K.Y.U.B.I.

      Утро встретило квартиру серым, безрадостным светом и тишиной, настолько густой, что она казалась материальной — вязкой, холодной, давящей. За окном капал дождь, и каждый удар капли по стеклу звучал, как секундомер, отсчитывающий время после катастрофы.       Итачи сидел на полу в пустой комнате Саске, спиной к стене, которая казалась ледяной, как будто весь дом вымерз вместе с ним. Он не спал. Не ел. Не двигался. Только смотрел на протектор, оставленный на столе. Полоска стали с единственной царапиной — маленькой, но глубокой, как шрам. Этот шрам стал символом. Уликой. Эпитафией. Всему. Я проиграл, — эта мысль была единственной, что осталась в его выжженном сознании. Она повторялась снова и снова, глухая, как удар сердца.       Рядом, у дверного косяка, стоял Шисуи. Точнее — застыл. Он выглядел, как человек, внутри которого выключили звук. Под глазами — тени бессонной ночи, в руках — оружие, которое он машинально разбирал и собирал снова. Щелчки металла были единственным звуком в этой комнате, единственным доказательством того, что время еще идет. Он ушел. Я был здесь. Я должен был его защитить. Я снова провалился.       Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал, как помеха в эфире: хриплый, искажённый, наполненный тем, чего он так отчаянно пытался не показать.       — Мы должны сказать ему.       Итачи не ответил. Он знал, кому. Обито. Имя, которое всегда звучало как приговор. Он уже прокручивал в голове десятки сценариев. И ни один не заканчивался хорошо.       — Он узнает, Итачи, — с отчаянием в голосе продолжил Шисуи. — Рано или поздно. Он узнает, что мы провалились. Что я провалился. Он убьет меня. И он сделает с тобой что-то еще хуже. Мы должны сказать ему сами. Это единственный способ хоть как-то... смягчить удар.       Фраза повисла в воздухе. Смягчить удар. Итачи хотел усмехнуться, но даже мышцы не слушались. Обито не смягчает удары. Он запоминает их. Он делает из них искусство.       — Нет, — наконец сказал он. Голос был ровным, безжизненным, как статический шум. Шок прошел, система перезагрузилась. Теперь он был не скорбящим братом. Он был аналитиком. — Если он узнает сейчас — начнётся охота. Он найдёт Саске первым. И сделает его частью своей игры. Я не позволю.       — И что ты собираешься делать? — вспыхнул Шисуи. — Прятать его отсутствие?! От Обито?! Он ушёл, Итачи! Он ушёл, потому что мы не смогли его защитить!       — Да, — спокойно ответил Итачи, не поднимая взгляда. — Он ушёл из-за нас.       Эти три слова опустили в комнату новую тишину — глухую, вязкую, обречённую.       — Поэтому возвращать его будем мы.       Он поднялся, будто из-под воды. Каждый жест — выверенный, лишённый эмоций. Тело двигалось машинально, но внутри всё дрожало. Он подошёл к терминалу, включил питание. Экран вспыхнул холодным светом, и в этом свете его лицо стало почти неузнаваемым — безжизненным, как маска.       Пальцы касались сенсора, строки кода текли по экрану, и в этом было что-то болезненно привычное. Он начал взламывать городские транспортные узлы, отслеживать логи камер наблюдения, искать тень, исчезнувшую в ночи. Код не задаёт вопросов. Он просто отвечает, если его правильно спросить.       — Я найду его, — сказал он тихо. — Каким бы способом ни пришлось.       Верхний город жил по своим законам. Тишина здесь не была мёртвой, как внизу — она была выверенной, регулируемой. Даже дождь здесь падал тише.       Когда лифт остановился на последнем этаже башни, Итачи почувствовал, как давление в ушах изменилось. Воздух здесь был другим. Чистым. Даже — стерильным, как в лаборатории.       