно холодил кожу даже через ткань формы. Глухой, непрозрачной перегородкой отсекли все действо — чуть ниже его груди. Дыхание омеги то и дело сбивалось от тревоги, нервное дрожание пальцев выдавало всё, что он не решался сказать, а вены на руках видимо проступали под тонкой кожей.       Он слышал голоса — короткие фразы, обрывки терминов, спокойный, безэмоциональный тон докторов: «ввод катетера… перенос… контроль уровня». Всё звучало как далекий шум прибоя. И, хотя Джин не понимал и половины, но чувствовал — каждое движение, каждый контакт прибора с телом отзывался где-то под рёбрами. Без боли, даже без седации или анестезирующего геля — с тем особым ощущением, как внутри что-то менялось. Необратимо.       Но он не жаловался — только судорожно пытался найти знакомое прикосновение, ощутить чужое присутствие. И всегда находил — сиюминутно, с ходу. Хёнджин знал: вся сила, вся безопасность, которая только могла быть в этом месте, заключалась в его альфе. В этом маленьком, уязвимом пространстве их контакта.       Банчану разрешили сесть на стул рядом, и он, наклонившись — так близко, что их дыхание смешивалось — более не отрывал взволнованного взгляда от Хёнджина. Доктор Ким что-то говорил и альфе — инструкции, цифры, контрольные команды. Едва ли не упрашивал вести себя тихо и незаметно — но слова распадались на фон, на белый шум.       Чан держал омегу за руку, даже когда пальцы белели от напряжения. А в случайный миг, когда тонкая ткань сорочки вдруг сползла с плеча Джина, открыв взору бледную кожу и четкую линию ключицы, альфа неосознанно подался еще чуть вперёд — и просто коснулся ее губами. Медленно. Ласково. Почти невесомо.       Хёнджин крупно вздрогнул, но не отстранился. Только слегка сощурился и расплылся в улыбке — простой, искренней, настоящей. Его волосы, не собранные в привычный хвост, теперь рассыпались по жесткой поверхности стола, прилипли к вискам, щекам и шее.       На фоне всей клинической, стерильной суеты эта близость — и непозволительная красота омеги — были для Чана физически болезненными. Практически невыносимыми. Но он не мог отвести свой взгляд, не мог отпустить его ладонь, не мог отказаться от того, чтобы просто держать Хёнджина в попытке облегчить его мучение.       Что еще Банчану оставалось делать — клетка Системы была столь тесна… Рамки дозволенного сжимали его волю до различимого хруста — в разы сильнее омежьего хвата. Хотя он был неизмеримо благодарен за возможность оказаться рядом с Джином в такой сложный момент, но… Печальная радость тесно граничила с ненавистью — он испытывал неподдельную готовность переломать конечности всем, кто смел причинять страдания омеге.       И тогда Чана внезапно пронзило непрошенным осознанием — жестоким и пугающе желанным одновременно.       Если это уже был не просто «контакт», не медицинская процедура, не эксперимент. Значило ли это, что где-то там, внутри, сейчас зарождалось нечто живое? Не проект. Не «генетическая единица». Их…       Он не позволил себе этого слова даже в мыслях, но оно проступило необъяснимой эмоцией на лице — в движении подбородка, в том, как поджал губы, как на краткий миг отвел глаза.       Хёнджин поймал эту перемену, хоть и не понял, что именно заставило его дыхание сбиться. Не боль, не страх, скорее, тот же вопрос — к себе самому и к альфе. Тот же бескомпромиссный ответ — нет, это не просто набор клеток. Это — мы. Поэтому… пусть все получится. Пусть — не напрасно.       «Пусть всё получится», — повторял Чан про себя, чувствуя, как эта мысль превращалась в нечто большее, почти в молитву.       Процедура длилась всего несколько минут, но им обоим показалось — вечность.       Доктор Ли отошёл, проверил что-то на мониторах. Доктор Ким устало потер переносицу — давала знать о себе ночная смена. Ассистенты же убрали инструменты, не взглянув на них даже мельком — как будто не следовало посторонним смотреть на то, как пробуждалось настоящее.       Только Чан не двигался. Всё так же сидел, глядя на Джина, и безустанно поглаживал большим пальцем тыльную сторону его ладони.       — Всё… — выдохнул альфа, не подобрав других слов.       — Да, — ответил омега слабым шёпотом. — Я чувствую.       И в сказанном не было боли, не было жалобы. Только странная, тихая уверенность — где-то внутри, внизу живота, под слоями страха, у него теперь было что-то, принадлежащее им обоим.       Даже если ненадолго. Даже если искусственным путем.       Даже если завтра у них все отнимут.

