Добро пожаловать в семью

      Тяжёлые резные двери с глухим стуком распахнулись, и в дом ворвался Цзян Чэн.       Он был живой. И почти здоровый, если не считать туго, но аккуратно перебинтованной левой ладони, на которой сквозь белую ткань проступало небольшое тёмное пятно. Но главное — он был очень заёбанный. Костюм помят, рубашка расстёгнута на пару пуговиц, как и пиджак, на щеке виднелась свежая тонкая царапина; его волосы снова распущены и в беспорядке падали на плечи, и он на ходу привычным резким движением пытался пересобрать их в хвост, держа в зубах резинку.       И Вэй Усянь… опять залип.       В одно мгновение для него всё перестало существовать: и кучка подростков, и охранники с дворецким в традиционном ханьфу с отравленным кинжалом за поясом, и угроза со стороны Вэней — всё стало таким мелочным и незначительным, всё перекрывал только этот человек с его распущенными волосами и блеснувшими в свете ламп грозовыми глазами, с проклятой царапиной на щеке, которую хотелось немедленно коснуться и залечить поцелуем. Глупо? Глупо. Но весь мир определённо мог пойти нахер, потому что для Вэй Усяня был только он — Цзян Чэн. И это идиотское чувство в груди.       И всё бы ничего, но следом за Цзян Чэном в дом, как его элегантная, но не менее опасная тень, вошёл Цзинь Цзысюань. Выглядел он не многим лучше: светлый костюм в паре мест испачкан чем-то тёмным, а на идеальном аристократическом лице застыла маска брезгливой ярости. Он не обращал внимания ни на кого, продолжая говорить по телефону:       — Меня не волнует, какие у него планы! Гуанъяо! Через два часа встреча в «Нефритовом жезле». Ты обязан привезти туда отца! Не Минцзюэ рвёт и мечет! Он готов объявить Вэням войну через минуту! Если сейчас же не решим эту проблему, то уже завтра утром мы все проснёмся в новом мире! В мире, где на улицах стреляют!       Вэй Усянь напрягся. Не Минцзюэ? Где-то он уже слышал эту фамилию… Точно. Не Хуайсан. Его друг и коллега, милый, безобидный, вечно прячущийся за своим веером преподаватель рисования. Он как-то обмолвился, что его старший брат — очень серьёзный и влиятельный бизнесмен. «Очень страшный бизнесмен», — как он тогда сказал, посмеиваясь. Кажется, его как раз и звали… Не Минцзюэ.       Вэй Усянь раскрыл рот и чуть ли не осел прямо на пол. Так вот оно что. Его друг, очаровательный оболтус, коллекционирующий древние порнографические гравюры и панически боящийся даже самых маленьких пауков, на самом деле младший брат одного из самых страшных и влиятельных людей в городе, кто, судя по всему, вот-вот собирался развязать полномасштабную гангстерскую войну. Как же тесен блядский мир…       Как раз в этот момент Цзинь Лин — тот, кого ни его дядя, ни его отец, очевидно, совершенно не ожидали здесь увидеть, — решил, что это идеальный момент для триумфального появления. Вырвавшись из рук внезапно ослабевшего Вэй Усяня, с радостным оглушительным возгласом, едва не заставившим Цзинь Цзысюаня выронить телефон, подросток с разбегу запрыгнул Цзян Чэну на спину, обвив его руками и ногами, как маленькая обезьянка.       — Ура! Дядя!       Только что закончивший собирать волосы в хвост, Цзян Чэн от такой неожиданности сильно пошатнулся и чуть не упал. Он замер с собственным племянником, висящим у него на спине, и его лицо выражало такую сложную смесь эмоций от шока до ярости, что Вэй Усяню на мгновение стало его почти жаль. Почти.       — Слезь с меня, щенок, я не лошадь.       