K.Y.U.B.I.

      Рассвет в Нижнем городе не приносил света, а лишь разбавлял темноту до унылого серого цвета. Госпиталь в этот час был похож на заброшенный корабль, севший на мель. Тусклые лампы в длинных, пустых коридорах гудели и моргали, отбрасывая дрожащие тени. Воздух, густой и неподвижный, пах антисептиком, отчаянием и вчерашней болью.       Рин только что закончила сложную операцию и теперь заполняла отчеты, когда к ней подошла заведующая сменой.       — Нохара, ты выглядишь как призрак, — строго сказала пожилая женщина. — Ты работаешь уже шестнадцать часов без перерыва. Иди домой. Немедленно. Это приказ.       — Но моя смена…       — Твою смену я перекрыла. А теперь иди, пока не упала прямо здесь. Нам не нужны лишние пациенты.       Спорить было бесполезно. Рин, пошатываясь от усталости, собрала свои вещи и побрела к выходу, мечтая лишь о том, чтобы добраться до кровати. Она двигалась по коридору на автомате, ее шаги тихо отдавались в оглушительной тишине. Усталость была не просто в теле, она въелась в кости, в душу. Она была одна. Всегда одна в этом холодном, умирающем мире.       Выйдя на улицу, она поежилась. Утренний воздух был влажным и несвежим. Она не стала ждать транспорта, а пошла пешком, кутаясь в тонкую куртку. Мысли текли медленно, вязко. Она думала о Какаши, о его вечной, молчаливой боли. Думала о своей бесполезной любви к нему. И, как это часто бывало в моменты особого одиночества, она думала о Тоби. О его странной, детской привязанности, о его неуклюжих попытках заставить ее улыбнуться. Он был ее секретной слабостью, единственным нелогичным, теплым пятном в ее упорядоченной, серой жизни.       Ее маленькая квартира встретила ее тишиной и привычным запахом антисептика. Все было на своих местах. Почти.       Она на автомате поставила чайник — руки будто сами знали, что делать — и, пока вода закипала, решила пополнить свою рабочую сумку для следующей смены. Подойдя к шкафу, где она хранила лекарства, быстро пробежалась глазами по полкам.       Всё вроде на месте: плазма, стимуляторы, обезболивающие… только вот…       Она прищурилась. Антибиотики. Та самая запечатанная упаковка — её запас на крайний, самый хреновый случай — исчезла.       Сначала она просто замерла. Наверное… она ошиблась? Переложила куда-то? Бывает же. Бывает.       Она методично стала проверять всё подряд: полки, сумку, даже холодильник — как будто это могло хоть что-то дать. Ничего. Упаковка не могла просто испариться. Холодное, неприятное чувство начало зарождаться у нее в груди. Это была не просто пропажа. Это было вторжение.       — Потеряла что-то?       Рин вздрогнула, но, услышав знакомый голос из тени гостиной, напряжение в ее плечах слегка ослабло. На ее губах появилась тень усталой улыбки. Тоби. Его визиты были непредсказуемыми, но он, в своей странной, сломанной манере, был единственным, кто приносил в ее стерильную жизнь что-то, похожее на тепло.       — Тоби? Ты меня напугал, — сказала она, оборачиваясь. — Что ты здесь делаешь в такое время?       Силуэт в кресле пошевелился. Он медленно поднял голову, и тусклый утренний свет упал на его лицо. Улыбка на губах Рин застыла и медленно угасла, сменившись холодным, настороженным выражением.       Это был не Тоби.       Фигура была той же, но положение тела, движения, аура вокруг — совершенно другие. Никакой суетливой энергии, никакого мальчишеского блеска в глазах. Перед ней сидел Обито. Холодный, расчетливый, с пустым, мертвым взглядом, который, казалось, видел ее насквозь. Он был без маски, и это делало его еще более чужим и опасным.       И в эту секунду все встало на свои места. Рин поняла. Обито никогда не приходил к ней, если не было в этом необходимости. Он всегда вызывал ее к себе. Но Тоби был здесь. Он сидел в ее кресле, ждал ее, может быть, даже уснул. А потом проснулся Обито. Холодный, безжалостный тюремщик, который держал в клетке не только ее, но и свою собственную вторую личность. Она опоздала. Она упустила тот короткий, драгоценный момент, когда призрак мальчика, которого она знала, был здесь.       Она почувствовала острую, пронзительную тоску. По тому, чего никогда не будет. По тому, что помнит только она.       — Обито… — Рин сглотнула, не найдя в себе силы посмотреть ему в глаза. Она не понимала, как можно было любить одну личность человека, и бояться и ненавидеть — другую. Это ведь все еще Обито?..       — Так что ты потеряла? — повторил Обито — в его голосе появились нотки нетерпения, которое никто из его подчиненных не хотел испытывать.       — Пропала упаковка ампициллина, — сказала она, и ее голос стал ровным, профессиональным, когда она взяла себя в руки. — Ты ничего не видел?       Он медленно вошел в комнату, его шаги были бесшумны, как у хищника.       — Видел, — просто ответил он, останавливаясь рядом со шкафом. — Я их взял.       Рин молча смотрела на него. Гнев, смешанный со страхом, поднялся к горлу. Он не просто взял.       — Ты взял? Почему? Зачем, Обито? Ты мог просто попросить!       — Не было времени на просьбы, — его голос был ровным, почти безразличным. — Один из моих людей получил рану. Грязную. Начинался сепсис. Нужно было действовать быстро и тихо. Твои запасы были самым очевидным решением.       Ложь. Она уловила это сразу — в голосе не было ни спешки, ни тревоги, только хладнокровие и лёгкая тень раздражения, что ему вообще пришлось что-то объяснять. История родилась на ходу, но он сказал её так, будто это абсолютная истина. Ни деталей, ни эмоций — лишь факт, который он выдал, чтобы закрыть тему.       Она заметила, как он мельком взглянул куда-то в сторону, на уровень плеча невидимого собеседника. На секунду его имплант в глазу стали чуть темнее, словно он что-то беззвучно сказал в канал связи, а затем — снова привычная холодная маска.       — Ты не имел права, — тихо, но с нажимом сказала она. — Это мое. Мое личное пространство.       Обито усмехнулся. Это была кривая, лишенная всякого веселья усмешка, от которой шрамы на его лице стали еще уродливее.       — Рин, — он сделал шаг к ней и протянул свою металлическую руку, убирая прядь волос с ее лица. Его прикосновение было холодным, как у мертвеца. — Не будь наивной. В этом городе нет ничего «личного». Все кому-то принадлежит.       Она отшатнулась от его прикосновения, от которого по коже пробежал ледяной холодок страха.       — Я не твоя собственность.       — Конечно, нет, — его голос снова стал мягким, почти вкрадчивым, и от этой перемены по коже побежали мурашки. — Ты мой актив. А я забочусь о своих активах.       Она дрожала, но пыталась убедить себя, что не от страха. Обито смотрел на нее с пустотой во взгляде — которой никогда не было у Тоби.       Он резко отвернулся:       — Я заменю лекарства. Пришлю тебе двойную упаковку. Считай это компенсацией за беспокойство. Не волнуйся.       У самой двери он остановился, не оборачиваясь.       — Кстати, Шисуи вчера ранили, — небрежно бросил он через плечо. — Пустяк. Огнестрел в бок. Но ты бы проверила его как-нибудь. На всякий случай.       Дверь за ним закрылась, оставив Рин одну в оглушительной тишине. Она смотрела на пустое место на полке, и ее руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не просто солгал ей. Он не просто взял лекарства — он насладился ее бессилием и тонко намекнул, что он владеет в ее жизни всем. Он преподал ей очередной урок.       Урок о том, что ее дом — не ее крепость. Ее жизнь — не ее собственность. И даже ее знания и лекарства — лишь ресурс, который он может использовать в любой момент по своему усмотрению.       Она была в клетке, и сегодня он просто в очередной раз напомнил ей, что дверь всегда заперта, как бы она не пыталась сбежать, она всегда будто долбиться в нее.

***

      — Жди здесь, — сказал Тоби, выходя из машины.       Какаши не ответил, лишь крепче сжал руль, так что костяшки пальцев побелели. Он смотрел прямо перед собой, на обшарпанную, покрытую уродливыми граффити стену здания, но его внимание было приковано к фигуре, скрывшейся в темном подъезде. Он знал этот адрес лучше, чем свой собственный. Каждая трещина на асфальте, каждая выцветшая вывеска были выжжены в его памяти. И он знал, почему они здесь.       Он ждал. Это было то, что он делал лучше всего. Ждал приказов. Ждал конца. Ждал рассвета, который никогда не приносил облегчения.       Прошел час. Неоновые вывески напротив зажглись, раскрашивая мокрый асфальт в ядовито-розовые и синие цвета. Капли дождя стекали по стеклу, искажая мир снаружи, превращая его в размытую, плачущую акварель. Какаши не двигался. Он был частью машины, частью тени, в которой она была припаркована. Он наблюдал за жизнью переулка: как пробежала тощая кошка, как двое пьяных о чем-то спорили и разошлись, как неоновый свет отражался в лужах, словно разлитая кровь и яд.       