***

      Кабинет доктора был, как и сам Ким Сынмин, — безупречно спокойным, почти хладнокровным. Никаких лишних деталей: лишь запах медикаментов и тихий гул техники.       Чан сидел на кушетке, прижавшись устало спиной к прохладной стене. Пальцы то и дело сжимались в кулак, снова разжимались. По венам всё ещё ползло остаточное тепло от седативного укола — голова ощущалась ватной, тело откликалось чуть замедленно, но мысли… мысли не останавливались ни на секунду. Альфа пытался удержать дыхание ровным, но удавалось с трудом — как будто всё, что недавно произошло в Южном блоке, до сих пор отдавалось дрожью под кожей.       Доктор Ким не сидел за столом, как обычно. Он стоял у стеллажей, перебирая стерильные инструменты, проверяя, не перепутал ли ассистент Ян маркировку. Каждый его жест был точен, привычен, механичен, но отдаленно все же казалось, что он делал это не из необходимости — а чтобы не смотреть на подопечного.       — Будет ли ещё… контакт? — спросил Чан наконец, не поднимая ответного взгляда. Голос прозвучал сухо, будто застрял между горлом и грудью.       Сынмин не ответил сразу. Металлический лоток чуть звякнул, когда доктор поставил его обратно на полку.       — Не должно было быть, — произнёс он после долгой паузы, ровно, без интонации. — Но Ли Минхо активно добивается разрешения на продолжение. Утверждает, что вплоть до конца второго триместра беременности сохраняются высокие риски, а твои феромоны… благотворно влияют на состояние омеги.       Он медленно покачал головой, будто в тон собственным мыслям. Но все же обернулся, договорив уже громче:       — На двенадцатый день станет известен результат пересадки. Нужно, чтобы хотя бы один эмбрион прижился.       Чан медленно кивнул, хотя в висках стучало совсем другое. Какое-то совершенно необъяснимое, почти дурное предчувствие терзало его. И те слова, сказанные доктором в самый первый их разговор, о «спасении» омеги посредством эксперимента, теперь не выходили у альфы из мыслей.       — А если… не получится? — все же спросил он глухо, глядя куда-то в пол. — Что будет с Хёнджином?       Доктор Ким заметно нахмурился. Еще минуту молчал, а потом прищурился, как будто взвешивал, стоило ли говорить правду. Стоило ли вообще обсуждать что-либо с пациентом, эмоциональную стабильность которого еще только предстояло проверить.       В несколько быстрых шагов преодолев расстояние до своего стола, он почти вскользь, но ловко нажал одну из особо крупных кнопок на панели. Камеры по углам комнаты одномоментно потухли, матрицы объективов закрылись с едва слышимым щелчком.       — Четвёртого называют бракованным, — сказал он до того тихо, что Чан невольно вскинул голову и подался вперед, упершись руками в каркас кушетки. — Лично мне непонятно, почему его до сих пор не списали, ведь Система не может позволить себе таких потерь. Но с другой стороны… Именно благодаря сложившимся обстоятельствам, нам позволили взять омегу в Проект.       — Что это значит? — Чан выдохнул через зубы, непроизвольно стиснув челюсти.       