Обито ждал их. Он сидел в своём кресле, глядя в панорамное окно. Спина прямая, руки сцеплены. В отражении стекла его глаз-имплант мерцал красным, как сигнальный огонь.       — Вы позволяете себе опаздывать, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был ровным, но каждая интонация врезалась под кожу. — Я начинаю думать, что моё наказание было слишком мягким, Шисуи.       Шисуи сделал шаг вперёд, готовый выложить всё. В груди всё ещё клокотала вина.       — Саске…       — …болен, — перебил его Итачи.       Шисуи обернулся на него, не веря своим ушам. Но Итачи уже смотрел прямо на Обито — холодно, бесстрашно, с той самой безукоризненной уверенностью, которую невозможно подделать.       — Болен, — повторил он. — Высокая температура.       В голове Итачи в эту долю секунды пронесся вихрь расчетов. Ему нужно было алиби. Надежное. Имя, которое Обито не сможет проигнорировать. Имя, которое внушает доверие в медицинских вопросах.       Рин.       Он вспомнил её визит несколько месяцев назад, когда Шисуи был ранен. Он помнил её ещё с детства — подругу своей матери, девушку с тихим голосом, в котором всегда звучало тепло. Но детские воспоминания — плохой актив, слишком зыбкий. И всё же он помнил, как она тогда смотрела на них: не как врач, не как служащая системы. В её взгляде была настоящая, глубокая печаль. Она видела не просто пациента — она видела мальчика, которого знала. Их общую трагедию. Она принадлежала этому миру, но не была им разрушена. В ней всё ещё был свет. Итачи сделал ставку именно на этот свет. Отчаянную, рискованную, почти безумную. Она не предаст ребенка. Она поймет.       — Рин была у нас ночью. Сказала, вирус, что ходит по Академии. Он должен оставаться в постели несколько дней. Мы не хотели оставлять его одного.       Шисуи почувствовал, как в груди обрывается воздух. Это было не просто ложь — это было самоубийство. Втянуть Рин в игру Обито — значит поставить её под удар. Но Итачи уже принял решение.       Обито долго смотрел на Итачи, его единственный глаз пытался прожечь в нем дыру, найти трещину в его безупречной лжи. Он видел темные круги под глазами Итачи, видел напряженную позу Шисуи. Он чувствовал ложь, как хищник чувствует запах страха. Но имя Рин... это был сильный ход. Умный, почти гениальный в своей дерзости.       — Рин, — протянул он, словно смакуя это имя. — Как не вовремя.       Он поднялся. Взгляд — острый, как лезвие.       — Надеюсь, мальчик поправится. Было бы... жаль потерять такой перспективный актив.       Он сделал паузу, будто давая им понять: разговор закончен.       — Отчёт по «Исобу» к вечеру. Итачи, займись. А ты, Шисуи, — в его голосе проскользнула усмешка, холодная, почти усталая, — можешь занять свой пост. Охраняй его. Если, конечно, он не заразный.       Он отвернулся, вернувшись к окну. Тема была закрыта.       Они шли по коридору в гулкой тишине. Шисуи впервые за долгое время не знал, что сказать. Все слова казались лишними. Он просто смотрел на спину Итачи, прямую, как натянутая струна.       — Ты понимаешь, что только что сделал? — прошептал он наконец. — Он может проверить. Он проверит.       Итачи остановился. Повернулся.       — Поэтому у нас мало времени, — сказал он тихо. — Чтобы найти Саске раньше него.       Шисуи хотел что-то сказать — возразить, закричать, обвинить. Но не смог.       В глазах Итачи он увидел не страх, не усталость, не вину. Там было что-то другое. Бездна. И где-то на дне этой бездны — холодная, как лед, решимость.       Итачи знал: обратного пути больше нет. Он лгал Обито. Втянул Рин. Нарушил приказ. Он перешёл черту.       И теперь каждый его вдох был отсчётом времени до того момента, когда Обито узнает правду.

