K.Y.U.B.I.

      «Ржавый якорь» был одним из тех мест, где власть Учиха ощущалась не как прямой приказ, а как гнетущее давление. Воздух был густым, тяжёлым, пах синтетическим алкоголем, прогорклым маслом и дымом, который не мог скрыть въевшийся запах сырости и ржавчины. Свет тусклых ламп гудел, отбрасывая жёлтые блики на облупленные стены, и даже музыка звучала будто сквозь фильтр — приглушённо, словно боялась привлечь лишнее внимание.       Итачи и Шисуи сидели в тени, в самой дальней кабинке у стены, где лампы давно перегорели. После вчерашней катастрофы в кабинете Обито они оба были на пределе. Итачи, понимая, что ложь о болезни Саске долго не продержится, действовал быстро. Его цифровые поиски завели в тупик — Саске исчез из сетей, как будто его вырезали. Оставался единственный путь: «земля». Люди. Уши. Грязные, ненадёжные, но живые источники.       — Он должен был быть здесь десять минут назад, — тихо сказал Итачи, не отрывая взгляда от входа. В его голосе не было раздражения — только сосредоточенность. Он пришёл сюда под видом получения данных об активности Орочимару, но на самом деле — назначил встречу информатору, который мог знать о нелегальных путях ухода из города.       Шисуи молча кивнул, скользнув взглядом по залу. Он ненавидел это место. Ненавидел каждую секунду. Вчера Обито прикрепил его к Итачи, как сторожевого пса, а сегодня Итачи, сам того не зная, притащил его в логово мусора и пьяных исполнителей — туда, где даже воздух пах подчинением. Ещё недавно он был элитой, теневым клинком Учиха. Теперь — телохранителем. Нянькой. Тенью.       Бар жил шумом и пустыми разговорами. За соседним столом сидела компания низших исполнителей клана, пьянела и чувствовала себя в безопасности. Их громкие голоса пробивали гул музыки.       — ...говорю тебе, он просто испарился! — ударил кружкой один из них.       — Да ладно, — хохотнул второй. — «Болен» он. Так и сказали.       — «Болен», ха! — усмехнулся третий. — Мальчишка Учиха, этот сопляк, сбежал. Мой человек из Академии говорил: на уроках не появлялся.       — Да ну? А куда?       — Вот это интересно, — понизил голос первый. — Его видели у границы сектора «Звука».       — У Змея?! — присвистнул второй. — Да он рехнулся. К Орочимару! Это же хуже смерти. Интересно, что теперь Обито-сама скажет? Потерять собственного наследника — позор.       Шисуи замер. Рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак — костяшки побелели. Каждое слово звучало, как плевок. Эти отбросы позволяли себе обсуждать Саске, Итачи, их провал, как будто это анекдот.       — Да плевать Обито хотел, — сказал третий, уже пьяный. — Говорят, он теперь занят Итачи. Тот мелкий гений в пентхаусе заперт с утра до ночи. А этого, быстрого... как его... Шисуи? Сделал его нянькой. Полностью сломал пса. Говорят, он даже в туалет без разрешения не выходит!       Грохнул пьяный смех. Зал захлебнулся весельем.       Это была последняя капля.       Кровь ударила Шисуи в виски. Он резко поднялся, стул с грохотом упал на пол. Музыка на мгновение оборвалась. Вся компания обернулась.       — Шисуи, нет, — прошептал Итачи, но было поздно.       — Повтори, что ты сказал, — голос Шисуи был тихим, почти шепотом, но в нём звенела сталь.       Исполнитель, что говорил про «пса», мгновенно протрезвел. Узнал его.       — Я... я ничего, Шисуи-сама... просто слова...       — Я сказал, повтори, — шагнул ближе Шисуи. Его рука легла на рукоять пистолета. Он был готов стрелять. Прямо здесь. Прямо сейчас.       И в этот момент тяжёлая, как железная балка, ладонь легла ему на плечо.       — Шисуи-кун.       Он замер. Медленно повернул голову.       Над ним возвышался Кисаме.       Огромный, спокойный, с акульей ухмылкой, от которой хотелось вырвать собственное горло. Он сидел в тени всё это время, наблюдая. Ждал именно этого момента.       — Не стоит пачкать руки, — пророкотал он, не убирая ладони. Хватка стала стальной, как тиски. — Мальчишки просто выпили. Не понимают, что говорят.       — Убери руку, — процедил Шисуи.       — Не могу, — усмехнулся Кисаме. Его дыхание пахло алкоголем и солью. Он наслаждался каждым мгновением. — У меня приказ. Ты ведь помнишь свой, да? «Охранять Итачи».       Он чуть наклонился ближе, шепотом, в ухо:       — А ты только что оставил свой пост. Три метра, Шисуи. Обито-сама будет недоволен. Он был так ясен насчёт твоих… обязанностей.       Это был мат. И не просто мат — удар под дых, рассчитанный с хирургической точностью.       Кисаме не просто останавливал его — он унижал. Напоминал, что Шисуи не человек, а поводок. И что этот поводок — у него в руках.       