Сынмин отвёл взгляд. Пальцы, до того неподвижные, вдруг дрогнули, зацепив край столешницы.       — Обычно омег, у которых закончился свой материал, используют как суррогатных носителей, — выговорил он старательно медленно и четко. — Но его… скорее всего, просто стерилизуют. Переведут в другое подразделение. Не знаю, я… Я курирую альф, не омег. Так что, не спрашивай меня о чем-то подобном, Одиннадцатый.       Он бросил короткий взгляд на Чана и тут же вновь отвёл глаза.       — А лучше вообще… Не задавай лишних вопросов.       Несколько секунд в комнате стояла звенящая тишина, нарушаемая только равномерным гулом фильтрации воздуха.       Чан не двигался. Он лишь отрешенно смотрел перед собой, чувствуя, как между лопаток нарастает прежний холод, как будто кто-то открыл внутри него дверцу в пустоту.       Сынмин тоже молчал — долго, слишком долго. Но, не выдержав, все же тихо, устало сказал, почти себе под нос:       — Ты должен дождаться результатов. Потом и обсудим, что… дальше.       На лице доктора промелькнула странная тень — смесь раздражения и сожаления, которую Чан считал моментально. И это чувство оказалось тяжелее всех слов, прозвучавших когда-либо в этом белоснежном кабинете.       Когда створка двери за спиной мягко закрылась, тишина вдруг показалась Банчану слишком угнетающей. В голове стоял ровный гул — остаток седатива, но под ним, глубже, шевелилось нечто другое. Новое.       Он всегда верил в Систему — в её порядок, в логику, в чистоту замысла. В то, что его собственное существование обусловлено было все же благой целью, а цель — важнее всего. Но сейчас, вспоминая, как Хёнджин морщился от холода металла, как искал его руку, как тихо улыбался, невзирая на боль, — всё это рушилось. Без пафоса, без громких открытий, просто — переставало работать.       Чан, к сожалению, узнал, что Система никогда не была гуманной. Она не олицетворение зла, конечно же, нет — она равнодушна ко всему. Потому не видела смысла в человеческом: в тепле, в страхе, в прикосновении.       И вдруг ему стало страшно не за омегу, не за проект — даже не за себя. Потому что теперь он знал, что способен чувствовать. Он нарушил порядок, но впервые ощутил, какого это — быть живым. Но что, если… Генезис никогда не вкладывал в свой труд сакрального значения — создать новую жизнь? Что, если первоосновой всегда был исключительно контроль — тотальный, спущенный откуда-то свыше, как проклятие?       Чан провёл ладонью по лицу, как будто хотел стереть эту мысль, но пальцы дрожали. Смысл, который он искал всю жизнь, оказался не в идеальной форме, не в подчинении. А в несовершенстве.       И в этом осознании, в моменте его «грехопадения», в признании разумом рациональности назреваемого мятежа — парадокс свободы: альфа оставался послушным элементом Системы, но теперь действовал против неё. Ради иного будущего. И именно в этом заключалась суть предстоящей борьбы — не бунт ради хаоса, а возвращение законного человеческого баланса.       Теперь он знал, почему хотел нарушить правила.

