K.Y.U.B.I.

      Итачи стоял перед огромным столом из черного обсидиана, прямой и неподвижный, как статуя. На голографическом дисплее между ними висела карта Песчаных Пустошей с единственной красной точкой. Отчет был закончен. Тишина в кабинете была почти абсолютной, нарушаемая лишь тихим гудением систем жизнеобеспечения пентхауса и далеким, едва слышным воем ветра за бронированными стеклами.       Обито молча смотрел на карту. Его единственный настоящий глаз был прищурен, а красный имплант тускло светился, отражая красную точку на карте, словно капля крови на снегу. Рядом, у стены, застыл Белый Зецу, его вечно улыбающееся лицо казалось неуместным и чужеродным в этой напряженной атмосфере.       — Пустоши, — наконец произнес Обито, и его голос был обманчиво спокоен, почти бархатистым. — Он спрятал один из фрагментов в самой большой радиоактивной дыре на планете. Гениально. И предсказуемо. Всегда считал себя самым умным.       Он медленно поднялся со своего кресла, его высокая фигура отбрасывала длинную тень.       — Это все усложняет. Энергетические бури, стеклянные поля, полное отсутствие связи. Отправить туда команду — все равно что бросить ее в мясорубку. Это потребует ресурсов, которые привлекут внимание.       Внезапно его спокойствие треснуло. Он с силой ударил кулаком по столу. Поверхность из обсидиана выдержала, но голографическая карта замерцала и погасла с резким треском.       — Ненавижу пустыни! — взревел он, и его голос, усиленный акустикой помещения, эхом отразился от бронированных стен. Зецу слегка вздрогнул, его улыбка стала более натянутой. — Песок, радиация, помехи! Это территория для мертвогонцев и отбросов, а не для серьезной, выверенной операции!       Он схватил со стола дорогой кристаллический декантер и с силой швырнул его в стену. Толстое стекло разлетелось на тысячу осколков, которые дождем посыпались на полированный пол.       — Черт бы тебя побрал, Минато-сенсей! Даже после смерти ты продолжаешь создавать мне проблемы! Всегда строил из себя героя, а сам оставил после себя лишь хаос!       Итачи не шелохнулся. Он просто ждал, когда буря утихнет. Он уже научился распознавать эти вспышки ярости. Они были похожи на энергетические бури в тех самых Пустошах — внезапные, разрушительные, но недолгие. Это была ярость не столько от сложности задачи, сколько от личного оскорбления. От того, что призрак прошлого снова посмел его переиграть.       Обито тяжело задышал, его плечи вздымались и опускались. Он медленно повернулся к Итачи, его глаз горел холодным, сфокусированным огнем.       — Ты уверен в координатах? Малейшая ошибка там будет стоить нам всего.       — На девяносто семь процентов, — ровным голосом ответил Итачи. — Сигнал был искажен, но вектор стабилен. Погрешность — не более пяти квадратных километров.       Обито молчал несколько секунд, глядя на Итачи, а затем на Зецу. Его мозг уже работал с холодной, безжалостной скоростью, отбрасывая эмоции и выстраивая новую стратегию.       — Вон, — бросил он им обоим.       Когда дверь за ними закрылась, Обито остался один посреди своего разгромленного кабинета. Ярость уступила место холодному расчету. Да, Пустоши были адом. Официальные пути туда были закрыты десятилетия назад. Любая экспедиция, одобренная Советом, потребовала бы огромных затрат на специальное оборудование, транспорт с экранированием, системы жизнеобеспечения... Деньги, которые привлекли бы ненужное внимание. Каждый кредит, каждый запрос был бы зафиксирован.       Но кто сказал, что он пойдет официальным путем?       Он подошел к панорамному окну, глядя вниз на город, который лежал у его ног, словно сложная электронная плата. Его разум уже прокладывал маршрут. Были и другие пути. Старые, забытые, нелегальные тропы контрабандистов, которые его клан контролировал десятилетиями. Они использовались для переправки оружия, наркотиков, людей — всего, что не должно было попадать в официальные отчеты. Он никогда не интересовался этими маршрутами лично, считая их грязной, мелкой работой, уделом низших чинов. Но он знал, что они существуют. Знал, что где-то внизу, в тени этого сияющего города, есть люди, которые могут провести кого угодно куда угодно. За правильную цену.       На его губах появилась кривая усмешка. Это больше не было проблемой. Это стало интересной задачей. Идеальной для того, чтобы проверить его новые инструменты. Итачи и Шисуи.       Он активировал свой коммуникатор.       — Какузу. Мне нужна твоя смета. Экспедиция в Песчаные Пустоши. Полное оснащение для группы на две недели. Транспорт повышенной проходимости с тройным экранированием. Системы жизнеобеспечения замкнутого цикла. И оружие, способное работать в условиях повышенного электромагнитного фона. Используй наши «серые» счета, те, что не отслеживаются Советом. И свяжись с нашими проводниками в секторе Гамма. Скажи им, что у нас будет для них работа. Очень хорошо оплачиваемая работа. Мне нужны лучшие. Те, кто уже возвращался из Пустошей живым.

