K.Y.U.B.I.

      Голубоватый свет от неоновых панелей мигал на потолке с унылой, предсказуемой периодичностью, отбрасывая дрожащие блики на поцарапанные парты. За окном, сквозь армированное стекло, покрытое защитной пленкой от кислотных дождей, гудели летающие дроны — уличный патруль возвращался на базу, их прожекторы на мгновение выхватывали из серой мглы мокрые крыши соседних зданий. Воздух был спертым, пах озоном от старых, гудящих систем вентиляции, пылью и мокрой одеждой учеников.       В классе было тихо — та особенная тишина, которая бывает перед бурей или перед уроком истории Ируки-сенсея. Даже Узумаки Наруто сидел молча, но его пальцы тихонько постукивали по столу, выбивая сложный, рваный ритм. Под партой он пытался вслепую перепрошить чип от старого тостера, надеясь превратить его в глушилку для дронов.       Ирука-сенсей стоял перед классом, его лицо, пересеченное шрамом, было серьезным, но в глазах теплился огонек энтузиазма, который он отчаянно пытался зажечь в своих учениках. На доске за его спиной медленно вращался сине-зеленый шар — яркий, цветной, живой, с отмеченными регионами, покрытыми зелеными лесами и синими океанами. Идеальный, целый, мирный. Голограмма из архивов Старого мира, драгоценная реликвия.       — Кто может сказать мне, что это? — спросил он.       — Старый мир, сенсей, — лениво протянул Киба, развалившись за партой и почесывая за ухом маленького кибер-пса Акамару, который тихо спал у него на коленях.       — Верно. Мир до Катастрофы, — кивнул Ирука. Он увеличил изображение. — Мир, где погода была предсказуемой. Где можно было пересечь океан и не исчезнуть в магнитной буре. Где люди смотрели на небо без страха, а не прятались от него за свинцовыми крышами.       Он обвел учеников своим серьезном взглядом, в котором, однако, теплился огонек. Он действительно верил, что знание прошлого может изменить их будущее.       — Поэтому сегодня мы поговорим о Катастрофе. О том, что раскололо мир. И почему наш воздух фильтруется через три уровня очистки, а вода в Нижнем городе имеет привкус металла.       Ирука нажал на кнопку на пульте управления и голография с резким треском статических помех сменилась темной, выгоревшей версией. Пульсирующие красным пустоши бывшей Страны Ветра, затопленные и испещренные магнитными аномалиями районы Молнии, ледяные купола на севере Воды.       — Кто-нибудь помнит точную дату?       — Двенадцатое марта, две тысячи сто семнадцатого года, — отчеканил Саске. Его голос был ровным, как всегда. Слишком спокойным для подростка, обсуждающего конец света.       — Верно, Саске. Тогда наш мир треснул. Не физически, — Ирука подошёл к армированному стеклу и постучал по нему костяшками пальцев, звук получился глухим и мертвым, — но энергетически.       Он снова повернулся к экрану. Там появилось изображение странной, беззвучной вспышки на орбите Земли. Кадр был зернистым, искаженным, будто снят на старую камеру, которая сама едва пережила то, что снимала.       — Никто до сих пор не знает, что именно произошло. Но факт остается фактом, в ходе масштабных экспериментов по извлечению энергии из нестабильного околоземного энергетического пояса произошло внезапное изменение его конфигурации. Магнитосфера и ионосфера дестабилизировались. Волна чистой, неконтролируемой энергии сошла на планету, пробежала по ней, как электрический разряд по телу. И всё пошло под откос.       Сакура, до этого записывающего каждое слово сенсея, подняла руку.       — Сенсей, а это правда, что тогда взорвались все старые электростанции?       