Ярость не исчезла. Она превратилась в лед. В тяжёлое, беспомощное отчаяние. Шисуи медленно стряхнул руку Кисаме, словно сбрасывал яд.       — Я просто шёл в туалет, — глухо сказал он, и это прозвучало как признание поражения.       Он не посмотрел ни на Итачи, ни на пьяных. Развернулся и пошёл к чёрному ходу. Каждый шаг был тяжелее предыдущего.       Кисаме вернулся в тень, взял со стола бутылку и, прихлёбывая, прошептал в пустоту:       — Хороший мальчик.       Его улыбка расползлась, как мазок крови, и зал снова ожил — зазвучала музыка, кто-то засмеялся слишком громко, будто пытаясь заглушить тот хищный шепот, что всё ещё звенел в воздухе.       Итачи остался сидеть, неподвижный. Он видел всё — вспышку ярости Шисуи, мгновенное унижение, стальную хватку Кисаме. Он видел, как даже без приказов, без сигналов, страх Обито управлял всем залом, как невидимая система наблюдения. Никто не смел поднять глаза. Никто не говорил его имени, но его присутствие ощущалось повсюду — в мерцании камер, в тихом шорохе вентиляции, в электрическом гуле стен.       Он знал, что Обито не нужно быть здесь, чтобы держать их за горло. Его система делала это за него. Каждый датчик, каждая микрофонная сеть в этом городе были его глазами и ушами. Даже дыхание в таких местах казалось чем-то, что нужно согласовывать.       Итачи медленно выдохнул. Он не позволил себе смотреть на Шисуи — слишком многое могло прочесться в его взгляде.       Каждый день этой лжи, каждая минута в этой клетке делали их слабее, а врага — сильнее.       Он знал: если они не найдут Саске первыми, Обито найдёт их.

***

      Прошло три дня с тех пор, как они нашли пустую комнату. Три дня, что слились в один бесконечный, серый кошмар. Итачи почти не спал. Он сидел за терминалом, пальцы его летали над сенсорами, прочёсывая городскую сеть с холодной, отчаянной яростью, словно пытался стереть из мира то, что однажды ушло. Но Саске — как будто испарился. Ни единого следа.       Шисуи не отходил от него. Стоял позади, как тень, наблюдая, как Итачи сжигает себя: тёмные круги под глазами превращались в пустые провалы, кожа блекла, принимала восковой оттенок. Всё чаще он замирал, и тогда из грудной клетки рвался сухой, надсадный кашель — короткий и жестокий, как предсмертный хрип. Каждый такой хрип был для Шисуи ударом под дых.       На четвёртый день, после очередных тридцати шести часов без сна, Итачи резко поднялся из-за терминала, голова его закружилась — и мир перед глазами просто выключился.       Шисуи успел подхватить его за мгновение до того, как он рухнул на пол. Тело Итачи в его руках было тяжёлыми ломтём тепла — почти невесомое и раскалённое. Сердце Шисуи бешено колотилось; паника, острая и ледяная, проколола его грудь.       — Нам нужно к Рин, — прошептал он, пытаясь поднять Итачи. — Она поможет...       Итачи прихватился за его руку, глаза — обычно пустые — вдруг стали остры и ясны. В голосе — шипящий отказ:       — Никогда.       — Но почему? Она врач!       — Она его врач, — отрезал Итачи. Лёд в словах был не только предостережением — это был приговор. — Ты пойдёшь к личному врачу Обито, чтобы доложить о моей слабости? Нет. Мы пойдём другим путём.       Шисуи замер, и в этот миг до него дошло: Рин — не просто старая подруга, не просто человек, которому он мог доверить тело брата. Она — чья-то собственность. Рин была связана с Обито; идти к ней означало добровольно надеть ещё один ошейник.       — Хорошо, — сказал он тихо, голос его стал твёрдым. — Тогда другим путём.       Подпольная клиника риппердока пряталась в подвалах старого мясокомбината. Запах — смесь крови, озона и стерильной химии — попадал в ноздри как укор: место, где лечили, но за плату, и где сделки заключались тихо и навсегда. Врач — старый, с кибернетическими руками и мёртвыми глазами — молча указал на диагностическую койку.       — Сначала кровь, — буркнул он, поднося к вене прибор. Раздался щелчок. Контейнер в анализаторе заполнился, экран зашумел, и врач, не спеша, перевёл взгляд на Итачи. — Учиха… Конечно. У вас у всех какая-то фирменная гниль.       Он вставил инъектор.       — Сейчас будет неприятно. Это бронхоскопический нано-дрон. Он доползёт до лёгких, и мы увидим, что там на самом деле.       На большом голографическом дисплее разворачивалась картина, от которой Шисуи побледнел: не здоровый орган, а выжженный пейзаж — тёмные, почти чёрные ткани, изъеденные рубцами и очагами распада.       — Вот оно, — равнодушно произнёс риппердок. — Редкая генетическая дрянь. Клеточный распад лёгочной ткани. А эти очаги некроза... Видимо, ты недавно был в зоне с высоким радиационным фоном. Это ускорило процесс в разы. Без вмешательства тебе осталось… года три. Может пять, если повезёт.       