K.Y.U.B.I.

      Вдали от сияющих башен Верхнего города и грязных, залитых неоном переулков Нижнего, в заброшенном секторе, который даже картографы давно пометили как «мертвая зона», гудели серверы. Они гудели в подвале старой ретрансляционной станции, построенной еще до Катастрофы. Ее гигантская антенна, похожая на скелет доисторического животного, ржавела под кислотными дождями, но подвал был жив. Он был сердцем, которое перекачивало не кровь, а терабайты информации.       В центре этого хаоса, в окружении десятка голографических экранов, сидел он, похожий на отшельника в цифровой пещере. Воздух был спертым, пах пылью, озоном от перегретых серверов и горьким, пережженным кофе, который он пил литрами, чтобы не уснуть. Вокруг него текла река данных — зашифрованные переговоры корпораций, теневые финансовые отчеты кланов, потоки с тысяч городских камер. Для любого другого это был бы оглушающий, сводящий с ума хаос. Для Джирайи это был пульс города, который он научился слушать, отделяя здоровое сердцебиение от аритмии лжи и преступлений.       Джирайя был легендой, о которой шептались в самых темных уголках сети. Хакер старой школы, один из тех, кто помнил интернет до того, как его поделили корпорации и кланы. Пятнадцать лет назад он методично стер все следы своего существования, став анонимной сущностью, тенью в проводах. Он был никем и видел все.       Он откинулся на спинку своего потертого, просиженного кресла, закрыв на мгновение уставшие глаза. Но даже с закрытыми глазами он видел его. Образ, выжженный на его сетчатке за последние десять лет.       Кадр 37-Б. Уличная камера на углу Сектора 4. Время: 02:47 ночи.       Зернистое, искаженное изображение высокой фигуры в маске, выходящей из старой телефонной будки. Фигура на мгновение замирает. Всего на 1.7 секунды. Джирайя прогонял эту запись тысячи раз. Он изучил язык тела, походку, даже то, как фигура держала плечи. Это был кто-то молодой, судя по порывистости, которую он пытался скрыть за профессиональной выдержкой. И в этой паузе Джирайе всегда чудилось что-то большее, чем просто выполнение приказа. Сожаление? Или удовлетворение? Эта неопределенность мучила его больше всего.       Он открыл глаза. На одном из экранов висела ментальная карта, которую он строил все эти годы. Паутина из связей, мотивов и подозрений.       «Кто убил Минато и Кушину?»       Нити, ведущие к корпорациям и политикам, он давно обрубил. Их методы были другими, а зачистка — слишком идеальной. Оставалась лишь одна, толстая, черная, как смола, нить, которая вела прямо к логову зверя. К клану Учиха. Мотив был очевиден: смерть Минато, главного технического гения Совета, развязала им руки. Но доказательств не было. Их цифровая крепость была шедевром паранойи, и Джирайя мог лишь наблюдать за внешними проявлениями их деятельности, собирая крохи данных.       До сегодняшней ночи.       Пару месяцев назад один из его глубоководных «сетевых траулеров» — сложнейший алгоритм для улавливания аномальных сигнатур — зафиксировал странный всплеск. Сигнал был невероятно слабым, всегда из одного и того же источника — из недр защищенной сети клана Учиха. Джирайя потратил недели, чтобы изолировать и очистить его. И когда ему это удалось, его сердце пропустило удар.       Это был не просто код. Это был «почерк». Уникальная цифровая подпись, которую невозможно было подделать. Элегантная, сложная, почти органическая архитектура. Это был стиль Намикадзе Минато.       Джирайя откинулся на спинку кресла. Все встало на свои места. Учиха не просто убили Минато. Они забрали его работу. И сейчас, спустя все эти годы, кто-то — какой-то гений внутри их крепости — активно ковыряется в этом коде. Пытается его взломать. Запустить.       Они не просто убили его. Они хотели то, что он создал. Проект, который бесследно исчез сразу после его смерти. Вместе с его сыном.       Джирайя снова посмотрел на фотографию, которая висела над главным экраном, как напоминание. Минато и Кушина. Под ней — короткая строка, которую он видел каждый день:

ПОИСК: НАМИКАДЗЕ, НАРУТО. СТАТУС: НЕТ ДАННЫХ.

