K.Y.U.B.I.

      На следующий день после «экзамена» на складе в их маленькой квартире висела гнетущая тишина. Шисуи почти не разговаривал, его лицо было мрачной, застывшей маской. Он сидел на диване, методично чистя свое оружие, но его движения были резкими, лишенными обычной плавности. Он знал, что экспедиция в Пустоши — это почти верная смерть, и тот факт, что Обито отправлял его туда в качестве «щита» для Итачи, был очередным, изощренным унижением. Каждое движение напоминало ему о его бессилии.       Итачи сидел за столом, делая вид, что помогает Саске с уроками по базовому кодированию, но его мысли были далеко. Он снова и снова прокручивал в голове события вчерашнего дня: тяжелое падение бойца, сухие хлопки выстрелов, холодный, оценивающий взгляд Обито. Он был готов. Физически. Но он не знал, к чему именно. Он чувствовал себя идеально откалиброванным оружием, которое ждет, когда его снимут с предохранителя. Саске, сидевший рядом, чувствовал напряжение, исходящее от старшего брата, и молчал, боясь задавать вопросы.       Сообщение пришло на его личный терминал. Короткое, без подписи. Просто адрес пентхауса Обито и время: «Сейчас». Никаких объяснений. Никаких вежливых форм. Просто приказ.       — Мне нужно идти, — тихо сказал он, поднимаясь.       Шисуи поднял на него тревожный взгляд, его руки замерли над разобранным пистолетом.       — Один?       — Один, — подтвердил Итачи, не глядя на него. Он не мог посмотреть в глаза Шисуи. Не сейчас.       Он вышел из их жилого блока в сырое, серое утро Нижнего города. Воздух пах озоном после ночного дождя и гнилью из переполненных мусорных баков. Он молча прошел мимо уличных торговцев, которые уже раскладывали свой сомнительный товар, мимо детей, играющих среди ржавых остовов старых машин. Никто не обращал на него внимания. Здесь каждый был тенью, занятой собственным выживанием.       Черный седан без номеров уже ждал его на углу. Дверь бесшумно открылась. Внутри было тихо и чисто — стерильный кокон, вырванный из хаоса снаружи. Машина плавно тронулась, унося его прочь из лабиринта грязных улиц, вверх, к границе.       Переход из Нижнего города в Верхний всегда был похож на пересечение границы между двумя разными мирами. Их машина без остановки прошла через несколько биометрических сканеров и энергетических барьеров, которые отсекали «нежелательные элементы». Грязь и неон остались внизу. Здесь, наверху, улицы были широкими, чистыми, почти пустыми. Безмолвные дроны-уборщики скользили по тротуарам, а редкие прохожие в дорогой одежде двигались с отстраненной грацией, их лица были скрыты за фильтрующими масками.       Итачи смотрел на этот стерильный, бездушный мир и не чувствовал ничего. Ни зависти, ни ненависти. Лишь холодное, отстраненное понимание. Это была вершина пищевой цепи. Место, где жили хищники. И он ехал в логово самого опасного из них.       Машина остановилась у подножия черной, как обсидиан, башни, которая, казалось, пронзала серое небо. Лифт нес его наверх, и с каждым этажом огни Нижнего города в панорамном окне становились все меньше, превращаясь в россыпь далеких, незначительных искр. Здесь, наверху, мир внизу казался нереальным, как симуляция. Обито ждал его в своем кабинете. Он сидел в кресле, глядя на панораму ночного города, и не повернулся, когда Итачи вошел. В комнате не было никого, кроме них. Обито был уверен, что здесь их не подслушают. Стены были защищены генераторами «белого шума», а окна — от лазерного считывания. Это было сердце его империи. Место, где принимались решения, стоившие жизней.       — Завтра вы отправляетесь, — начал он, и его голос в замкнутом пространстве звучал глухо и интимно, словно он делился секретом. — Легенда про «энергетическое ядро» — для идиотов. Для наемников. И для Шисуи. Ты и я знаем, что мы ищем «Шукаку».       Итачи молча кивнул, его лицо было непроницаемым. Он стоял перед столом, как солдат перед генералом.       — Но слушай внимательно, Итачи. Твоя настоящая миссия состоит из двух частей, — Обито медленно повернулся в кресле, и его единственный глаз впился в Итачи. — Первая и главная: пока Шисуи и наемники защищать тебя, ты должен найти способ скопировать и извлечь сам код «Шукаку». Мне нужен этот фрагмент. Целый и невредимый. Я хочу его изучить, препарировать, понять, как мыслил Минато.       Он сделал паузу, давая словам впитаться.       — Вторая, запасная цель: я не верю, что Минато просто спрятал его. Он был слишком умен для этого. Судя по названию, этот фрагмент — «маяк». Если прямое извлечение окажется невозможным, спровоцируй его. Заставь его активировать протокол «Uplink», который, если верить записям Намикадзе, передает информацию остальным фрагментам. И в этот момент ты должен перехватить и скачать исходящий сигнал — сигнал, к другим частям программы. Я хочу, чтобы ты получил и карту, и сам код.       Он откинулся на спинку кресла, и на его губах появилась кривая, лишенная веселья усмешка.       — Шисуи и наемники — это просто пушечное мясо, отвлекающий маневр. Их задача — при необходимости создать достаточно хаоса, чтобы у тебя было время. Их жизни — это ресурс. Не более.       Итачи замер. Слово «пушечное мясо», брошенное так небрежно по отношению к Шисуи, ударило его, как физический удар. Холодная, острая ярость поднялась из глубины его души, но он тут же подавил ее, загнав обратно в ледяную клетку самоконтроля. Он не мог позволить себе проявить эмоции. Не перед ним. Он просто смотрел на Обито, и его лицо оставалось спокойной, холодной маской. Но внутри он дал себе очередную клятву. Он вернет Шисуи. Целым. Несмотря ни на что. Он переиграет этого монстра в его же игре.       — Ты, — продолжил Обито, не заметив или проигнорировав его внутреннюю борьбу, — настоящее оружие в этой миссии. Их мускулы — лишь прикрытие для твоего мозга. Они — молот, который должен разбить стену. А ты — скальпель, который извлечет то, что за ней скрыто. Не подведи меня, Итачи.       Итачи молча кивнул. Он принял приказ. Он принял свою роль. И он принял тот факт, что для того, чтобы однажды убить этого монстра, ему придется стать еще более искусным и безжалостным монстром, чем он сам. Он выйдет из этой миссии другим. Или не выйдет совсем.

***

      Ночь давно опустилась на город, превратив его в россыпь неоновых огней, расплывающихся под пеленой бесконечного дождя. В пентхаусе Обито, на вершине мира, царила стерильная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением серверов и мерным стуком капель по бронированному стеклу.       Обито откинулся на спинку кресла, оттолкнув от себя голографический дисплей с тактической картой Песчаных Пустошей. Планирование было завершено. Каждый шаг, каждый маршрут, каждая возможная переменная — все было просчитано. Наемники были подобраны, «легенда» — создана, инструкции для Итачи — сформулированы. Он сделал все, что мог, чтобы гарантировать успех.       Но он чувствовал не удовлетворение, а глухое, скребущее раздражение.       Оно преследовало его уже несколько дней. Оно не приходило приступами — оно жило внутри него, ровным низким гулом, как неисправный трансформатор на задворках памяти. Сегодня этот гул стал особенно навязчивым. Экспедиция была лишь одной из сотен проблем. Финансовые отчеты от Какузу, доклады о стычках с бандами, подозрительная активность на серверах Совета. И, конечно же, постоянная, изматывающая необходимость контролировать своих «ценных активов». Итачи, который становился все более замкнутым. Шисуи, чья тупая преданность начинала граничить с саботажем. Какаши, чье молчаливое осуждение он чувствовал даже через нейросеть.       Он потер виски, чувствуя, как под кожей нарастает давление. Фантомная боль пронзила его правую, кибернетическую руку — эхо давно несуществующих нервов. Он сжал металлические пальцы в кулак, но ощущение не прошло. Это всегда случалось, когда он был на пределе. Когда трещины в его самоконтроле начинали расходиться.       Он поднялся и подошел к бару, налил себе саке. Но даже обжигающая жидкость не помогла. Внутренний гул не стихал. Обито подошел к панорамному окну и посмотрел на свое отражение. Слева — его живое лицо, холодное, непроницаемое. Справа — изуродованная плоть и красный, бездушный свет импланта. Две половины, сшитые вместе. Монстр, созданный из боли и предательства.       Но иногда, в такие ночи, когда напряжение становилось невыносимым, он чувствовал, как из глубин этого монстра пытается пробиться кто-то другой.       Он закрыл глаза. Гул в голове усилился, превращаясь в белый шум. Карта Пустошей, лица Итачи и Шисуи, электронный экран Мадары — все смешалось в один невыносимый вихрь. Он чувствовал, как теряет контроль. Как его сознание, его железная воля, истончается, рвется, как старая ткань. Он больше не мог. Он не хотел.       Он так... устал.       Обито открыл глаза.       И мир был другим.       