Мир Шисуи рухнул. Слова врача — удар молота, дробивший хрупкую осадную броню, которую он держал над собой столько времени. Три года. Пять. Не приговор, но отсрочка, и эта отсрочка — пытка ожиданием.       — Но есть же что-то? — просил он, впиваясь взглядом в лицо доктора.       — Есть, — хмыкнул врач. — Чёрный рынок творит чудеса. Коктейль иммунносупрессоров и военных нано-ботов. Он не вылечит, но замедлит распад. Даст лет десять сверху, может пятнадцать — при условии пожизненных вливаний. Но это стоит… — он назвал сумму за месячный курс. Большую. Достаточную, чтобы за неё пришлось убивать.       Шисуи вздрогнул, как от удара.       — А полное излечение? — цеплялся он за последнюю соломинку.       — Полное? — врач рассмеялся беззвучно. — Только полная замена. Мы вырежем гниющую плоть и поставим кибер-лёгкие последнего поколения, с регенеративными нанитами. Будешь дышать чище любого богача в Верхнем городе. Но цена… — он назвал другую цифру. Астрономическую. На неё можно было купить квартал в Нижнем.       Шисуи смотрел на Итачи. Перед ним было два пути: бесконечная, кровавая гонка за деньгами ради временной починки — или призрачный шанс на настоящее, но чудовищно дорогую, операцию. Его голова кружилась.       Итачи уже одевался. Шисуи подошёл к врачу и, не в силах ждать, вытащил пачку кредитных чипов.       — Это за консультацию. И за молчание, — сказал он.       Риппердок схватил чипы, глаза его блеснули.       — Я ничего не видел, — коротко произнёс он, но в руках счётчика уже мигнул знак подтверждения.       — Ты не понял, — голос Шисуи стал тихим и холодным, как лёд. — Ты забудешь наши лица. Сотрёшь логи и записи камер. Если я узнаю — я приду и вырву это воспоминание из твоего мозга. Ты понял?       Риппердок медленно кивнул. Он видел перед собой не просто клиента, а пса клана Учиха. И знал: такие угрозы не пусты.       Когда дверь за ними захлопнулась, Шисуи начал метаться по квартире, как зверь в клетке. Он плёл планы, считал шаги, не замечая крови на ладонях.       — Я достану их, — бормотал он, голос лихорадочный. — Лекарства. Возьму контракт — самый грязный, самый кровавый. Буду работать круглосуточно. Мы купим тебе время, Итачи! Слышишь? Мы купим тебе время!       Итачи смотрел на него спокойно, почти отрешённо. Он видел в Шисуи не только отчаяние, но и ту слепую, самоуничижительную любовь, что толкала его на саморазрушение. Итачи понял: простой обман уже не сработает. Он не сможет остановить Шисуи. Но он может направить его.       Он подошёл и крепко схватил Шисуи за плечи, заставив замереть и посмотреть в глаза.       — Нет, — сказал он ровно. — Мы не будем покупать время, Шисуи. Мы купим жизнь.       Шисуи на мгновение застыл, не понимая.       — Как? — прошептал он.       — Ты — наш боевой клинок, — холодно сказал Итачи, начиная анализировать вслух. — Эмоциональный, порывистый, предсказуемый — именно твои реакции привлекут его внимание, если ты начнёшь лично грабить аптеки и браконьерить поставки. Он спроецирует это на меня: почему его аналитик вдруг стал болен? Он начнёт копать. И тогда он найдёт правду — и поменяет поводок.       Шисуи почувствовал, как вместе с отчаянием приходит страх: любой импульсивный шаг приведёт к катастрофе.       — Что тогда делать? — прошептал он.       — Продолжать игру, — ответил Итачи. — У нас есть доступ. К K.Y.U.B.I. Я не просто ищу для него фрагменты — я изучаю его оружие, изучаю его империю. Пока я копаюсь в его системах, я вижу всё: финансовые потоки, скрытые счета, «чёрную кассу» Мадары. Я не стану зарабатывать. Я возьму. Всё и сразу. Нам не нужна отсрочка. Нам нужно излечение.       Он посмотрел на Шисуи, и в первый раз за много месяцев за его маской появилась не стена, а просьба.       — Для этого мне нужно время. И мне нужно, чтобы ты был рядом. Не как охранник, подчинённый приказу. А как партнёр. Чтобы ты продолжал играть роль и не выдавал нас. И чтобы ты добывал те лекарства — не все сразу, не до полного курса. Но достаточно, чтобы я мог работать, чтобы дышать.       Шисуи слушал, и его мир медленно собирался заново. Гнев, вина и страх превращались в холодную решимость.       — Хорошо, — сказал он наконец, голос твёрдый, как сталь. — Что мне делать?       Итачи на мгновение замолчал. Стена, которую он столько лет возводил вокруг себя, дала трещину.       — Не умирай, — тихо, почти неслышно произнёс он. Протянул руку и коснулся щеки Шисуи. — Просто... не оставляй меня одного.       Шисуи закрыл глаза и прижал к ладони Итачи своё лицо. Это была клятва — тихая, отчаянная и страшная. Они больше не были одни. Были вместе. Против всего мира. И против времени.