      Годами он вел свою тихую, безнадежную войну. Он прочесывал базы данных приютов, отчеты о неопознанных детях, архивы больниц. Мальчик исчез, словно его никогда и не было. Этот поиск был данью памяти, горем, которое он не мог отпустить. Холодное дело, покрытое десятилетней пылью.       Но теперь все изменилось.       Эхо кода Минато, доносящееся из сети Учиха, превратило холодное дело в активную угрозу. Это больше не было расследованием убийства. Это стало гонкой. Учиха не просто сидят на украденных данных. Они их расшифровывают. Они что-то ищут. И их недавний, внезапный интерес к Песчаным Пустошам — прямое тому доказательство. Они нашли в коде Минато какую-то зацепку. Информация.       Он уже принял решение. Пассивное наблюдение, его добровольное изгнание в этом цифровом склепе, закончилось. Пора было самому становиться тенью, следовать за ними, выяснить, что они ищут, и, если повезет, забрать это у них из-под носа. Он уже начал составлять список необходимого оборудования, мысленно проверяя запасы и прикидывая риски, когда один из его самых старых, самых защищенных серверов издал тихий, едва слышный сигнал. Звук был мягким, почти извиняющимся, но в оглушительной тишине подвала он прозвучал, как удар колокола.       Джирайя замер.       Этот сервер молчал больше десяти лет. Он был частью докатастрофной военной сети, которую они с Хирузеном-сенсеем когда-то использовали для связи со своей командой. После смерти Минато и распада их группы он стал цифровым надгробием. Реликвией, покрытой пылью и сожалениями.       И вот, спустя десять лет, кто-то постучал в дверь мавзолея.       Его первая мысль — ловушка. Мадара. Он как-то вычислил его и теперь пытается выманить. Дрожащими от смеси волнения и дурного предчувствия пальцами он начал процесс дешифровки. Ключи шифрования были сложными, основанными не на математике, а на общих воспоминаниях, на датах и именах, которые давно стерлись из всех официальных баз данных. Наконец, ядро сообщения было вскрыто.       Оно было коротким. Всего три слова. Но от них по спине Джирайи пробежал ледяной холод.       «Нужна помощь. Узумаки».       И подпись отправителя. Не имя. А уникальный цифровой идентификатор, который Джирайя не видел с тех пор, как мальчишка потерял глаз на том проклятом заводе. Идентификатор, который был привязан к его биометрии и который невозможно было подделать.       Хатаке Какаши.       Джирайя смотрел на эти слова на экране, и все его теории, все его догадки, вся его боль сложились в единую, ужасающую картину. Он думал, что Учиха просто ищут что-то, что оставил после себя Минато. Но Какаши, их верный пес, просит о помощи. Он не стал бы рисковать всем, используя этот канал, ради пустяка. Это был жест отчаяния. И он использует кодовое слово — фамилию матери пропавшего ребенка. Это не было просто совпадением. Это был крик о помощи. И подтверждение его самой страшной, самой иррациональной догадки.       Его миссия изменилась в одну секунду. Это больше не было расследованием убийства. Это больше не было гонкой за технологией. Это стало спасательной операцией.       Джирайя поднялся, опрокинув стул. Его логово больше не было убежищем. Оно снова становилось базой для операций. Он подошел к металлическому шкафу в углу и открыл его со скрипом. Внутри, на вешалках, висела не старая одежда, а пыльный боевой плащ и тактическая разгрузка. На полках лежало оборудование, которое он не трогал годами. Он взял в руки тяжелую импульсную винтовку, ощущая ее знакомую тяжесть. Проверил зарядные ячейки, сдул пыль с оптического прицела.       Столько лет он был призраком в сети. Лишь наблюдателем, тонущим в своем горе и чувстве вины.       Призрак получил зов от другого призрака. И он ответит на него. Охота началась.