Рядом с ней сидел Саске. Он не записывал, но и не отвлекался. Он смотрел на голограмму Земли с холодным, отстраненным интересом, как хирург смотрит на пациента с редкой, но уже досконально изученной болезнью. Эта история была его историей. Историей о том, как старый, слабый мир умер, чтобы дать дорогу новому — миру, в котором его клан стал теневым правительством.       — Почти все. Всё, что работало на гравитонной синхронизации. А значит — половина инфраструктуры Старого мира. Представьте себе: в один миг города погасли. Спутники, наша глобальная сеть, посыпались с неба огненным дождем. Начались климатические сдвиги. Электрические бури, кислотные дожди, сезонная жара по пятьдесят градусов, от которой плавился асфальт. А некоторые страны... просто исчезли с карт.       Наруто шумно выдохнул, забыв про свой чип. Он слышал об этом байки на улицах, но никогда не думал, что все было так серьезно.       — А Страна Ветра? Говорят, там песок горит.       Ирука кивнул, его лицо стало мрачнее.       — Была первой. Хрупкая экосистема пустыни не выдержала энергетического удара. Песок во многих местах сплавился в поля черного, острого, как бритва, стекла. А стекло — в глубокие разломы, из которых до сих пор сочатся нестабильные эманации. Там теперь Пустоши и официально, — Ирука-сенсей выделил «официально», подразумевая, что законов там нет, — больше не живут люди. Только наемники и сталкеры, которые ищут артефакты Старого мира. Их называют мертвогонцами, потому что большинство из них не возвращается.       Его палец переместился на восток, на архипелаг островов.       — Страна Воды столкнулась с подъемом уровня океана. Ее прибрежные города ушли под воду, а в новых морях бушуют постоянные магнитные бури, из-за которых корабли и сегодня просто... исчезают. Иногда моряки видят их — «Призрачные флотилии», дрейфующие в тумане без экипажей.       Он указал на север.       — Страна Земли ушла вглубь. Спасаясь от радиации и непредсказуемой погоды, они построили огромные подземные города. Говорят, они не видели настоящего солнца уже сто лет, а их дети боятся открытых пространств.       Затем он обвел территорию, где находился их собственный мегаполис.       — А мы, Страна Огня, оказались в центре зон высокой турбулентности. Наши предки построили этот город, как крепость, чтобы защититься от нестабильного мира. Один город — целая страна, выжившие работали, как одна команда, чтобы сегодня мы были в безопасности.       Или для того, подумал с досадой Ирука-сенсей, чтобы разделить нас, кто может позволить себе защиту и чистый воздух Верхнего города, и тех, кто выживает в тени внизу, под кислотными дождями и внезапными «электро-штормами».       Он выключил экран. Класс снова погрузился в слабое, голубоватое освещение от потолочных панелей.       — А кто виноват? — спросил вдруг Саске. Его глаза прищурились, в них блеснул холодный, недетский интерес. Это был не вопрос ученика. Это был вопрос прокурора.       Ирука мгновение помолчал, обводя класс тяжелым взглядом.       — Мы. Люди. Мы всегда думаем, что всё под контролем… пока не становится слишком поздно.       Прозвенел звонок, резкий и оглушительный. Ученики начали шумно собирать вещи, радуясь концу урока и не слушая Ируку-сенсея, который прокричал домашнее задание. Наруто уже спорил с Кибой о том, кто быстрее добежит до столовой. Сакура аккуратно складывала свой планшет в сумку, ее лицо было задумчивым.       Только Саске продолжал сидеть неподвижно, глядя на пустую доску. Он думал не о прошлом. Он думал о настоящем. Ирука-сенсей видел в Катастрофе ошибку. Саске видел в ней очищение. Огонь, который сжег старый, слабый мир, построенный на иллюзиях и морали. Он думал о том, что в мире, рожденном из хаоса, выживает не тот, кто прав, а тот, у кого достаточно силы, чтобы устанавливать свои правила.       И его семья была в этом лучшей.