Через их общую нейронную связь он чувствовал его. Не Обито. А Тоби. Это было похоже на слабое, теплое эхо в холодном, пустом пространстве их связи. Нечеткие образы, обрывки чувств. Эмоциональный фон был неровным, полным тоскливого, почти детского ожидания. Какаши закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого. Это было хуже, чем прямые, холодные приказы Обито. Хуже, чем насилие. Видеть этого призрака, это болезненный, искаженный образ мальчика, которым Обито когда-то был, было невыносимо. Это было напоминанием о его собственном провале, о дне, когда он не смог сдержать обещание.       Вспышка. Красный свет аварийной лампы. Металл рвёт уши, падает перекрытие. Обито — под балкой, лицо в копоти. Рука тянется. Стекло падает. Взгляд в взгляд.       Тишина за сиренами. Губы шевелятся — он не слышит слов. Пламя. Разворт.       Чужой крик глохнет в дыму.       Какаши зажмурился, с трудом отгоняя воспоминание.       Дождь усилился, превратившись в холодный, безразличный ливень. Поток людей на улице поредел, остались лишь тени, которым некуда было идти. Какаши открыл глаза. Теплое эхо в их канале исчезло. Оно не просто угасло — оно оборвалось, словно перерезанная струна. На смену ему пришла знакомая, абсолютная пустота. Холод, который всегда исходил от Обито. Статичный, мертвый штиль в их общей сети.       Он уснул, — понял Какаши. И проснулся уже не он.       В этот момент он увидел ее. Рин шла по улице, кутаясь в тонкую куртку, ссутулив плечи. Она выглядела уставшей, почти сломленной. Ее лицо в свете неоновых вывесок казалось бледным и прозрачным. Она прошла в нескольких метрах от машины, не заметив ее, и скрылась в том же подъезде. Она не знала, что он здесь. Она не знала, что опоздала на встречу с призраком. Она шла прямиком в ловушку к монстру.       Какаши продолжал ждать. Теперь он ждал не Тоби. Он ждал Обито. Он видел через их общий нейроканал, что сейчас там, наверху, в ее маленькой, тихой квартире, разыгрывается очередной акт жестокого спектакля. Он чувствовал на себе ее удивление, ее страх, холодный голос Обито. Он не мог его остановить. Он был лишь водителем. Цепным псом, который привез своего хозяина на охоту.       Наконец, дверь подъезда открылась. Из нее вышел Обито. Его походка была твердой, уверенной. Ни следа от той порывистости, что была у Тоби. Он сел на заднее сиденье, и дверь бесшумно захлопнулась, отрезая его от мира дождя и неона.       Какаши молча завел двигатель. Он мельком взглянул в зеркало заднего вида. Обито сидел в тени, но Какаши мог разглядеть на его лице тень удовлетворенной, жестокой усмешки. Он получил то, что хотел. Неважно, что это было.       Как только дверь закрылась, по их общему нейронному каналу прошла короткая, беззвучная волна данных. Какаши не повернулся. Он уже видел те же изображения, что и Обито, хотел он того или нет.       — Все хорошо? — спросил Какаши вслух, хотя перед глазами все еще стояли обрывки сцены через их связь: испуганное, но упрямое лицо Итачи, блеск ампул в его руке.       — Более чем, — Обито откинулся на мягкое сиденье. Он достал сигарету, но не стал прикуривать, просто вертел ее в пальцах.       Какаши промолчал. Ему было жаль Итачи, глупый ребенок, который еще не понимал правил этой игры — игры на выживание. Но еще больше ему было жаль Рин.       Обито никогда бы не приехал сюда ради нее. Он презирал подобные слабости. Но Тоби… Тоби приезжал. И он был вынужден таскать за собой Обито, как уродливую тень.       Это была пытка. Обито держал Рин в золотой клетке, чтобы ублажить Тоби, Рин тоскливо вздыхала по нему, а Какаши был вынужден смотреть на это глазами тюремщика.       — Она выглядела уставшей, — вдруг тихо сказал Обито. Голос был его, но интонация на долю секунды стала мягче, почти тоскливой — интонация Тоби. Через их связь на Какаши нахлынул не просто образ, а волна болезненной нежности, Рин, дрожащая, но не уступающая Обито. Образ, увиденный не имплантом, а его искаженным отражением.       Какаши сжал руль чуть сильнее. Вот она, истинная причина. Надежда на то, что его друг — все еще жив.       — Поехали, — бросил Обито, и его голос снова стал холодным и резким, отсекая чужую эмоцию. — У нас дела.       Вместе со словами по их каналу прошел короткий импульс — приказ. Четкий и холодный.       — И передай Кисаме, что он нужен мне. У меня для него будет работа.       Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен и закурил. Какаши нажал на педаль, и машина плавно тронулась с места, оставляя за спиной разбитые надежды и очередную жертву его бесконечной, тихой войны.       За лобовым стеклом ночь рвалась дождём, и вдруг вдали, над чёрной линией горизонта, сверкнула бледная вспышка. Гром ещё не дошёл, но Какаши знал — гроза близко.       И не только та, что в небе.