Вот только Цзинь Лин не слышал его, продолжив орать на весь дом:       — Мой дядя самый крутой! Победил всех плохих парней! Защищал честь своей любовницы!       Успевший закончить свой разговор с братом, Цзинь Цзысюань с недоумением уставился на своё чадо, продолжающее висеть на шурине:       — А-Лин, что ты здесь делаешь?! И что за бред ты несёшь про какую-то любовницу?!       — Это не бред, пап! — С гордостью выкрикнул Цзинь Лин, ловко спрыгивая с дядиной спины. — Я тоже защищал честь дядиной любовницы! Мы с парнями были его почётным эскортом! Сопровождали в безопасное место! Ты что, пап, не помнишь этого чертилу? — Он беззастенчиво ткнул пальцем в сторону Вэй Усяня. — Это же тот самый, которого Сюэ Ян катал в багажнике после той нашей стычки с Вэнь Чао в промзоне! Только теперь дядя, видимо, катает его на своём чл…       — Цзинь Лин! — Одновременно выкрикнули Цзян Чэн и Цзинь Цзысюань.       Вэй Усянь захотел провалиться сквозь землю. Испариться. Превратиться в пыль. Опять. Он решил, что если ему каким-то чудом удастся дожить хотя бы до десяти утра, он первым делом закажет себе огромную футболку с надписью «Я НЕ ЛЮБОВНИЦА, Я — ДЕЛОВОЙ ПАРТНЁР» и будет ходить в ней, не снимая, до конца своих дней.       Взгляд Цзинь Цзысюаня медленно и с нескрываемым отвращением переместился с покрасневшего сына на Вэй Усяня. Он всем своим видом выдавал то же самое выражение брезгливости, что и в ту первую их встречу в грязном переулке, пока оглядывал его с ног до головы, буквально мысленно раздевая, но не с вожделением, нет. Просто оценивал — и костюм, и растрёпанные волосы, и растерянный вид. В конечном итоге Цзинь Цзысюань скривил губы в презрительной усмешке, явно сделав свои выводы. И эти выводы, очевидно, не в пользу Вэй Усяня: «дешёвка, нацепившая на себя дорогие шмотки, но так и не сумевшая скрыть свою истинную плебейскую натуру».       Цзян Чэн, почувствовав это, сделал шаг вперёд, заслоняя собой Вэй Усяня от пронзительного взгляда своего зятя.       — Мы разберёмся с твоим воспитанием и твоим больным воображением позже, — прошипел он в сторону племянника, а потом, не меняя тона, посмотрел на Цзинь Цзысюаня, демонстративно игнорируя всю неловкость ситуации. — Что сказал твой брат? Ваш отец приедет? Нам нужно решать, что делать.       Он пытался «съехать» с темы, переключить внимание со своего «гостя» на себя и вернуть разговор в деловое, привычное ему русло.       Прежде, чем Цзинь Цзысюань успел ответить, на широкой деревянной лестнице, ведущей со второго этажа, появился третий участник этого почти что утреннего парада уродов — сонный и с синяками под глазами Сюэ Ян, одетый… или, вернее сказать, раздетый. На нём были только тесные чёрные боксёры с весёленьким принтом из маленьких белых черепов, и держал он недопитую бутылку виски в руке. Он потирал заспанные глаза и выглядел так, будто его только что насильно вытащили из глубокого целительного сна. Или из могилы.       — Что за шум, а драки нет? — Хрипло пробормотал он, спускаясь по лестнице и щурясь от яркого света на первом этаже. — Кого убивают на этот раз? Если Вэнь Чао, то я только «за». Потому что я так сладко спал, мне снилось, что мой ангел арестовывает меня за неуплату налогов… Это было так эротично… А ваш шум не дал мне досмотреть этот прекрасный сон.       Он дошёл до последней ступеньки, сделал большой глоток виски прямо из горла, и только потом его затуманенный сном и алкоголем взгляд наконец сфокусировался и послал сигнал прямо в мозг — Сюэ Ян увидел Цзян Чэна и Цзинь Цзысюаня, и мгновенно стал серьёзным и моментально протрезвел.       — О, босс, ты уже здесь. Все живы? — Спросил он уже совсем другим, деловым тоном.       — Все, — коротко бросил Цзян Чэн. — Собирайся. Через два часа у нас будет большое собрание с Цзинь Гуаншанем и Не Минцзюэ в «Нефритовом жезле». Вэнь Жохань со своими выродками ночью окончательно перешёл черту. Возможно, придётся привлекать Ланей.       Услышав последнюю фамилию, Вэй Усянь снова напрягся. Лани? Опять они. Его бывший учитель музыки — строгий педантичный старик… Лань Цижэнь. Неужели они тоже часть этого мира, где люди решают проблемы с помощью оружия, а не дипломатии? Картина мира Вэй Усяня, и без того хрупкая, продолжала трещать по швам.       Но громче всех на эту новость отреагировал Цзинь Лин:       — Лани?! Ура! Лань Сичэнь приедет?! — Его глаза буквально загорелись от восторга. — Значит, может, и Лань Сычжуя его батя отпустит на свидание?! Может, мы сможем опять покататься!       Цзинь Цзысюань, до этого момента поглощённый мыслями о предстоящей войне, медленно повернул голову к своему сыну и нахмурился, поднимая руку.       — Подожди-ка, — пугающе-тихо произнёс он. — Ты сказал… «опять покататься»? Ты что, опять брал кабриолет?! И всё-таки как ты сюда попал?!       Он распахнул входные двери и выглянул во двор — действительно, в дальней части под цветущим деревом стояла золотая калымага. Её, видимо, кто-то из охраны оттолкал куда подальше, чтобы «не отсвечивала». Ну, или как минимум не перекрывала подъезд к дому. Именно поэтому Цзян Чэн и Цзинь Цзысюань не заметили её сразу.       Цзинь Лин же понял, что сболтнул лишнего, и тут же состроил самую невинную ангельскую мордашку и начал смущённо, как маленький ребёнок, шаркать ногой по дорогому ковру.       — Ну… пап… там такое дело… Понимаешь…       — Я же запретил тебе даже подходить к этой чёртовой машине! — Цзинь Цзысюань с громким хлопком закрыл двери и повернулся к сыну. — Я спрятал ключи в свой личный сейф! В своём кабинете! Как, чёрт возьми, ты его открыл?!       — Эм… ну… скрепкой?       — А я сразу говорил, что эту адскую колесницу надо было сжечь, — мрачно вставил Цзян Чэн, массируя висок здоровой рукой. — Или переплавить в унитаз. Было бы больше пользы и эстетического удовольствия.       — Мы так и сделаем! — Вспыхнул Цзинь Цзысюань — его аристократическое самообладание окончательно лопнуло.       Он сделал шаг в сторону сына, но Цзинь Лин, который не раз уже бывал в подобных ситуациях, проявил чудеса реакции и нырнул за спину своему дяде, используя его как живой щит.       — Дядя, спаси! Папа хочет меня убить! — Заверещал он, цепляясь за пиджак Цзян Чэна.       — А ну иди сюда! Мы с тобой об этом дома поговорим! — Цзинь Цзысюань с трудом пытался обойти своего шурина и добраться до провинившегося отпрыска.       Сюэ Ян, с видом ценителя наблюдавший за разворачивающейся семейной драмой и продолжая попивать виски из горла бутылки, вдруг громко икнул.       — Народ, а можно потише? — Жалобно простонал он, и все разом посмотрели на него. — У меня начинается похмелье! И вообще, я тут, между прочим, голый стою!       — Господи, оденься, — пробормотал Цзян Чэн, закрывая глаза пострадавшей рукой. — Просто. Оденься.       — Сначала — кофе, — отрезал Сюэ Ян. Он, не обращая больше ни на кого внимания, гордо, как будто так и задумано, прошлёпал босиком по паркету на кухню.       Но Цзинь Цзысюань, оправившись от шока, снова переключил своё внимание на главную проблему — на своего сына, так и продолжавшего прятаться за спиной Цзян Чэна.       — Немедленно подойди ко мне!       — Никуда я не пойду!       Проявив очередные чудеса ловкости, Цзинь Лин выскользнул из-за спины дяди и бросился бежать к своим друзьям, ища теперь спасение у них.       — Лови его! — Крикнул Цзинь Цзысюань и едва не сбил с ног Вэй Усяня, застывшего посреди комнаты.       Длилось это представление недолго, но было довольно-таки унизительным. Только непонятно — для кого именно: Цзинь Цзысюань, растеряв всю свою спесь, в помятом костюме и с горящим от гнева лицом, носился по огромной гостиной, пытаясь изловить своё неуловимое и вертлявое сокровище; Цзинь Лин с визгом и смехом уворачивался, петлял между мебелью, прятался за своими друзьями, периодически высовываясь из-за их спин и дразня отца; команда Мстителей, в свою очередь, с восторгом наблюдала за бесплатным представлением, периодически издавая то подбадривающие крики, то улюлюканье, как какие-нибудь зрители на гладиаторских боях. А Вэй Усянь стоял посреди всего этого балагана и чувствовал, как внутри него что-то сдвигается. Или ломается. Он вырос в приюте; семья для него — понятие абстрактное, чужое. Он видел их — эти семьи — только со стороны: как родители забирают детей из его школы, как они гуляют в парке, как смеются; слушал чужие рассказы о семьях и наблюдал за ними в кино. И всегда думал, что семья — это что-то тихое и тёплое. А здесь и сейчас на его глазах разворачивалась совершенно иная, можно даже смело сказать — изнаночная, бешеная версия семейной жизни с погонями, криками, угрозами, с дядей-мафиози, отцом-аристократом, племянником-катастрофой и почти голым бухгалтером на кухне. И, что было самым странным и неправильным — в какой-то мере ему это даже нравилось. А ещё ему отчаянно хотелось быть частью этого безумия.       Бойся своих желаний, Вэй Ин, они имеют хреновую привычку исполняться так, что потом ещё начинаешь жалеть…       Цзинь Цзысюань, запыхавшись, споткнулся о ногу раненого ниндзя Ли Аня, который решил вытянуть свою здоровую, чтобы наконец подняться с дивана, и с громким и совершенно неаристократичным проклятием едва сам не растянулся на полу. Он опёрся на спинку кресла, пытаясь восстановить дыхание, посмотрел на своего сына и угрожающе (нет) погрозил ему указательным пальцем. Воспользовавшись передышкой, Вэй Усянь решил подойти к Цзян Чэну, продолжавшему стоять на месте, скрестив руки на груди, и недовольно взиравшему на своих суетливых ничтожных родственников.       Он подошёл тихо, почти неслышно, и остановился рядом. Цзян Чэн не повернул головы к нему, но Вэй Усянь почувствовал, как тот напрягся всем телом. Он опустил взгляд на его левую руку — на ту, что перебинтована. Тёмное пятно крови, казалось, стало чуть больше.       — Больно? — Спросил он тихо, не в силах удержать рвущееся наружу беспокойство.       Идиот. Конечно же больно. Только кто тебе об этом скажет вслух?       Цзян Чэн не ответил, а только тяжело вздохнул. Порой молчание громче любого крика. Вэй Усянь услышал всё: и боль от раны, и раздражение от присутствия племянника и его дружков, и злость на Вэней, и даже нотки какой-то застарелой тоски, вечной и неотлучной спутницы Цзян Чэна, удалось разобрать.       Как призрак, сработавший по одному этому вздоху, из теней огромного дома материализовался дядя Цянь с подносом в руках, где стояла одна-единственная чашка из тонкого фарфора, от которой поднимался ароматный пар.       — Ваш кофе, господин, — произнёс он глухо, протягивая чашку Цзян Чэну.       