***

      Клиника «Идзанаги» была самым эксклюзивным и самым охраняемым местом в Верхнем городе. Она не была похожа на госпиталь. Скорее, на храм или мавзолей, высеченный из белого нано-мрамора и черного, поглощающего свет стекла. Здесь не лечили болезни. Здесь покупали время. За огромные, немыслимые деньги самые влиятельные люди города продлевали свое существование, заменяя отказавшие органы на хром и пластик, или, как в самом дорогом крыле, оцифровывая свое угасающее сознание, превращаясь в призраков, запертых в ледяных серверах.       Обито проходил по стерильным, гулким коридорам, и его тяжелые ботинки были единственным звуком в этой обители тишины. Его здесь знали. Никто не останавливал его, не задавал вопросов. Медицинские дроны бесшумно проплывали мимо, а редкий персонал в белоснежной униформе опускал глаза, когда он проходил. Он был тенью, которой позволено входить в святая святых, потому что его клан, по сути, и владел этим местом.       Палата Мадары находилась в самом защищенном секторе. Дверь открылась беззвучно, распознав его биометрические данные. Внутри было холодно. Воздух был отфильтрован до полной стерильности, лишен запахов, лишен жизни. В центре комнаты, на высокотехнологичной медицинской платформе, лежало тело. Старое, иссохшее, опутанное не проводами, а тонкими, как паутина, нейро-кабелями, которые уходили в стены, подключаясь к центральному серверу клиники. Это было тело Учихи Мадары. Оно все еще дышало — ровно, механически, в такт работе аппаратов. Но оно было лишь оболочкой. Пустым, бесполезным сосудом.       На огромном черном мониторе у изголовья кровати медленно пульсировала сложная, многоуровневая диаграмма — визуализация цифрового сознания. Она была похожа на угасающую звезду. Большинство ее секторов уже были темными, неактивными, помеченными красными маркерами системных ошибок. Лишь в самом центре еще теплился слабый, мерцающий свет — ядро личности, которое боролось за существование.       Обито подошел и встал у кровати, глядя на неподвижное тело своего создателя. Он не чувствовал ни жалости, ни уважения. Лишь глухое, сдержанное раздражение. Этот живой труп, этот призрак в машине, все еще держал его на поводке.       — Я нашел след, — сказал Обито в тишину. Его голос был ровным, деловым, как на отчете. — Один из фрагментов проекта Минато. В Песчаных Пустошах.       Он ждал. Прошло несколько секунд, прежде чем на мониторе появилась строка текста. Буквы пропечатывались медленно, с задержками, некоторые символы были повреждены, заменяясь системными ошибками.