***

      Времена года в Нижнем городе сменяли друг друга незаметно, лишь меняя оттенки серого неба и плотность кислотного смога. Для Итачи эти месяцы слились в один бесконечный, серый день, проведенный в холодной, стерильной тишине пентхауса Обито. Он стал цифровым археологом, копающимся в руинах разума мертвого гения. Данные Намикадзе Минато были его вселенной — хаотичной, гениальной и полной призраков. Он научился видеть мир глазами другого человека, и этот мир был полон надежд, которые превратились в пепел.       Он научился жить на стимуляторах и коротких, тревожных снах прямо у терминала, просыпаясь от кошмаров, в которых зеленые строки кода сплетались с лицами трех мертвецов со склада. Он видел Саске и Шисуи лишь урывками, поздно ночью или на рассвете. Они почти не разговаривали. Пропасть, разверзшаяся между ними на том складе, стала слишком широкой, чтобы ее можно было перекричать. Иногда утром, возвращаясь домой, он находил на кухонном столе оставленную для него тарелку с едой, уже остывшую. Шисуи. Молчаливый жест заботы, который ощущался, как упрек. Итачи так ни разу и не притронулся к этой еде.       Шисуи, в свою очередь, молча взял на себя всю заботу о Саске, его гиперопека стала почти удушающей, словно он пытался построить вокруг младшего Учихи крепость, в которую не мог проникнуть даже Итачи. Он смотрел на Итачи с молчаливым укором и безграничной виной, и этот взгляд был тяжелее любых слов. А Итачи... Итачи просто работал. Это был его способ выжить. Его способ не думать о крови на своих руках, о тяжести пистолета, о пустоте в глазах человека, которого он убил.       Он искал иголку в цифровом стоге сена. Восемь иголок. Он запускал симуляции, писал поисковые алгоритмы, которые прочесывали архивы старой, докатастрофной сети в поисках аномалий, похожих на энергетический отпечаток фрагмента, который хранился у Обито. Это была безнадежная работа. Минато спрятал свои творения слишком хорошо, разбросав их по руинам разрушенного мира. Несколько раз Итачи шел по ложному следу, тратя недели на анализ данных, которые в итоге оказывались лишь остаточным эхом от падения спутников или сбоя старой электростанции. Обито становился все более нетерпеливым.       Как-то раз, просматривая логи давно списанного военного спутника-шпиона, который упал два десятилетия назад, Итачи заметил кое-что. Короткий, едва различимый всплеск энергии, зафиксированный над бывшей территорией Страны Ветра. Всплеск был датирован десятью годами ранее. Сам по себе он ничего не значил — цифровой шум в океане мертвого эфира. Но его сигнатура... она была до боли знакомой. Она вибрировала на той же частоте, что и k_protocol.dat.       Дрожащими от волнения и усталости пальцами Итачи запустил программу спектрального анализа. Он изолировал аномалию от фонового шума и наложил ее сигнатуру на сигнатуру протокола, хранящегося у Обито. Процент за процентом, программа сравнивала два графика. Сердце Итачи забилось в такт пульсирующему на экране индикатору. Совпадение. Не стопроцентное, искаженное временем, расстоянием и атмосферными помехами, но безошибочное. Это был тот же «почерк», тот же уникальный энергетический отпечаток.       Это был один из них. Один из фрагментов.       Он отследил траекторию затухания сигнала. Десять лет назад кто-то — или что-то — активировал фрагмент. Возможно, случайно. Сигнал был слабым, он быстро затух, но его вектор указывал на конкретный сектор.       На голографической карте перед Итачи вспыхнула красная точка. Она пульсировала в самом сердце выжженной, испещренной разломами территории, которую на картах обозначали просто — «Песчаные Пустоши». Место, куда ходили только мертвогонцы. Итачи вспомнил доклады, которые читал в архивах клана: истории о стеклянных бурях, когда ветер поднимал в воздух миллиарды микроскопических осколков обсидиана, срезающих плоть с костей; о «призрачных огнях» — блуждающих энергетических аномалиях, которые сжигали любую электронику и сводили с ума людей. Место, где, по слухам, песок плавился от остаточной энергии, а небо разрывали сухие грозы.       Итачи откинулся на спинку кресла, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не связанный с температурой в помещении. Он нашел. Он нашел первую зацепку.       Он закрыл глаза, но перед его мысленным взором стояла не карта с пульсирующей точкой. Он видел разбитое лицо Шисуи, испуганные, но понимающие глаза Саске и три безжизненных тела на бетонном полу. Эта находка не была победой. Это был билет в новый круг ада. После того, как Обито найдет второй фрагмент — он вернется к нему за третьим. Потом за четвертым.       Обито отправит их в Пустоши. Наверняка, вместе с Шисуи, а Саске — заложником, оставшимся в городе. Цена одного фрагмента может оказаться выше, чем цена трех жизней на складе.       И это никогда не закончится.       