Холодный анализ исчез. Раздражение ушло. Осталась лишь тихая, всепоглощающая пустота и ноющая боль где-то в груди. Он больше не видел город как шахматную доску. Он видел лишь огни, одинокие и далекие. Он слышал не стук капель, а тихую песню дождя.       Он посмотрел на свое отражение снова. И на этот раз он увидел не монстра. Он увидел уставшего мальчика в сломанном теле.       Пальцы, сжимавшие стакан, разжались. Все сложные планы, вся ненависть и жажда власти показались ему вдруг далекими и бессмысленными, как чужой, дурной сон. В его голове была лишь одна мысль. Простая, ясная и отчаянная.       Он должен был увидеть Рин.       Он двигался быстро, почти импульсивно. Никаких бронированных седанов, никакой охраны. Он спустился на служебном лифте в подземный паркинг, сел на старый, пыльный байк, который Обито держал здесь как реликвию из другой жизни, и вылетел в мокрую ночь.       Он гнал по пустынным улицам Верхнего города, а затем нырнул вниз, в лабиринт переулков Нижнего. Воздух здесь был другим — густым, пахнущим сыростью, жареной едой и отчаянием. Это был не его мир. Это был мир Обито. Но он вел к ней.       Ключ в замке повернулся тихо. Квартира Рин встретила его тишиной и запахом антисептиков, который не мог перебить тонкий аромат цветов, стоявших в вазе на столе. Это было ее убежище. Маленькое, чистое, до боли простое. Такое же, как она сама.       Он не зажигал свет. Просто сел на ее диван и стал ждать. Время тянулось медленно. Он не думал о планах, не анализировал угрозы. Он просто сидел в ее тишине и чувствовал, как внутренний гул, оставшийся от Обито, постепенно затихает.       Дверь щелкнула спустя час. Рин вошла, уставшая после смены. Она замерла на пороге, увидев его силуэт в темноте. На ее лице промелькнул страх. Он видел это. Он всегда это видел. Она боялась его. Другого.       — Тоби? — ее голос был тихим, неуверенным.       Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       Страх на ее лице сменился чем-то другим. Сложной смесью облегчения и глубокой, всепоглощающей жалости. Он ненавидел эту жалость. И одновременно цеплялся за нее, как утопающий за соломинку, потому что это было единственное теплое чувство, которое ему доводилось испытывать.       — Ты давно здесь? — спросила она, включая маленький ночник. Комната наполнилась мягким, желтым светом.       — Не очень, — соврал он.       — Ты голоден? У меня есть рамен.       Она не стала ждать ответа. Просто прошла на кухню и начала греметь посудой. Он молча наблюдал за ней. За тем, как она двигается — плавно, уверенно. За тем, как она поправляет выбившуюся прядь волос. Каждое ее движение было для него глотком свежего воздуха.       Она поставила перед ним тарелку с горячим раменом. Он ел молча, чувствуя, как тепло разливается по телу. Рин села напротив, подперев щеку рукой, и просто смотрела на него. В ее взгляде не было восхищения или любви. Только бесконечная, сокрушительная жалость к сломанной игрушке, к мальчику, которого она когда-то знала и которого давно не было.       — Тяжелый день? — спросила она.       Он снова кивнул. Он хотел рассказать ей. О гуле в голове. О чужих мыслях. О том, как ему страшно, что однажды он уснет и больше никогда не проснется. Но он не мог. Он не имел права обременять ее этим.       — Я просто... хотел тебя увидеть, — тихо сказал он.       Рин грустно улыбнулась. Это была та самая улыбка, которую он помнил. Та самая, ради которой он был готов терпеть все.       — Я рада, что ты пришел, Тоби.       Он знал, что это ложь. Она не была рада. Она была напугана. Но она была слишком добра, чтобы показать это.       Он пробыл у нее не больше часа. Он чувствовал, как возвращается усталость. Как где-то на границе сознания снова начинает нарастать знакомый гул. Другой просыпался.       — Мне пора, — сказал он, поднимаясь.       — Ты вернешься? — спросила она, и в ее голосе была надежда, что он ответит «нет».       — Постараюсь, — снова соврал он.       Он ушел, оставив ее в ее маленькой, тихой квартире. Он снова сел на байк и поехал в никуда, просто чтобы оттянуть момент возвращения в холодный пентхаус, где его ждала чужая жизнь.       Он видел ее жалость. Он знал, что для нее он — лишь призрак, напоминание о том, что они все потеряли. Но он все равно приходил. Потому что только рядом с ней он хотя бы на час переставал быть монстром и снова становился просто Обито.       Мальчиком, который когда-то хотел стать героем.