…Х…О…Р…О…Ш…[error]…О…

      — Экспедиция готовится, — продолжил Обито, игнорируя сбой. — Я включу в нее Итачи. Сына Фугаку. Он — смог взломать шифр Минато.       Снова пауза. Свет на диаграмме на мгновение вспыхнул ярче, а затем снова потускнел, словно от перенапряжения. Система изо всех сил пыталась обработать информацию.

…О…П…А…С…Н…О… Г…Е…Н…И…И… Н…Е…П…Р…Е…Д…С…К…А…З…У…Е…М…Ы…

      Обито усмехнулся. Даже будучи угасающим файлом, Мадара оставался параноиком.       — Он под контролем. Его брат и тот щенок Шисуи — надежный поводок. Он сделает то, что я скажу. Он — инструмент. Не более.       Он смотрел на тело в кровати, но видел не его. Он видел свою тюрьму. Он был правителем клана, его боялись все, от Верхнего города до самых грязных трущоб Нижнего. Но он не был свободен. Его власть была условной, одолженной. Легенда о Мадаре все еще была щитом, которым он прикрывался, и клеткой, из которой он не мог вырваться. А нейронная сигнатура этого умирающего сознания была ключом ко всей их империи. Если этот огонек на экране погаснет, вся система рухнет. Счета будут заморожены, сеть — заблокирована, оружие — деактивировано. «Протокол Мертвеца». Последняя, гениальная шутка старого тирана. Мадара не доверял никому, даже своему самому успешному творению.       Обито знал, как это работает. Он сам изучал эту систему, пытаясь найти в ней лазейку, и каждый раз натыкался на безупречную, параноидальную архитектуру. «Протокол Мертвеца» был вшит в самое ядро их империи, как цифровой вирус, ожидающий смерти своего хозяина.       Если цифровой сигнал Мадары прервется хотя бы на тридцать секунд, система воспримет это как враждебное поглощение и запустит протокол тотального самоуничтожения. Финансы: все основные счета клана, привязанные к биометрическим данным Мадары, не просто заморозятся. Они активируют скрипт, который переведет триллионы кредитов на тысячи анонимных, разбросанных по всему миру счетов, после чего самоуничтожатся, не оставив следов. Империя Учиха станет нищей за полминуты. Сеть: их внутренняя, изолированная нейросеть, к которой подключен каждый оперативник, не просто отключится. Она пошлет по всем каналам мощнейший ЭМИ-импульс, который сожжет импланты большинства рядовых членов, превратив их в беспомощных калек. Элита, вроде Какаши, возможно, выживет, но их связь и контроль будут потеряны навсегда. Оружие: все их секретные арсеналы, автоматические турели, флотилии дронов — все это превратится в бесполезный хлам. И самое страшное — компромат. Последний приказ Мадары сольет в глобальную сеть все их грязные секреты: записи убийств, шантаж членов Совета, финансовые махинации.       Это будет не просто падение клана. Это будет его полное, показательное стирание с лица земли.