***

      Кабинет Обито снова был безупречно чист. Осколки вчерашней ярости исчезли, словно их и не было, убранные безмолвными слугами, которые двигались по пентхаусу, как призраки. Единственным напоминанием о вспышке гнева был едва уловимый запах озона в отфильтрованном воздухе. Обито сидел за своим столом из черного обсидиана, спокойный и сосредоточенный, словно вчерашний взрыв был не проявлением слабости, а необходимым сбросом давления перед началом новой, сложной игры.       Перед ним на голографическом дисплее висела детализированная смета, полная цифр и графиков, которые переливались холодным синим светом. Напротив него сидел Какузу — казначей клана, человек, для которого мир состоял из дебета и кредита, а человеческие жизни были лишь статьей расходов. Его лицо, скрытое под маской, было неподвижным, но его аура источала глухое, сдержанное недовольство.       — Смета завышена, — ровным голосом произнес Обито, не глядя на него, его палец лениво скользил по сенсорной поверхности стола.       — Смета реалистична, — проскрипел в ответ Какузу, и в его голосе слышался шелест старых банкнот. — Пустоши — это не прогулка по парку. Один только транспорт повышенной проходимости с тройным электромагнитным экранированием стоит как небольшой истребитель. Системы жизнеобеспечения замкнутого цикла, фильтры для воздуха, радиационные скрубберы, боевые экзоскелеты, способные выдержать стеклянную бурю... И это не говоря об оплате проводникам-мертвогонцам. Они просят в три раза больше обычной ставки, и они ее получат, потому что никто другой туда не сунется. Эта экспедиция — финансовая черная дыра, Обито-сама. Риск потери активов слишком высок.       Обито лениво пролистнул отчет. Его взгляд был отсутствующим. Он слушал Какузу вполуха, его разум был занят другим. На боковом мониторе он просматривал записи с камер наблюдения. Одна из них показывала Итачи, который несколько часов назад покинул пентхаус. Он выглядел изможденным, но в его походке была новая, стальная твердость. Рядом с ним шел Шисуи, словно тень.       — …обеспечение группы из трех человек, плюс…       — Группа из пяти человек, — вдруг сказал Обито, прерывая финансовые выкладки Какузу.       Какузу замолчал, его скрытые под маской глаза сузились.       — Пять? Это увеличит расходы на жизнеобеспечение и боевое снаряжение еще на двадцать процентов.       — Я хочу, чтобы в этой группе были Итачи и Шисуи, — продолжил Обито, словно не слыша его, словно деньги были для него не более чем абстракцией.       Наступила тишина. Даже гудение серверов, казалось, стало тише. Какузу медленно поднял голову.       — Простите?       — Итачи — как главный аналитик. Шисуи — как его личный телохранитель, — повторил Обито, откидываясь на спинку кресла и складывая руки в замок. Он наконец посмотрел на Какузу, и его единственный глаз сверкнул в полумраке. — Что скажешь?       Какузу на мгновение замер, его мозг, привыкший оперировать цифрами и вероятностями, обрабатывал новую, нелогичную информацию.       — Я скажу, что это нерационально, — его голос был сухим, как пустынный ветер. — Это увеличивает риски до неприемлемого уровня. Шисуи эмоционально нестабилен после недавних событий, его лояльность может дать сбой в критической ситуации. Итачи — техник, а не полевой оперативник. Его физическая выносливость под вопросом. Отправлять в самое опасное место на планете двух подростков, связанных сложными эмоциональными узами, — значит вносить в уравнение ненужные переменные. Это плохая инвестиция. В случае провала мы потеряем не только оборудование, но и наш единственный ключ к коду.       Обито усмехнулся, и эта усмешка была острой, как осколок стекла.       — Ты мыслишь как бухгалтер, Какузу. А я — как стратег.       