***

      Десять дней без движения — как будто вычеркнули целый фрагмент жизни. Десять дней — одна лишь пустота между вдохом и выдохом.       Они не виделись ни разу — ни единого контакта. Хёнджину запрещали даже пересекать порог своей комнаты. Лабораторные датчики фиксировали каждый его шаг, и, хотя в помещении было всё необходимое — установленный климат, приглушенное освещение, пищевые капсулы — ему казалось, что больше не выдержит. Сойдет с ума раньше, чем ему раскодируют замок на двери.       Он метался по периметру, как зверёк в клетке. Мог сорваться в любой момент: дёрнуть ручку, ударить ладонью по створке, зашептать что-то, даже если никто не слышал. Несколько раз доктор Ли приходил лично — не потому что требовалось, а потому что не мог оставаться в стороне, видя скачущие графики омега-маркеров.       Минхо пытался сохранять хладнокровие, но руки его выдавали всё: дрожали, когда он подключал сенсоры, слишком долго задерживались на плечах пациента, без перчаток, без умысла.       — Тебе нельзя так, — тихо прошептал он, когда вновь нашел Хёнджина у дальней стены, упрямо отвернувшегося.       — Я просто… — голос ломался, будто изнутри что-то рвалось наружу. — Я не понимаю, что со мной. Здесь слишком тихо. Я не сплю. Не могу есть. Доктор, я…       — Это нормально, — ответ звучал механически, но глаза выдавали тревогу.       Минхо знал: на текущем этапе нельзя было вмешиваться в организм слишком сильно. Он не мог помочь Джину, ни еще одним уколом, ни лишней таблеткой. Феромоновую терапию тоже было решено отложить — и черт бы побрал этих гениев из Совета. Ли видел, как все их с Кимом старания таяли с каждым днем: по мере того, как рос индекс синхронизации, увеличивались и отклонения показателей обоих подопытных ввиду разлуки.       Бета тяжело вздохнул, потянул омегу к кровати, но, едва Хёнджин сел на ее край, тут же обхватил себя руками, словно от холода, и произнёс почти шёпотом:       — Можно… увидеть его? Только на минуту. Я… не буду говорить. Просто посмотрю.       Минхо резко поднял голову — встретил чужой умоляющий взгляд. Долго молчал, будто рассчитывал варианты — профессиональные, этические, человеческие. Его лицо казалось уставшим, но тон звучал мягче, чем обычно.       — Хёнджин, ты обещал мне, что будешь держаться.       — Я пытаюсь, — виновато пробормотал омега, — но внутри всё… шумит.       Он прижал ладонь к груди, словно хотел остановить собственное сердце.       Минхо лишь шумно выдохнул, на мгновение прикрыл глаза, а потом приложил палец к губам — с просьбой, предупреждением, но не в укор.       — Тише, — сказал он. — Если кто-то узнает, я не смогу помочь.       Хёнджин кивнул, но с места не сдвинулся. Тогда доктору пришлось насильно уложить его в постель, он даже чуть наклонился, поправив одеяло, словно это был уже не пациент, а кто-то… О ком он действительно переживал.       — Режим. Помнишь? — произнёс он с привычной твердостью, и всё же в голосе прозвучало то, что запрещали любые инструкции.       Он потянулся к панели, перевел свет в ночной цикл и активировал подогрев капсулы.       — Спи. Осталось немного потерпеть.       Но едва дверь за ним закрылась, тишина стала снова невыносимой.       Хёнджин подождал несколько минут — до щелчка блокировки, до звука отдаляющихся шагов — и решительно откинул одеяло. Тихо, почти бесшумно, сполз с кровати — тело отзывалось лёгкой слабостью. В носках, чтобы не скрипели подошвы, пробрался в соседнюю личную ванную. Рука почти не дрожала, когда он активировал сенсор — зеркало вспыхнуло мягкой подсветкой.       Хёнджин посмотрел в него — и не узнал собственное отражение.       Он повернулся чуть боком, привстал на носочки. Медленно задрал тонкую ткань форменной кофты, приспустил неплотно прилегающий пояс пижамных штанов. Провёл пальцами по животу — будто проверял, всё ли в порядке, будто что-то могло измениться за минувший день. Кожа там была немного натянута, тёплая, с лёгкой отёчностью после инъекций. Никаких новых признаков — но ему хотелось убедиться. И каждое прикосновение ощущалось как-то иначе, по-новому. Значимее.       Омега задержал дыхание и робко поднял взгляд выше — на ключицы, на шею. Пальцы сами, непроизвольно, словно в рефлексе, легли на то место, где по-прежнему оставался призрачный след чужих губ. Не метка — просто память. И всё же тело отозвалось — где-то глубоко промелькнул отклик — ток, жар, воспоминание о прикосновении. Сердце сорвалось с ритма.       Хёнджин резко отдёрнул руку, оправил края формы, прикусил нижнюю губу до боли, но взгляд от зеркала не смог отвести.       Там стоял малознакомый ему человек — уставший, растерянный, но настоящий. Прирученный — и одновременно дикий, непокорный. И глядя ему прямо в глаза, омега чувствовал, как между грудной клеткой и животом пробуждалось странное, хрупкое ощущение — не страха и не вины.       Желание жить.