K.Y.U.B.I.

      Дни превратились в один длинный, напряжённый выдох. Итачи ухаживал за Шисуи с методичной точностью, и молчание между ними было тяжелее любого крика — густое, удушающее, как смог Нижнего города.       На третий день, когда лихорадка окончательно спала, оставив после себя лишь слабость и холодный пот, Шисуи, опираясь на локти, сел на диване.       — Итачи, — голос его был хриплым, надломленным. — Мы должны поговорить.       Итачи, который в это время протирал стол тряпкой, замер. Он не обернулся. Каждый его жест был выверен до автоматизма — как будто только точность движений могла удержать под кожей рвущийся наружу хаос.       — Тебе нужно отдыхать.       — Не уходи от ответа! — Шисуи резко поднял голос, срываясь. — Я не идиот. Где ты достал лекарства? Это не те, что продают на углу. Я знаю их состав. Это антибиотики военного образца. Их можно достать только в госпитале. Или... у него.       Итачи медленно повернулся. Лицо его оставалось спокойным, почти каменным. Но глаза... Глаза были старыми. Такими не должны быть глаза подростка. — Это не важно, — тихо сказал он. — Главное, ты жив.       — Это важно! — Шисуи ударил кулаком по дивану. Боль в боку пронзила тело, он скривился и вцепился пальцами в ткань футболки. — Скажи мне, что ты сделал. Кому ты теперь должен? Только скажи, что ты не ходил к нему!       Его голос дрожал от эмоции, которую Итачи не мог понять до конца. Но Шисуи помнил. Он помнил слишком много примеров. Он помнил того наемника, который проиграл огромную сумму на подпольных боях. Обито «помог» ему, а через месяц наемник вернулся — с пустыми глазами, двигаясь, как марионетка, и выполняя самые грязные приказы без единого слова. Он помнил корпоративного шпиона, который пытался продать секреты Учиха. Обито не убил его. Он стер ему память, превратив в безмозглого уборщика в одном из своих клубов. Он помнил даже одного из конкурирующей банды, который перешел дорогу Обито. Его не убили. Его «перепрошили», и теперь он был одним из самых верных и молчаливых телохранителей Обито. Но все это были лишь мелкие, разрозненные случаи. Был и главный, самый страшный пример. Пример, о котором все знали, но о котором никто не смел говорить вслух. Хатаке Какаши. Легендарный Волк, правая рука Обито, его самое совершенное оружие. И его самый старый должник. Все в их кругу знали историю о том, как Учиха «спасли» его, и сам Мадара даровал прототип нового поколения имплантов. И все видели, во что превратился Какаши — в холодную, безэмоциональную тень, навсегда прикованную к своему хозяину невидимыми цепями.       Обито не просто забирал долги деньгами. Он забирал то, что делало человека человеком: его волю, его память, его личность, оставляя после себя лишь послушную оболочку. И мысль о том, что Итачи мог попасть в такую же ловушку, была для Шисуи страшнее собственной смерти.       — Никому. Я просто нашёл способ.       Ложь. Тонкая, хрупкая, как стекло. И в груди Шисуи что-то треснуло. Он смотрел на Итачи  — свою надежду, мальчика, которого так отчаянно пытался уберечь от грязи этого мира — и видел, как тот строит вокруг себя стены. И знал: виноват в этом он. Уже было поздно пытаться защитить его. Теперь Итачи — защищает его.       — Нет... — выдохнул он, откидываясь на спинку дивана. Вся его ярость, весь его страх сменились сокрушительным, всепоглощающим чувством вины. — О, Итачи... что ты наделал...       Он закрыл лицо руками. Он был готов умереть в том переулке. Он смирился с этим. Но он не был готов к жертве со стороны Итачи.       — Я сделал то, что должен был, — голос Итачи был ровным, холодным, как сталь. Он не пытался его утешить. Он просто констатировал факт. — Чтобы защитить тебя. Чтобы защитить Саске. Цена не имеет значения.       Шисуи убрал руки от лица и посмотрел на него. Он смотрел на своего кузена, но видел перед собой незнакомца. Мальчик, которого он знал, исчез.       — Цена всегда имеет значение, Итачи, — прошептал он.       После этого разговора они больше не возвращались к этой теме. Шисуи больше не спрашивал. Он просто лежал и смотрел, как Итачи заботится о нем, как он делает уроки с Саске, как его лицо превращается в непроницаемую маску всякий раз, когда он думает, что на него не смотрят. И в этом взгляде Шисуи была смесь благодарности, безграничной вины и невысказанного ужаса. Он знал, что Итачи пересек черту, с которой нет возврата, даже если Итачи не признается.       Дождь в Нижнем городе был не просто водой, падающей с неба. Он был состоянием души. Серый, холодный, бесконечный, он смывал грязь с улиц, лишь чтобы обнажить под ней еще больше безысходности и ржавчины. Именно в такой день Рин пришла к Итачи и Шисуи.       Слова Обито были не просьбой, а приказом, облеченным в тонкую оболочку вежливости. «Проверь его как-нибудь», — сказал он, и Рин знала, что это означает «иди сейчас же». Она знала, что он будет следить. Через камеры на улицах, через датчики в ее квартире, через глаза своих бесчисленных шпионов. Неповиновение было бы не просто ошибкой — это было бы заявлением, которое она не могла себе позволить. Поэтому, подавив дрожь в руках и усталость, которая въелась в кости, она собрала свою медицинскую сумку. Рин нашла их квартиру в одном из уродливых, похожих на соты, жилых блоков, где каждый балкон был завален хламом, а с обшарпанных стен свисали пучки нелегально подключенных кабелей. Поднимаясь по темной, пахнущей сыростью лестнице, она чувствовала себя пешкой, которую двигают по доске. Она постучала в дверь, и стук прозвучал неожиданно, разрезав гнетущую тишину их маленькой квартиры.       Дверь ей открыл Итачи. На мгновение они просто смотрели друг на друга в тусклом свете коридорной лампы, которая моргала, как умирающее сердце. Он — мальчик, чье лицо было бледным и осунувшимся, но во взгляде читалась стальная, несгибаемая воля. Она — женщина, чья молодость была украдена и заперта в золотой клетке; она видела в нем не просто сына Фугаку и остатки некогда могущественного клана. Она помнила мальчика, за которым присматривала по просьбе Микото – казалось, это было так давно, словно в другой жизни.       — Обито сказал, что Шисуи ранен, — тихо сказала она, нарушая молчание. Ее голос был ровным, но в нем слышалась усталость, которую не скрыть никакой маской. — Я принесла кое-какие медикаменты. На всякий случай.       Итачи молча отступил, пропуская ее внутрь. Он не задавал вопросов. Он все понимал. Квартира была маленькой, тесной, но идеально чистой. В воздухе витал слабый запах антисептика, который не мог перебить запах сырости, въевшийся в стены.       Шисуи лежал на диване в общей комнате, укрытый тонким одеялом. Он был бледен, но лихорадка спала. Он с трудом приподнялся на локтях, когда увидел ее, и на его лице отразилась сложная смесь удивления, стыда и благодарности.       — Рин... — его голос был хриплым. — Ты не должна была.       — Я врач, — ровным голосом ответила она, ставя свою медицинскую сумку на пол. Она опустилась на колени рядом с диваном. — И я все еще помню, как Микото-сан просила меня присматривать за вами, сорванцами, когда вы в очередной раз разбивали коленки.       Упоминание имени матери Итачи повисло в воздухе, тяжелое и неуместное. Шисуи резко отвел взгляд, его лицо исказила гримаса боли, не имевшая ничего общего с раной. Он вспомнил ее лицо под мешком, ее волосы в грязной воде. И его собственную руку, нажавшую на курок.       Итачи, стоявший у стены, замер, его лицо превратилось в непроницаемую маску. Для него это имя было связано с тупой, застарелой болью и вопросами, на которые он боялся искать ответы.       Рин сделала вид, что не заметила. Она подошла к Шисуи и начала осмотр. Ее движения были быстрыми, профессиональными, отточенными годами практики в госпитале, где каждая секунда могла стоить жизни. Она проверила повязку, измерила температуру, просканировала рану портативным мед-сканером. Цифры на маленьком экране подтвердили ее догадки.       