Он снова посмотрел на пустой экран, где только что было лицо Итачи.       — Этот фрагмент — не просто артефакт, который нужно подобрать и принести. Это часть сложнейшего, почти живого кода. Мне нужен на месте тот, кто сможет его идентифицировать, проанализировать и, если понадобится, взломать. Отправить туда обычных головорезов — все равно что послать обезьян чинить ядерный реактор. Итачи — единственный, кто видел этот код. Он — наш ключ. Его присутствие там — не риск, а необходимость.       Он сделал паузу, давая Какузу осмыслить сказанное.       — А Шисуи... Ты говоришь, он эмоционально нестабилен. И это прекрасно. Его единственная эмоция сейчас — это вина и отчаянное желание защитить Итачи. Он будет защищать его лучше любого наемника не из-за денег или страха, а потому что Итачи — его единственный смысл жизни. Это самая надежная мотивация из всех. Он станет живым щитом, который не дрогнет и не предаст. Он — гарантия сохранности нашего ключа.       Обито встал и подошел к панорамному окну. Внизу раскинулся город — его город. Он распластался под ним, как лоскутное одеяло из ржавчины, бетона и полузатопленных улиц. С высоты он видел крышу рынка, где металлические шатры дрожали под ветром; видел, как вспыхивали прожекторы в кварталах, где полиция появлялась только по слухам. Между домами ползли по своим маршрутам огни дронов, как насекомые на теле умирающего зверя. Он не слышал звуков — стекло отсекало всё: крики, музыку, плач. И потому жизнь внизу казалась нереальной, как видеопетля. Но он знал: там внизу — всё настоящее. Там грязь, страх, сделки. Там те, кто больше не верят в восход.       — Кроме того, — добавил он, — держать их вместе, вдали от дома, в условиях постоянного стресса... это отличная тренировка. Способ выковать из гениального мальчика идеальное оружие. Он уже доказал, что может убивать. Теперь я хочу посмотреть, сможет ли он выживать. Так что, Какузу, это не плохая инвестиция. Это — вложение в наше будущее. К тому же, я самостоятельно проверю физическое состояние Итачи перед операцией, можешь не волноваться.       Какузу молчал. Он не понимал сложных психологических игр Обито, его интереса к этим двум мальчишкам. Но он понимал логику. Использование эмоциональной привязанности как гарантии выполнения миссии... В этом была своя извращенная, но безупречная рациональность.       — Я пересчитаю смету, — наконец сказал он.       — Вот и хорошо, — кивнул Обито, не оборачиваясь. — Убедись, что у них будет лучшее снаряжение. Мои инвестиции должны быть хорошо защищены.

***

      Подпольный бар, который служил неофициальной зоной отдыха для элиты Обито, гудел от низкой басовой музыки, которая вибрировала в полу и, казалось, заставляла дрожать стаканы. Воздух был густым, он пах дымом, дешевым синтетическим алкоголем и пролитой кровью, въевшейся в темное дерево столов. В самом темном углу, за столиком, липким от пролитых напитков, собрались те, кого выбрали для сопровождения «аналитика» в Песчаные Пустоши.       Дейдара с отвращением ковырял в своем стакане, его лицо, обычно выражающее артистическое высокомерие, было недовольным.       — Песчаные Пустоши, хм, — протянул он, морща нос. — Какая безвкусица. Абсолютное отсутствие эстетики. Ничего, что можно было бы красиво взорвать. Только песок и радиация. Искусство требует зрителей, а не дозиметров, да. Это не миссия, а ссылка.       — Зато там можно вдоволь поорать, принося жертвы Джашину-саме, — ухмыльнулся Хидан, откидываясь на спинку стула и кладя ноги в тяжелых ботинках на стол. Его серебряные волосы блестели в тусклом свете неоновых ламп. — Никто не услышит. Идеальное место для ритуала. Может, принесу в жертву одного из этих мертвогонцев. Или тебя, Дейдара, если будешь слишком много ныть о своем «искусстве».       