Живой

      Сугуру запирает заднюю дверь на ключ, елозя в старом, разболтанном замке. Закрыть ни с первого, ни со второго раза не выходит и, раздраженно, Гето стонет и поднимает глаза в темное небо. Сотни звездочек глядят в ответ и молчат, единодушно соглашаясь: Сугуру, как обычно, все просрал. Они с Сатору так и не поговорили. Он был уверен, что найдет соседа на улице, но обнаружил лишь пустую подворотню. Годжо сбежал. И теперь, уныло ковыряясь в старом замке, Сугуру бубнил под нос десятки и десятки гадостей, утопая в самобичевании. Черт, вот надо было испортить момент и ляпнуть такую глупость. Почему нельзя было просто промолчать? Его поцеловал Годжо — о чем еще можно было мечтать?       Холодный воздух пробирается под пальто. Гето ежится, и наконец механизм поддается. С глухим щелчком дверь закрывается, знаменуя окончание этой пытки.       Сугуру кладет ключ в горшок под лестницей и срывается с места по направлению к дому. Он надеется нагнать Годжо, извиниться, взять его за руку, расцеловать лицо и умолять не сердиться. В голове проигрываются сотни сценариев — от самых сладких до неприятных и совсем безрадостных. Вторых — больше, они заполняют голову, и Сугуру ныряет в одну из подворотен, чтобы сократить путь. Только бы успеть!       Выбранная дорога пролегает по тонкой улочке между домами, где редко ходят, горят считанные фонари, асфальт усыпан осколками стекла и иногда встречаются неприятные личности. Здесь легко сократить путь. Разумеется, на свой страх и риск.       Он делает всего несколько шагов вперед, когда замечают на островке света впереди компанию, не внушающую ни капли доверия.       И на что он вообще рассчитывал в такое то время?       Состоящая из четырёх человек, та его пока что ещё не заметила. Присматриваясь, Сугуру различает напряженно застывшего Юджи и прислонившегося к стене Мегуми. Второй, лениво оглядываясь по сторонам, покачивает в руке стаканчик с капучино. Стакан с клубничный латте Сугуру находит в тонкой женской руке. Нагло потягивая чужой кофе, девушка с каре морщится и что-то бросает четвертому члену их группы. Лицо Сукуны не разглядеть, но одна его широкая спина навевает холодок. В ответ на слова девушки он громко фыркает.       — А что пьет твоя подружка? — его голос, громогласный в ночной тишине, заставляет вздрогнуть, и Сугуру аккуратно делает шаг назад.       Фушигуро на обращение к себе реагирует лишь поднятой бровью. Он не успевает ничего ответить на издевку, как что-то блестящее мелькает в опасной близости от его пальцев.       Мегуми даже не пугается, с прежним равнодушием наблюдая, как отсеченное дно стаканчика падает вниз, а асфальт заливает кофе. Переминаясь с ноги на ногу, он оглядывает белые кроссовки, на которые попало несколько темных капель.       — Зачем вы это сделали? — своим обычным, абсолютно бесстрастным, пустым тоном спрашивает Фушигуро, поднимая прямой, граничащей с наглостью, взгляд наверх.       Сукуна заинтересовано щурится и хищно облизывает губы. Лезвие снова сверкает в воздухе, и прежде чем завернуть за угол, Сугуру видит, как эта скала из мышц нависает над Мегуми.       — И что, даже не расплачешься, как девчонка? Не боишься, что-ли? — раздается как раз в тот момент, когда Сугуру прижимается к стене с другой стороны домика.       Уже не видя происходящего, подросток слышит полный смятения, на грани отчаяния голос Юджи:       — Сукуна, хватит пугать моих друзей! Из-за тебя даже Аой перестал со мной общаться!       Из подворотни доносится раскатистый смех, и Сугуру вздрагивает. Старший брат Юджи — человек пугающий. В этом городке он прославился тремя вещами: искаженными моральными принципами, садисткими наклонностями и острым умом, благодаря которому оставался на свободе, несмотря ни на что. Ужасная личность, на пути которого никому не пожелаешь оказаться. Даже такому, как Мегуми.       Теперь было не так важно нагнать Сатору, как побыстрее сбежать подальше от этого чужого, жестокого мира. Домой. Только бы добраться домой. Туда, где он надеялся найти Годжо. Туда, где они будут в безопасности.