      …В…Р…Е…М…Я…

      — появилось на экране новое, искаженное слово.       — Я знаю, — тихо сказал Обито. — Я знаю, что его мало.       Он смотрел на угасающую диаграмму. Этот цифровой призрак мог исчезнуть в любой момент, унеся с собой ключи от королевства. Именно поэтому он так отчаянно искал K.Y.U.B.I. Это был не просто проект Минато. Это был его единственный шанс. Альтернативный «мастер-ключ», который позволил бы ему переписать систему, обойти защиту Мадары и наконец-то стать полноправным хозяином своей судьбы.       Он хотел не просто власти. Он хотел свободы. Свободы от своего прошлого, от своего создателя, от этого изувеченного тела, которое было одновременно и его силой, и его вечным напоминанием о предательстве. Он хотел переписать не только систему клана. Он хотел переписать себя.       — Я найду его, — сказал он, обращаясь не столько к Мадаре, сколько к самому себе. Его голос стал тверже. — Я соберу все части. И тогда, старик, ты наконец-то сможешь отдохнуть. По-настоящему.       Обито вышел из палаты Мадары, и дверь бесшумно закрылась за его спиной, отрезая его от тихого писка машин, поддерживающих жизнь в угасающем цифровом призраке. Он шел по стерильным, гулким коридорам клиники «Идзанаги», и звук его тяжелых ботинок был единственным нарушением этой мертвой тишины.       Он остановился у панорамного окна, выходящего на сияющий, залитый огнями Верхний город. В темном стекле он увидел свое отражение: высокая фигура, наполовину скрытая тенью, и единственный красный имплант, горящий, как неугасимый уголек. Он смотрел на свое отражение, но видел не себя. Он видел идеально сконструированную клетку из плоти и металла.       Визит к Мадаре всегда оставлял после себя горький привкус. Он видел угасающую диаграмму на мониторе, поврежденные строки кода, которыми старик пытался отдавать приказы. И в то же время он чувствовал невидимые цепи «Протокола Мертвеца», которые все еще крепко держали его. Он был правителем империи, построенной на руинах, но его создатель, даже будучи призраком в машине, все еще держал руку на рубильнике.       K.Y.U.B.I. Это был его единственный выход. Не просто оружие. Не просто ключ к власти. Это был шанс переписать саму основу его тюрьмы. Шанс на настоящую свободу. Он был не просто регентом. Он был наследником, который устал ждать, пока умрет старый король.       И он был готов на все, чтобы ускорить этот процесс.       Он отвернулся от окна и продолжил свой путь. Бип... бип... бип... Тихий, ритмичный писк аппаратов из палаты Мадары все еще отдавался у него в ушах, смешиваясь с ритмом его собственных шагов.       Этот звук. Он ненавидел этот звук.       Он вернул его туда. В другую белую, стерильную комнату. В то время, когда он был не тюремщиком, а всего лишь сломанной куклой, которую собирали заново. Воспоминание, которое он годами держал под замком, начало просачиваться сквозь трещины в его броне, вызванное этим ненавистным, монотонным ритмом...       …Первым был звук.       Не крик сирены, не грохот рушащегося металла. А тихий, ровный, безразличный писк. Бип... бип... бип... Ритм жизни, отмеряемый машиной. Он ввинчивался прямо в мозг, вытесняя обрывки воспоминаний — рев огня, лицо Какаши за стеклом, ослепляющую вспышку…       Затем пришла боль. Не острая, как от огня или удара, а тупая, глубинная, фантомная. Она исходила оттуда, где должна была быть его правая рука, его правая нога, его правый бок. Она исходила из пустоты, из отсутствия. Словно часть его души была ампутирована вместе с телом, и теперь это место невыносимо зудело, горело призрачным огнем, который невозможно было потушить.       Он попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, как свинцовые плиты. Когда ему это наконец удалось, он увидел лишь белый, стерильный потолок, на котором не было ни единой трещинки. Воздух был холодным и пах не госпиталем, а скорее лабораторией — озоном, антисептиками и смазочным маслом. Слишком чисто. Слишком мертво.       — Ка... ка... ши... — звук, сорвавшийся с его пересохших губ, был больше похож на хрип. Имя друга, ставшее проклятием.       Он попытался пошевелить правой рукой, чтобы коснуться горла. Но рука не ответила. Он не почувствовал ни напряжения мышц, ни движения. Лишь тихий, едва слышный гул сервопривода где-то справа от него. Он опустил взгляд.       