Ей было очевидно: упаковка ее пропавшего ампициллина, упоминание о ранение Шисуи, приказ его навестить… Вот почему Шисуи в принципе поправлялся, после инфекции: Обито дал это лекарство собственному кузену. Технически, он не соврал. Ее губы сжались в тонкую линию: Обито не соврал, но почему он не сказал ей правду, кому лекарства предназначались?       — Рана чистая. Инфекция остановлена, — сказала она, закончив осмотр. Затем она посмотрела на Шисуи. — Похоже, Обито решил, что ты ему еще нужен. Он проявил неслыханную щедрость, — если постараться, можно было найти в ее голосе иронию.       Слова Рин ударили по ним обоим с силой пощечины – только с разной. Шисуи сжал кулаки под одеялом, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Итачи не шелохнулся, но на мгновение его темные глаза стали еще темнее, превратившись в два черных колодца. Все они находились здесь по милости одного человека.       — Да, — наконец хрипло сказал Шисуи. — Мне повезло.       Рин закончила осмотр и выпрямилась. Она посмотрела на Шисуи, и на мгновение профессиональная маска спала с ее лица, обнажая глубокую, застарелую печаль. Она видела перед собой не просто раненого боевика мафиозного клана, а того самого мальчика, который когда-то приносил ей цветы.       Она вспомнила его, десятилетнего, стоящего на пороге ее старой квартиры.       Шисуи, маленький, взъерошенный упрямый, весь в грязи, с разбитой губой, но в руках крепко сжимающий букетик диких ирисов, которые росли только на заброшенной окраине и только в благоприятный по погоде год. Он молча протягивает их ей, глядя в пол. «Это вам, Рин-сан, — бормочет он. — Микото-сан говорит, что вы любите синий цвет».       Он всегда такой — колючим снаружи, но с отчаянной потребностью в тепле внутри.       — Ты такой же упрямый, как и раньше, — тихо сказала она. — Вечно лезешь на рожон.       — Некоторые вещи не меняются, — также тихо ответил он.       В этот момент из соседней комнаты выглянул Саске. Он молча смотрел на них своими большими, темными глазами, в которых уже не было детской наивности. Он видел раненого Шисуи, видел уставшую Рин, видел своего брата, похожего на тень. Рин слабо улыбнулась ему, но он не ответил, просто продолжал смотреть, впитывая напряженную, тяжелую атмосферу комнаты.       — Тебе нужен покой, — сказала Рин, снова становясь врачом. — И хорошее питание. Я оставила несколько пищевых концентратов. Итачи, проследи, чтобы он все съел.       Она собрала свою сумку и пошла к выходу. Итачи проводил ее. У самой двери она остановилась и, не оборачиваясь, сказала:       — Он прислал меня, Итачи. Ты же понимаешь это?       — Да, — так же тихо ответил он.       — Это было не просто предупреждение. Это было сообщение. Напоминание. О том, что он знает все. О том, что у него длинные руки. Он может дотянуться до любого из нас. В любой момент.       Она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Она все еще надеялась на то, что Итачи не погряз в мафиозных делах клана. Надеялась, что у Итачи все еще есть шанс — этот призрачный шанс выбраться.       — Будь осторожен, Итачи.       Итачи молчал, но что-то в ее искреннем беспокойстве, в этом первом за долгие месяцы проявлении человеческого тепла, направленного на него, сломало лед в его душе. Стена, которую он так тщательно выстраивал вокруг себя, дала трещину. Он опустил взгляд, не в силах выдержать ее прямого, сочувствующего взгляда.       — Это не он их достал, Рин, — тихо, почти неслышно произнес он, нервно оглядываясь назад. — Я... я пришел, чтобы украсть их. У тебя. Он поймал меня там. И отдал их мне, чтобы... чтобы сделать меня должником.       Рин замерла. Она смотрела на этого мальчика, который был готов пойти на преступление, на риск быть пойманным, но не смог просто попросить о помощи. Он предпочел стать вором, а не просителем. Ее злость на Обито мгновенно трансформировалась, сменившись чем-то гораздо более глубоким и болезненным — смесью шока и острой, пронзительной печали.       