Рядом с ним, как всегда почти безмолвно, сидели близнецы Зецу. Один, со светлыми волосами и вечной, пустой улыбкой на лице, казался почти дружелюбным. Второй, с темными волосами и непроницаемым выражением, был его точной, но мрачной копией. Они редко говорили одновременно, их диалог был похож на эхо из двух разных миров.       — Это будет весело, — прошептал светловолосый, его глаза блестели. — Новые места, новые впечатления!       — Это будет пустая трата ресурсов, — тут же возразил его брат, не меняя выражения лица. — Риск не соответствует потенциальной выгоде.       Они все посмотрели на четвертого члена их импровизированной компании. Шисуи сидел чуть поодаль, молча чистя свой пистолет и не обращая на них внимания. Он разбирал и собирал его снова и снова, его пальцы двигались с механической точностью. Это успокаивало. Это позволяло не думать. Не думать об Итачи, о его бледном лице, о сухом кашле, который тот пытался скрыть. Не думать о том, что эта миссия — очередное звено в цепи, которая душит их обоих.       — А ты чего такой тихий, Учиха? — лениво протянул Хидан, поворачиваясь к нему. Его голос был полон ядовитой насмешки. — Не рад возможности сдохнуть за нашего великого лидера в какой-то дыре?       Шисуи не поднял головы, продолжая методично протирать ствол.       — Я просто делаю свою работу, Хидан. Советую тебе заняться тем же.       — О-о-о, он огрызается! — рассмеялся Дейдара. — А я думал, ты только и умеешь, что за своим младшим братиком-гением подтирать, хм. Говорят, он теперь любимчик Обито-самы.       — Итачи-кун ведь тоже едет, — вставил светловолосый Зецу со своей вечной улыбкой. — Обито-сама очень о нем заботится.       — Он заботится о своем активе, — поправил его темноволосый брат. — А старые, сломанные игрушки он обычно выбрасывает.       Хидан громко расхохотался, ударив кулаком по столу.       — Слышал, Учиха? Ты — сломанная игрушка. Может, это и есть план? Отправить вас двоих в Пустоши и посмотреть, кто вернется? Или не вернется никто. Обито-сама наконец-то решил избавиться от остатков старого клана, которые слишком много помнят.       В этот момент рука Шисуи, собиравшая пистолет, замерла. Он медленно поднял голову. Его глаза, обычно полные затаенной боли, сейчас были холодными и острыми, как осколки обсидиана. В них не было страха. Только ледяная, смертельная усталость.       — Если ты хочешь проверить, насколько я сломан, Хидан, — его голос был тихим, но в нем звенела сталь, и даже музыка, казалось, стала тише, — то можешь попробовать прямо сейчас. Но учти, в отличие от тебя, мне не нужно будет долго молиться своему богу, чтобы отправить тебя к нему на встречу.       В баре на мгновение повисла тишина. Ухмылка сползла с лица Хидана, его рука потянулась к трехлезвийной косе, стоящей у стола. Дейдара напрягся, его пальцы слегка зашевелились, готовые слепить взрывную глину.       — Тихо, идиоты, — раздался за их спиной ленивый, протяжный голос Кисаме, который подошел к их столику, возвышаясь над ними, как скала. — Обито-сама не платит вам за то, чтобы вы перегрызли друг другу глотки до начала миссии.       Он посмотрел на Шисуи, и в его глазах не было ни сочувствия, ни враждебности. Лишь холодное понимание.       — Брифинг через пять минут. Не опаздывать.       Кисаме ушел. Хидан зло сплюнул на пол.       — Еще увидим, Учиха, — прошипел он.       Шисуи ничего не ответил. Он закончил собирать пистолет, загнал обойму на место с сухим щелчком и встал из-за стола. Он знал, что в их жестоких словах была доля правды. Эта миссия была не просто опасной. Она была проверкой. И, возможно, последней. И если он ее провалит, то долг Итачи перед Обито станет вечным.