Эта мысль была невыносимой. Это чувство тотальной, абсолютной безысходности... оно было ему знакомо. Этот холод, расползающийся по венам, когда ты понимаешь, что мир, который ты знал, рухнул, и ты ничего не можешь с этим поделать. Он чувствовал это не впервые.              Все началось не на складе. Не в квартире Рин. Не в тот день, когда он впервые сел за этот проклятый терминал.       Все началось гораздо раньше. В серое, обычное утро, когда он был еще просто мальчиком, а не убийцей и не должником. Все началось со стука в дверь.       Это было утро после очередной «работы» Шисуи, и воздух в их маленькой квартире был пропитан напряжением. Итачи сидел за кухонным столом, пытаясь помочь пятилетнему Саске с простенькой головоломкой на старом планшете, но все его внимание было приковано к старшему брату.       Шисуи стоял у раковины и тер руки так, словно пытался содрать с них кожу. Он вернулся час назад, молчаливый, бледный, и от него все еще пахло озоном и горелой проводкой. Он не смотрел в глаза ни Итачи, ни Саске. Итачи списал это на очередную тяжелую ночь. В их мире не бывало легких.       Внезапный, резкий, требовательный стук в дверь прогремел, как выстрел.       Итачи вздрогнул. Саске испуганно пискнул. Но Шисуи... Реакция Шисуи была странной. Он замер, и Итачи увидел, как все тепло схлынуло с его лица, оставив после себя лишь серую, восковую маску ужаса. Это был не просто испуг. Это был животный, первобытный страх. Итачи не понимал его. Он боится, что пришли за ним? Что-то случилось на задании?       — Уведи Саске, — голос Шисуи был хриплым, едва слышным шепотом.       Итачи, не задавая вопросов, мягко поднял младшего брата.       — Пойдем, Саске, посмотрим в окно.       Он увел его в спальню, отвлекая, заставляя смотреть на пролетающие мимо патрульные дроны, в то время как все его внимание было приковано к тому, что происходило в коридоре. Он слышал, как Шисуи тихо спросил: «Кто?», и глухой, безразличный ответ: «Миротворцы. Откройте».       Когда Итачи усадил Саске за планшетом со сказкой и вернулся на кухню, он увидел их. Двое в серых, потертых бронежилетах с эмблемой городского миротворческого корпуса. Их лица были усталыми и безразличными.       Один из них держал в руках планшет.       — Учиха Итачи? — спросил он, даже не глядя на него.       — Я, — тихо ответил Итачи.       — Идентификация подтверждена, — безэмоционально произнес миротворец. — Мы здесь, чтобы уведомить вас о смерти ваших опекунов, Учиха Фугаку и Учиха Микото.       Мир Итачи рухнул. Слова были простыми, бюрократическими, но они обрушились на него, как бетонная плита. Он инстинктивно посмотрел на Шисуи, ища поддержки, и увидел, как тот медленно, почти незаметно, качнул головой. Молчи. Не спорь. Итачи не понял этого жеста, но подчинился.       — Официальная версия — убийство-самоубийство, — продолжил миротворец, сверяя данные. — Ваш отец застрелил вашу мать, а затем себя. Дело закрыто. Соболезнуем вашей утрате.       Это была ложь. Отвратительная, чудовищная ложь. Итачи знал своего отца. Но он видел лицо Шисуи — искаженное болью, но в то же время умоляющее — и понял, что сейчас не время для вопросов.       — Что с нами будет? — спросил Итачи, и его собственный голос показался ему чужим. Миротворец снова посмотрел в планшет.       — Старший кузен, Учиха Шисуи, семнадцать лет. Совершеннолетний. Он может взять над вами опеку. Подпишите здесь, что уведомлены. И здесь, что берете на себя полную ответственность.       Шисуи протянул руку за стилусом, и Итачи увидел, как она дрожит. Не просто дрожит — ее трясло так, словно он не мог контролировать собственные мышцы. Итачи списал это на шок. На горе. Он видел, как тяжело Шисуи далась эта подпись.       Миротворцы развернулись и ушли. Дверь за ними закрылась.       — А где мама и папа? — спросил Саске, который снова появился в коридоре.       Итачи не мог ответить. Он не мог дышать. Он просто смотрел на Шисуи, который медленно повернулся к нему.       Шисуи опустился на колени перед Саске и обнял его с такой силой, будто боялся, что если отпустит, то рассыплется в прах.       — Они уехали, — сказал он глухо, и его голос дрогнул. — Очень далеко. Надолго.       Потом он посмотрел на Итачи поверх головы Саске. Во взгляде его была такая сокрушительная, всепоглощающая боль, какой Итачи никогда не видел. Это было не просто горе. Это было отчаяние.       — Теперь я о вас позабочусь. Слышишь, Итачи? Я о вас позабочусь.       Итачи кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он видел, как его старший брат, его герой, раздавлен горем.       Он не знал, что на самом деле видел человека, раздавленного виной. Итачи моргнул, и призрак его старой кухни растворился в холодном, отфильтрованном воздухе пентхауса. Воспоминание отступило, оставив после себя лишь горький привкус пепла на языке. Он заставил себя выпрямиться, сбросить с плеч тяжесть прошлого и вернуться в настоящее. Мальчик, который в то утро потерял все, был давно мертв.