И его мир раскололся во второй раз.       Там, где должна была быть его рука, он увидел сияющий белый полимер и темный, матовый металл. Идеально подогнанные пластины, соединенные сервоприводами, уходили под белую простыню. Он с ужасом перевел взгляд ниже. То же самое. Его правая нога была заменена на сложный, чужеродный механизм. Он был... неполным. Его разрезали и собрали заново, заполнив пустоты холодным, бездушным металлом.       Он почувствовал, как холод искусственных конечностей проникает в живую, теплую плоть его левой стороны. Он был химерой. Уродливым гибридом человека и машины, собранным из обломков. Паника, липкая и удушающая, начала подступать к горлу. Он попытался закричать, но из горла                         вырвался лишь сдавленный хрип.       — Он не вернется за тобой.       Голос был тихим, глубоким и спокойным, как дно океана. Он раздался из тени в углу комнаты. Из темноты бесшумно выехало высокотехнологичное кресло-коляска на магнитной подушке. В нем сидел старик с длинными темными волосами, его изрезанное морщинами лицо было неподвижным, но глаза, которые видели слишком много, были живыми и острыми. Глаза, в которых не было ни капли жалости.       Мадара.       — Какаши оставил тебя, — продолжил Мадара, его голос не содержал ни упрека, ни злости, лишь констатацию факта. — Он выбрал миссию. Он забрал контейнер и активировал аварийный шлюз. Он взвесил твою жизнь и кусок металла на весах и сделал свой выбор. Он поступил как хороший солдат. Но не как друг.       Каждое слово было гвоздем, который Мадара методично вбивал в сердце Обито. Он не кричал, не обвинял. Он просто говорил правду. И от этого было еще больнее.       — Ты бы умер там, под обломками, — Мадара подвел свое кресло ближе к кровати. — Сгорел бы заживо. Но я вытащил тебя. Я спас то, что от тебя осталось.       Он протянул свою теплую, живую руку и положил ее на холодное металлическое плечо Обито. Контраст был чудовищным.              — Боль — это дар, Обито. Она очищает. Очищает от слабости. От привязанностей. От глупой веры в дружбу и честь. Ты чувствовал боль, когда он оставил тебя. Запомни ее. Вкуси ее. Пусть она станет частью тебя. Она — твой лучший учитель.       Обито молчал, глядя на свое новое, чужое тело. Он был раздавлен. Предан. Изувечен. Он был мусором, который подобрали и переработали.       — Я не просто спас тебя, — продолжил Мадара, и в его голосе появились почти отеческие нотки, от которых по коже пробежал мороз. — Я сделал тебя лучше. Сильнее. Быстрее. То, что ты потерял, было слабой, уязвимой плотью, которая горит и ломается. То, что ты получил, — это совершенство. Оружие.       Обито медленно, с огромным усилием, поднял свою новую правую руку. Пальцы из белого полимера сжались в кулак. Движение было мгновенным, без малейшего усилия. Он почувствовал мощь сервоприводов, скрытых под гладкой поверхностью. Он мог бы пробить этой рукой стену.       — Какаши выбрал контейнер, — сказал Мадара, отъезжая обратно в тень. — Он выбрал вещь. А я выбрал тебя. Я вложил в тебя целое состояние, Обито. Я инвестировал в твое будущее. Подумай об этом.       Обито посмотрел на свою металлическую руку. В ее отполированной поверхности он увидел искаженное отражение своего лица. Слева — его собственный, человеческий глаз, полный боли и растерянности. А справа — пустая глазница, в которой уже был установлен новый, имплант, пока еще неактивный.       Он был расколот. Старый, наивный Обито, который верил в дружбу, умер на том заводе. И сейчас, в этой стерильной, белой комнате, под спокойным взглядом Мадары, рождался кто-то другой.       Он опустил руку. Писк монитора за его спиной стал ровнее, сильнее. Его жизненные показатели стабилизировались. Шок проходил, уступая место ледяной, выжженной пустоте.       — Что... мне делать? — прохрипел он. Это был не вопрос. Это была капитуляция.       Мадара улыбнулся в тени.       — Учиться. Тренироваться. И ждать.       Обито резко моргнул, возвращаясь из прошлого в холодную реальность стерильного коридора клиники. Воспоминание исчезло, но оставленная им ярость была идеальным топливом, и он, не оглядываясь, продолжил свой путь.