Обито ломал все, до чего дотягивался.       — Украсть? У меня? — прошептала она, и ее голос был полон не гнева, а горечи. — О, Итачи... глупый... такой глупый мальчик. Почему ты просто не пришел ко мне? Почему не попросил? Ты думаешь, я бы отказала? Мы бы что-нибудь придумали... Вместе. Я бы нашла способ. Я бы достала лекарства через свои каналы. Всегда есть другой путь.       Она сделала шаг к нему и осторожно коснулась его плеча. Он вздрогнул от ее прикосновения, словно давно отвык от человеческого тепла.       — Мне так жаль... — ее голос стал тише. — Жаль, что этот мир заставил тебя поверить, что ты должен делать все в одиночку. Жаль, что ты не смог мне довериться. Он сломал не только Шисуи, он сломал и тебя, да? Заставил поверить, что помощи ждать неоткуда. Обито ничего не дает просто так. Если он дал тебе лекарства, значит, он уже считает, что ты ему должен. А его долги всегда обходятся дороже всего. Он заберет не деньги. Он заберет часть тебя. Часть твоей души. Пока от нее ничего не останется.       Рин ушла, оставив после себя запах антисептиков и невысказанной боли.       Итачи закрыл за ней дверь и прислонился к ней лбом. Холод старой древесины не мог остудить огонь, который разгорался у него внутри. Ее визит не принес облегчения. Он принес холодное, ясное понимание. Обито не просто контролировал их. Он играл с ними, переставлял их, как фигуры на доске в шахматной партии, наслаждаясь их страхом и своим всемогуществом.       И каждый их шаг, каждый выбор, который он им оставлял, вел только к одному исходу — к цугцвангу, где любое движение было равно поражению.

***

      Холодный, безжизненный свет голографического экрана отражался в единственном настоящем глазу Обито. Он молча наблюдал, как пальцы наемного хакера, покрытые нейронными татуировками, летают над сенсорной панелью с болезненной, отчаянной скоростью. Воздух в пентхаусе был густым, как смог Нижнего города, впитав запах озона от перегретых серверов и горького, дорогого саке в стакане Обито. В этой тишине каждый звук — ровный гул систем очистки воздуха, сухое, нервное щелканье клавиш — отдавался в висках, как удары молота.       Этот хакер, известный в теневой сети под ником «Лабиринт», был лучшим из лучших. Третьим за этот год. Обито знал его настоящее имя — Хируко, знал о его жуткой репутации «кодового химеры», поглощающего чужие системы. Но имена и легенды его не интересовали. Его интересовала только функция. И эта функция не была выполнена. Обито заплатил ему целое состояние, предоставил лучшее оборудование и полную свободу действий. И вот, спустя два месяца беспрерывной работы, результат был тот же, что и у его предшественников. Провал. Унизительный, абсолютный провал.       — Я не могу, — выдохнул наконец «Лабиринт», откидываясь в кресле. Его тело обмякло, словно из него выпустили весь воздух. Лицо, бледное и осунувшееся, блестело от холодного пота. Он выглядел так, будто только что вернулся с войны, а не из киберпространства. — Это... это не код.       Красный имплант в глазнице Обито тускло мигнул, сканируя его жизненные показатели. Пульс на пределе. Уровень кортизола зашкаливает. Человек был на грани нервного срыва.       — Что это значит? — тихо спросил Обито, его голос был лишен всяких эмоций.       — Это значит, что тот, кто это написал, был либо гением, либо безумцем, либо и тем, и другим, — хакер провел дрожащей рукой по волосам. — Это не просто шифрование. Это живая экосистема. Она реагирует. Адаптируется. Учится. Каждая моя атака только усиливает ее. Она не просто защищается. Она контратакует. Она нашла уязвимости в моих собственных системах, пока я пытался найти ее. Она... она словно издевается. Это как пытаться поймать в сети собственную тень.       