***

      Шисуи не мог работать. Не мог стоять. Не мог дышать. Ложь Итачи — холодная, безупречная, выверенная до запятой — дала им отсрочку, но для Шисуи каждая секунда этой отсрочки превращалась в пытку. Он стоял на своем «посту» за спиной Итачи, глядя, как по экрану бегут строки кода, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий комок.       Он лжёт ему. Прямо в глаза. Ради нас. Ради Саске. Он рискует всем — своей жизнью, именем, доверием Обито. А я?       Я снова стою. Снова жду. Снова молчу.       Как тогда. Когда он сказал, и я нажал на курок. Когда кровь Микото брызнула на асфальт. Я стоял тогда. Стою и сейчас. И всё, что я умею, — смотреть, как он, Итачи, несёт мою вину, мой страх, мою слабость. Как он ломается под их весом.       Нет. Хватит.       Он дождался момента. Итачи, целиком погруженный в работу, встал, не оборачиваясь, и направился к серверной стойке — установить новый модуль связи. Несколько минут. Маленькое окно.       Шисуи даже не позволил себе подумать. Он просто шагнул к двери. Каждый его шаг по гулкому коридору был шагом против приказа, против страха, против цепи, к которой он был привязан годами. Стерильный воздух пентхауса казался густым и тяжелым, как вода, и он пробивался сквозь него с усилием.       Дверь кабинета открылась — без стука.       Обито сидел в кресле, спиной к нему, у огромного окна. За окном дрожали огни города — словно звёзды, умирающие в кислотных облаках. Когда он повернулся, в единственном глазе отразился холодный отблеск неона.       — Что-то случилось, Шисуи? — его голос был тихим, ровным, почти вежливым. — Или ты решил, что я скучаю без твоего общества?       — Он ушёл, — выдавил Шисуи. — Саске. Он ушёл. И не смей делать вид, будто ты не знаешь. Итачи солгал тебе.       Обито медленно откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Он не удивился. Даже не моргнул. Только чуть приподнял бровь.       — Зачем мне знать? — спросил он. — Его побег не меняет ничего. Ваши слабости — ваши проблемы.       — Наши слабости начались с тебя, — сорвалось у Шисуи. Голос хрипел, дрожал. — У нас была сделка!       Слово сорвалось с его губ, и воспоминание, которое он годами пытался похоронить, обрушилось на него с силой лавины.       ...Изломанное тело рухнуло в воду. Он прикрыл глаза и хотел уже было отвернуться, но тут тяжелая рука Обито вцепилась в его плечо.       — Сними мешок, Шисуи-кун.       Его сердце подскочило к горлу... Металлические пальцы Обито вцепились в его затылок, заставляя его наклониться над мертвым телом.       — Сними мешок! — Обито уже рычал ему в ухо. — Иначе следующим будет ее сын.       Он содрал тряпку с ее головы. Темные волосы, обагренные кровью, разметались по воде, и он, задыхаясь, упал на четвереньки рядом с единственной женщиной в своей жизни, которая относилась к нему как сыну.       — Нет! — его голос не было слышно в шуме дождя. Его глаза не отрывались от безжизненных глаз Учихи Микото.       Мир рухнул. Звук исчез, сменившись оглушающим звоном в ушах. Он смотрел на ее лицо и не мог дышать. Это не было казнью врага. Это была ловушка. Идеальная, дьявольская ловушка. Обито не просто заставил его убить. Он заставил его убить вслепую, а затем заставил посмотреть на то, что он натворил.       Он рухнул на колени в грязную лужу, его вырвало. Он ничего не видел, кроме ее лица.       — Что... что с детьми? — прохрипел он, когда приступ прошел, хватая Обито за плащ. — Итачи. Саске. Они были там. В доме.       — Они в безопасности, — ровно ответил Обито, глядя на него сверху вниз без всякого выражения. — Пока что.       И в этот момент Шисуи сломался. Вся его вера в «порядок», все его оправдания рухнули. Он видел перед собой не лидера, а мясника. Он цеплялся за него, как утопающий.       — Пожалуйста. Не их. Я сделал то, что ты просил. Я убил ее. Я предал всех. Я сделаю все, что ты скажешь. Все. Только не трогай их. Пожалуйста, Обито. Они просто дети. Они ни в чем не виноваты.       Обито смотрел на него сверху вниз, на своего лучшего пса, который скулил у его ног. И он увидел не слабость. Он увидел идеальный поводок.       — Хорошо, — сказал он. — Я сохраню им жизнь. Но не из жалости, Шисуи. А потому, что ты будешь за них платить. Каждый день. Своей верностью. Своей свободой. Их жизни — это цена твоего рабства. В тот день, когда ты станешь бесполезен или посмеешь ослушаться меня, наша сделка будет расторгнута. Ты меня понял?       Воспоминание оборвалось, вернув его в холодный, стерильный кабинет пентхауса. Он стоял, тяжело дыша, снова переживая тот ужас.       — Я обещал, что они будут живы, — мягко поправил Обито. — И пока держу слово. Я не трогал Саске. Он ушёл сам. От тебя. От твоего бессилия.       Он поднялся. Его шаги звучали почти беззвучно, но в каждом было ощущение власти. Он подошёл к Шисуи, встал так близко, что тот почувствовал лёгкий запах металла и озона.       — Хочешь вернуть мальчика? — спросил он спокойно. — Верни. Это и есть твоя работа. Твой смысл существования.       На мгновение в глазах Шисуи вспыхнула слабая, почти болезненная надежда. Разрешение. Приказ. Он сможет действовать.       — Но, — Обито наклонился чуть вперёд, и его голос стал интимным, как шёпот палача, — где сейчас Итачи?       Шисуи не ответил. В груди похолодело.       — Ты оставил его, — произнёс Обито почти ласково. — Ты нарушил мой приказ. Мой единственный приказ. Оставил мой самый ценный актив без защиты. Ради чего? Чтобы прийти сюда и поскулить о сделке, которой никогда не было?       Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, пока их разделяли лишь сантиметры.       — Хорошо, — сказал он. — Я дам тебе то, чего ты хочешь. Иди. Ищи. Верни.       Он сделал паузу, и на губах появилась кривая, жестокая усмешка.       — Только знай: пока ты будешь бегать по улицам, Итачи останется здесь. Один. Со мной. Без своего защитника. Интересно, сколько времени займёт, прежде чем его переутомление перейдёт в нечто серьёзнее?       Каждое слово впивалось под кожу.       Шисуи чувствовал, как кровь стучит в висках. Это не угроза — это обещание. И он понял, что это идеальный капкан. Два выхода, оба ведут к смерти. Если уйдёт — погубит Итачи. Если останется — потеряет Саске навсегда.       Он стоял, словно выжженный изнутри, неспособный ни говорить, ни двигаться.       — Вот и славно, — сказал Обито после короткой паузы и отвернулся к окну. — А теперь вернись на свой пост. И закрой за собой дверь.       Шисуи послушался. Шёл по коридору, не чувствуя ног. Он пришёл обвинять, требовать, проклинать — а ушёл с новым, ещё более тяжёлым ошейником.       Он вернулся в комнату, где работал Итачи. Итачи сидел, склонившись над терминалом, лицо его освещал бледный свет экранов. Он поднял глаза, коротко, вопросительно. Шисуи качнул головой. Ни слова. Он встал на своё место, чуть в стороне, как всегда. Смотрел на его напряжённую спину — и понимал: теперь они в ловушке оба.       Где-то под слоем вины и страха рождалось нечто другое. Не гнев. Не ненависть. Решимость. Холодная, точная, как лезвие скальпеля.       Обито был прав. Это его проблема. Их проблема. И если он не может быть ногами Итачи на улицах, значит, он станет его вторым разумом здесь. Его вторыми глазами на экране.       Приказ, значит? Хорошо. Я выполню его. Я найду Саске. Мы найдем его. И мы вернем его не тебе, ублюдок. Мы вернем его себе. А потом мы вернемся за тобой.