Тот, молча и не глядя, взял её здоровой рукой, поднёс к губам и сделал затяжной глоток, тут же, сдавленно зашипев, отдёрнул чашку. Кофе оказался обжигающе горячим. Цзян Чэн поморщился, но с упрямством снова поднёс чашку к губам и сделал ещё один, но уже более осторожный глоток. А потом — то, чего Вэй Усянь никак не мог ожидать: просто молча и точно так же не глядя, протянул ему, Вэй Усяню, эту свою наполовину выпитую обжигающую чашку. Машинально, инстинктивно, как будто бы не просто хотел освободить руку, а передать хотя бы часть своей боли или усталости. Как будто говорил без слов: «На, подержи, мне тяжело. Мне, блять, очень тяжело». И Вэй Усянь так же инстинктивно протянул руку и взял чашку, пальцами на мгновение коснувшись пальцев Цзян Чэна.       А тот сразу же направился в самый центр гостиной, в эпицентр бедлама, чтобы навести порядок в своём сумасшедшем доме. Вэй Усянь, оставшись стоять на месте и глядя в спину своему дракону, как в тумане поднёс чашку к своим губам и, коснувшись того самого места, где только что были губы Цзян Чэна, сделал глоток горького кофе.       — Цзинь Лин, — голос Цзян Чэна прозвучал не громко, но так, что все разговоры и передвижения в гостиной мгновенно прекратились. — У тебя есть ровно одна минута, чтобы собрать своих воинов света и убраться из моего дома. Прямо. Сейчас. И если я в ближайший месяц, а лучше — в ближайший год, увижу тебя или твою золотую повозку ближе чем на километр от любого из моих объектов, я лично, клянусь памятью всех своих предков, исполню свою угрозу насчёт золотого унитаза. И поставлю его в главном зале «Лотоса» с почётной табличкой «Дар от любимого племянника». Ты меня понял?       Цзинь Лин мгновенно сдулся. Он бросил один испуганный взгляд на отца, всем своим видом одобрявшего методы воспитания своего шурина, затем — на дядю, в чьих глазах плескался холодный огонь, и понял, что сейчас лучше не спорить. Вообще. Никогда.       — Да, дядя, — жалко пробормотал он, сразу же начав распинывать отряд своих Мстителей. — Парни, подъём! Тактическая передислокация!       Подростки начали нехотя, но довольно быстро шевелиться, издавая то стоны, то вздохи и тихие проклятия: Ли Ань, геройски превозмогая невыносимую боль в своём слегка ушибленном колене, с кряхтением пытался в очередной раз встать с дивана, опираясь на свои нунчаки и изображая из себя какого-нибудь ветерана Вьетнамской войны; Тянь-Тянь, парень с битой, лихорадочно искал свой второй кроссовок, в пылу погони, в которой он не принимал особого участия, улетевший под диван; будущий мастер карате с почти оранжевым поясом потягивался так, что хрустнули все суставы; а пацан с кастетом просто пожал плечами и невозмутимо направился к выходу.       Цзян Чэн, убедившись, что процесс эвакуации запущен и его дом вот-вот будет избавлен от присутствия малолетних диверсантов, с чувством выполненного долга развернулся и направился на кухню, откуда уже доносилось тихое страдальческое мычание Сюэ Яна, очевидно, искавшего в холодильнике что-нибудь, что могло бы спасти его от похмелья. Но уйти от разговора, несмотря на попытки его избежать, оказалось не суждено, потому что Цзинь Цзысюань последовал за ним по пятам, полностью игнорируя попытки сына изобразить бурную деятельность и построить своих бойцов в ровную колонну. Он догнал шурина на самом пороге кухни и властно схватил за плечо, заставляя остановиться.       — Цзян Чэн, погоди, — выглядел он уже не разозлённым, а скорее… озадаченным. Сбитым с толку. — Мы не договорили.       — Нам не о чем говорить, — ответил тот, даже не оборачиваясь и пытаясь стряхнуть со своего плеча чужую руку.       — Ещё как есть! Ты что, серьёзно? Ты спишь с ним? С этим, — Цзинь Цзысюань на мгновение запнулся, подыскивая подходящее слово в своём лексиконе, чтобы описать Вэй Усяня, но ничего подходящего не мог найти и только поморщился. — Ты хоть понимаешь, насколько это… безрассудно? Опасно? Непрофессионально, в конце концов?!       На кухне раздался очень характерный булькающий звук, с которым человек, пьющий прямо из бутылки, давится жидкостью, а затем — серия громких предсмертных хрипов и кашля. И все принадлежали Сюэ Яну. Судя по всему, он нашёл в холодильнике бутылку воды и решил утолить жажду, но в процессе оказался сражён наповал внезапным откровением. Из-за двери показалась рука дяди Цяня и заботливо похлопала страдальца по спине.       — Я не сплю с ним! — С трудом выдавил из себя Цзян Чэн.       — Да ладно, дядя, не стесняйся! — Донёсся весёлый и звонкий голос Цзинь Лина. Подросток не только не ушёл, но ещё и с огромным интересом подслушивал взрослый разговор. — Мы всё понимаем! Любовь зла, полюбишь и чертилу! Я вот уже и с мамой его познакомил! Считай, полдела сделано!       Цзян Чэн замер, широко распахнул глаза и повернул голову в сторону гостиной.       — Ты. Что. Сделал?       — Ну, познакомил! — С гордостью, как будто только что совершив великий подвиг, объявил Цзинь Лин, выходя на кухню следом за своим отцом. — Позвонил маме по видеосвязи, сказал, что охраняю твою любовницу! Показал его! — Подросток небрежно махнул рукой в сторону Вэй Усяня, в очередной раз отчаянно желавшего просто слиться со стеной. — Она была в шоке, конечно, но, думаю, скоро привыкнет. Семья должна держаться вместе! Я ещё и бабуле Юй хотел позвонить, но она, наверное, была занята пытками и не взяла трубку. А то бы у вас уже и благословение имелось!       Если бы взглядом можно было убивать, от Цзинь Лина сейчас осталась бы только горстка пепла. Цзян Чэн крупно вздрогнул. Рука дяди Цяня предусмотрительно скрылась обратно за дверью. Сюэ Ян, едва переползший за стол и пытающийся отдышаться, поднял голову и посмотрел на Цзинь Лина с выражением немого восхищения. Такого уровня саморазрушительного идиотизма он не видел давно. Даже он, Сюэ Ян, со всей своей любовью к всеобщему пиздецу, до такого бы не додумался… Это талант… Нет, это дар божий!       — Ты… показал… его… Яньли?       — Ты познакомил его с мамой?!       — А что такого? — Невинно захлопал длинными ресницами Цзинь Лин, переводя взгляд с дяди на отца и обратно. — Дядя, мама же твоя сестра, а он — твой… ну, ты понял. Она должна была узнать! Семья — это главное! Мы должны поддерживать друг друга! Особенно в таких деликатных вопросах!       И тут начался ад. Ад, который гораздо страшнее любой перестрелки.       Ад семейного скандала.       Они втроём — Цзян Чэн, Цзинь Цзысюань и Цзинь Лин — встали в центре огромной кухни и начали препираться. Это был не диалог, а какой-то безумный трёхголосый монолог, где каждый говорил о своём, совершенно не слушая остальных: Цзинь Цзысюань пытался воззвать к разуму своего шурина, доказывая ему, что спать со свидетелем — это верх безрассудства и непрофессионализма; Цзян Чэн, в свою очередь, пытался одновременно испепелить взглядом своего племянника и доказать зятю, что ни с кем не спит, и при этом не сойти с ума окончательно; Цзинь Лин с энтузиазмом подливал масла в огонь, приводя всё новые и новые аргументы в пользу того, что любовь не знает преград, а семья должна принимать любой выбор своих близких, даже если этот выбор — «наглый чертила с красной ленточкой в волосах». Их голоса становились всё громче, переплетаясь в один сплошной неразборчивый гул. Вэй Усянь стоял в стороне, слушал, слушал… слушал… посмотрел на чашку в своих руках с недопитым и уже остывшим кофе и вдруг…