Пальцы Обито медленно сжались вокруг стакана, так что дорогой хрусталь едва не треснул. Чуть больше десяти лет. Чуть больше десяти лет этот проклятый файл — k_protocol.dat — лежал у него, как трофей и насмешка одновременно. Лучшие взломщики Страны Молнии, элегантные «цифровые ниндзя» корпоративных кланов, безумные анархисты свободных сетей — все они уходили с одними и теми же словами о «живом коде» и «цифровых призраках». Он помнил, как предыдущий, хваленый оперативник из «OmniCorp», ушел с пустым, травмированным взглядом, бормоча, что код пытался поговорить с ним.       — Твоё время вышло, — ровно сказал Обито. — Какузу переведёт оплату. За потраченное время.       Хакер поспешно поднялся, не осмелившись взглянуть в его сторону, и почти бегом покинул кабинет. Дверь за ним бесшумно закрылась.       Обито перевел взгляд на экран, где снова ожила сложная, переливающаяся структура кода. Это было последнее «прости» Намикадзе Минато. Замок, запертый не сталью, а чистой гениальностью. Даже мёртвый, Минато-сенсей продолжал его унижать.       Он устал от посредственности. Устал от наемников, от их оправданий, от пустых трат. Нужен был не просто взломщик, а кто-то, кто сможет понять этот код, увидеть в нём не набор команд, а систему, философию, душу создателя.       Мысль, которую он гнал от себя много раз, считая её слишком рискованной, слишком личной, вернулась — медленно, как капля масла на воде.       — Принеси мне досье на Учиху Итачи, — бросил он в темноту, повернув голову.       Из полумрака выдвинулся Белый Зецу, улыбка которого была слишком широкой для человеческого лица. Через несколько минут на голографическом дисплее загорелись строки текста и зашумели архивные записи.       — Академия, десятый выпуск, — мурлыкал Зецу, пролистывая данные кликером. — Отличник по всем предметам, в том числе по кибернетическим симуляциям. Сухие отчеты говорят, что он видит связи быстрее, чем другие дети читают инструкцию. Вот здесь.       На экране появилась запись: симуляция тактического боя. Итачи, на пару лет младше, чем сейчас, управлял крошечной аватар-программой. Он не пошел напролом. Вместо этого ввёл несколько ложных команд, и две вражеские системы начали атаковать друг друга. Через минуту симуляция сама себя обнулила.       — Он не взломал систему, — тихо произнёс Обито. — Он заставил систему покончить с собой.       В его голосе прозвучало удовлетворение. Но за ним скользнула и тень иной мысли — о том, что такой ум невозможно удержать вечно. Гений всегда ищет выход. Даже если клетка кажется неприступной.       Обито откинулся в кресле, глядя на угасающую голограмму.       Привлечь его? Когда-то это казалось бы безумием. Теперь он видел: риск оправдывал себя.       Мальчишка оказался предсказуем в своих привязанностях. Ярость и разочарование от провала наемных хакеров сменились холодным, извращенным удовлетворением. Он смотрел на код Минато-сенсея, на эту идеальную, неприступную крепость, и понимал, что обычными методами ее не взять. Чтобы победить гения, нужен другой гений. И он его получил.       На его губах появилась кривая, лишенная веселья усмешка. Как иронично. Он потратил целое состояние на лучших взломщиков, а ключ к решению достался ему почти даром. Долг за коробку антибиотиков. Это было почти оскорбительно. Конечно, обычно этого было бы недостаточно, чтобы заставить мальчика такого уровня работать над проектом подобного масштаба. Но страх за жизнь Шисуи и младшего брата... О, этого хватит. Это был идеальный поводок, выкованный из самой чистой и самой глупой эмоции — любви. Обито вспомнил тот момент в квартире Рин: страх и ненависть в глазах Итачи, его отчаянная решимость. Воспоминание грело его, как огонь. Он взял самую светлую черту Итачи — его преданность семье — и превратил ее в его клетку.       Он налил себе ещё саке, не сводя взгляда с панорамы ночного города. Больше не будет ни ожидания, ни вторых шансов.       — Приготовь пентхаус. У нас будет гость.