Бряк!

      Он громко поставил чашку на ближайший столик. Все трое спорщиков мгновенно замолчали и синхронно повернулись в его сторону. Три пары глаз — грозовые и яростные, аристократически-презрительные, по-детски любопытные — впились в Вэй Усяня.       Он выдержал эту тройную атаку взглядом. Выдержал и понял, что всё. Хватит. Его терпение и способность играть роль молчаливой вазы, его готовность быть фоном для чужой драмы — всё это только что превратилось в ничто. Он выпрямился, убрал ладонь от чашки, скрестил руки на груди, копируя позу Цзян Чэна, и посмотрел на всех троих.       — Вы не забыли, что я всё ещё тут?! — Тихий и вкрадчивый до этого момента голос вдруг набрал силу и загремел на всю кухню. — Вы обсуждаете мою личную жизнь так, будто меня здесь нет! Будто я — грёбаный призрак! Или игрушка! Или… я не знаю… предмет мебели, который можно обсуждать, не спрашивая его мнения! «Давайте выкинем этот шкаф, он как-то не вписывается в интерьер, и, кажется, он гей»!       — Заткнись, — приказал Цзян Чэн. — И не лезь в дела моей семьи.       Вэй Усянь сделал шаг вперёд, выходя из тени дверного проёма в яркий свет кухонных ламп:       — Простите, но вы обсуждаете не семейные дела, а меня! Мою несуществующую роль любовницы и мои мифические отношения с тобой, — он ткнул пальцем в сторону Цзян Чэна, — и тот факт, что твой гениальный племянник, — Вэй Усянь сразу же указал и на Цзинь Лина, — представил меня твоей сестре в качестве ручного секс-раба! Это, по-вашему, «дела семьи»?! Это, блять, вторжение в частную жизнь, клевета и доведение до нервного срыва в особо извращённой форме! Я на вас всех в суд подам! Хотя нет, не подам… вы меня раньше убьёте и закопаете. Но право имею!       — Пф, — Цзинь Лин небрежно отмахнулся от него и цокнул языком. — Как туго до тебя доходит… Ты — уже и есть семейное дело, потому что ты уже почти член семьи. Неофициальный, конечно, без права голоса. Пока. Но всё же! Ты же любовница моего дяди.       — Я не любовница! — Вэй Усянь чувствовал, что ещё немного — и просто начнёт биться головой о стену.       — Да-да, конечно, — снисходительно кивнул ему в ответ подросток. — Мы все тут делаем вид, что верим друг другу. Это называется «семейная дипломатия». Дядя делает вид, что ты ему не нравишься. Ты делаешь вид, что ты не его любовница. Папа делает вид, что он не в ахуе от всего этого. А я делаю вид, что я послушный и хороший мальчик. Все играют свои роли! Это нормально! Так и строятся крепкие семейные отношения — на тотальном вранье.       Сюэ Ян, молча наблюдающий за семейной драмой, попивая кофе, скорее всего, сваренный ему дядей Цянем, тихо, но язвительно усмехнулся.       — Мелкий прав, подружка, — он посмотрел на Вэй Усяня поверх своей дымящейся чашки. — Добро пожаловать в семью… Тут всегда так весело. Особенно на Новый год — тогда ещё и дедушка Цзян Фэнмянь приезжает, и они с бабулей Юй Цзыюань начинают метать друг в друга ножи… Очень душевно. По-семейному.       Цзян Чэн выглядел так, будто у него сейчас лопнет голова. Он стоял, зажатый между своим зятем, своим племянником и своим… кем бы, чёрт возьми, ни был для него Вэй Усянь, и чувствовал, как стены его контролируемого мира сжимаются, грозя раздавить.       — Все. Вон. Из. Моего. Дома. Цзысюань, забирай своего сына, сажай в его колымагу и пусть он едет домой. А потом жди меня на улице. У нас встреча уже через... полтора часа. Сюэ Ян, оденься, блять, наконец, и тоже жди меня на улице. А ты, — он поднял взгляд к Вэй Усяню и сжал здоровую руку в кулак, раздражённо взмахнув ею, — просто. Исчезни. Иди в какую-нибудь комнату... В подвал или на крышу залезь — мне плевать! И не выходи, пока я лично не приду и не разрешу.       — Но, А-Чэн… — начал было Вэй Усянь, намереваясь то ли извиниться, то ли продолжить скандал — он и сам ещё не решил.       — Исчезни! — Выкрикнул Цзян Чэн. Стало понятно: в этот момент лучше действительно не спорить. Сейчас дракон на грани — ещё одно слово или хоть один неправильный взгляд, и он просто сломается.       Вэй Усянь поднял руки в примирительном жесте и, стараясь не делать резких движений, попятился назад. Цзинь Лин, подхваченный отцом, тоже ретировался со своей бандой, но на прощание успел обернуться и показать Вэй Усяню большой палец, мол, «держись, чувак, я за тебя, прорвёмся».       На залитой ярким светом кухне остались только двое.       Цзян Чэн медленно подошёл к столу и упёрся в него здоровой рукой, опустив голову и тяжело дыша.       — Я их всех убью, — прошипел он себе под нос. — С особой, блять, жестокостью.       — Начни с мелкого, — как опытный консультант, посоветовал Сюэ Ян, деловито допивая свой кофе. — Он самый раздражающий. И самый тупой. Его даже жалко не будет! А потом можно и до папаши его добраться. А подружку мою оставь на десерт — с ним можно будет что-нибудь интересное придумать. Например, пытку музыкой. Запереть одного в комнате и включать ему русский шансон. Он сломается через час, зуб даю.       — И тебя тоже. — Цзян Чэн неторопливо поднял голову и нахмурился.       — Меня-то за что? — Удивился Сюэ Ян, состроив обиженное выражение лица. — Я вообще спал и проснулся от ваших воплей! Я — невинная жертва обстоятельств! И, между прочим, я почти голый — это наносит мне глубокую моральную травму. С тебя доплата.       — Просто иди оденься уже. Нам нужно ехать и решать проблемы, которые, как ни странно, посерьёзнее, чем сплетни моего племянника и твоя моральная травма!       Смекнув, что дальнейшие шутки могут стоить ему как минимум годовой премии, а как максимум — жизни, Сюэ Ян молча кивнул и, не говоря ни слова, направился наверх, где где-то в одной из спален валялся его «вечерний» рабочий костюм.       Цзян Чэн наконец-то остался один. Он так и стоял, уперевшись рукой в столешницу, и смотрел в одну точку. Думал. О том, что сестра теперь знает всё, и что она, скорее всего, уже в панике звонит матери. А это значит, что в ближайшие двадцать четыре часа его ожидает уже не просто прибытие какой-то там кубинки с хвалёными бёдрами, а нечто гораздо хуже. Например, личный визит самой Юй Цзыюань. И тогда тайный дом, только что переживший нашествие подростков, покажется тихим райским уголком.       А кто был главным виновником всего произошедшего? Тот чёртов музыкант.       Тот, из-за кого он, Цзян Чэн, разбирался с ублюдками Вэнь Чао в своём разгромленном ресторане. Тот, чей образ — улыбка, красная лента в волосах, наглый, вызывающий взгляд — стоял у него перед глазами. Тот, ради кого он не меньше Не Минцзюэ готов развязать полномасштабную войну, но не выдать старому параноику Вэнь Жоханю. Тот, чьё присутствие за последние месяцы стало для него таким же необходимым, как воздух.       Кажется, Цзинь Лин оказался прав. Во всём.       Любовь действительно зла.