***

      Хлопок дверью. Сдавленное ругательство. Раздраженный вздох.       Сатору оборачивается, хмуро пялясь на кусок древесины. Он захлопнул ее, не думая, поддавшись эмоциям, и теперь чувствовал себя глупо, словно ребенок. Годжо и правда зол — на себя. Он не додумался купить зажигалку, и вместо того чтобы покурить прямо у булочной, ему пришлось бежать домой. Пришлось бросить Сугуру одного, даже не предупредив, — так сильно ему хотелось курить.       Но наконец Сатору оказывается на заднем дворе, устраиваясь на ступеньках крыльца. Он чиркает спичкой, поджигает сигарету и блаженно затягивается.       Это место уже стало почти родным. Сквозь струйку дыма его взгляд скользит по сливе. Все еще живая, в черноте ночи, она несмотря на хрупкость, выглядела жутко. Голые острые ветви не шевелились, застыв в пространстве, а сморщенные черные плоды смотрели на Годжо дырами в мироздании.       Сатору живет здесь уже больше полутора месяца, и, думая об этом, сам удивляется как быстро летит время. А ведь еще совсем недавно он не мог даже в душ сходить, а вот уже расхрабрился на улицу выйти. Сегодня он мог бы не нуждаться в дополнительной свободе — ее было так много, как ни разу за все семь недель. Этот поход в магазин стал для него глотком воздуха и настоящим спасением. Это стоило того по множеству причин, но одной из самых значимых была реакция Сугуру на шоколадку. В этом городе у Годжо было так мало хороших воспоминаний и это — одно из самых лучших.       Он и сам не понимает, как так вышло, что почти все хорошее теперь ассоциировалось именно с Сугуру. Словно то, чего искало естество Сатору всю жизнь, — это простота и искренность. Гето был настоящим, тянулся неуверенно, но с такой самоотдачей, что Годжо пугался собственной реакции. Тело не сопротивлялось, а напротив, просило этой любви все больше. Сатору не чувствовал такого привычного отторжения, навязчивого желания разорвать слишком тесный контакт. Он чувствовал… что больше не одинок.       Это было необычно, но стало доказательством, что Сатору способен любить. Он не думал, что это возможно, был уверен — любви не существует. В его мире всем правила выгода, и Годжо не сопротивлялся этому: его использовали, и он пользовался в ответ.       Появление Сугуру позволило почувствовать какого это — когда тебя не пытаются использовать, а просто принимают. Ценят, даже если ты не полноценный, не способный предложить что-то в ответ. Даже если ты раненый, с вырванным куском сердца.       Оказывается, и такие раны поддаются лечению — с каждым днем слова отца звучали все тише и отдаленнее. Они стирались под теплым взглядом Сугуру и свободой от статуса. Для соседа его фамилия ничего не значила, и постепенно она потеряла значимость и для самого Сатору. Если еще месяц назад кто-то назвал бы его старым именем, скандала было бы не избежать. Сейчас же это перестало быть важным. Он стер привычное, с детства навязанное ярлыковое мышление и наконец признал: он сам убедил себя, что Годжо Сатору мертв.       Все эти недели он верил, что был убит в самом начале сентября — в его комнате в огромном дядином поместье. В тот вечер с телефоном в руке, слушая, как человек, которым он восхищался в детстве, угрожает отказаться от него. Ему было так больно и обидно, что проще оказалось сказать:       — Я сам отказываюсь! Это мое решение!       Но то, что он потерял в тот день, было не просто фамилией — то была идентичность, восприятие мира и его место в нем. Отец грозился оторвать от Сатору кусок сердца, и поэтому он сделал это сам. И вместе со статусом убил в себе и веру — детское и наивное, уже не единожды раненное, — «они меня защитят, и если я попрошу, то придут на помощь»       Преданный родителями, он оставил себе прозвище, которое использовала мама, когда злилась на него, — Тору. Она говорила, что имя олицетворяет нас и не терпит никаких вариаций. Поэтому, сокращая имя, она не называла его ласково, как можно было подумать, а лишь намекала: если он не изменится, то перестанет быть ее сыном. Имя Тору было неприятным, с налетом подросткового разочарования. Возможно, поэтому оно так отлично и прижилось.       Потерянный, в тот вечер после нервного срыва, он хлипко, но существовал: купил билет на поезд и надеялся уехать из города. Когда не вышло, он связался с Махито в надежде на помощь. Это была его роковая ошибка.       Сейчас он думал, что можно было дать взятку побольше дядиной и уехать в другой город на машине. На те деньги, что он снял с карты в первую ночь, можно было спокойно заткнуть рот какому-нибудь таксисту и продержаться где-нибудь подальше еще месяц, как минимум.       Все рухнуло на следующий же вечер, когда за ним пришли в маленькую заброшку на краю города, у самого леса. И пришел не Махито с провизией, а те, от кого Годжо и скрывался. Он прочитал сообщение слишком поздно — настолько, что можно было и не читать. На сборы было всего секунд десять, не больше. Он оставил там все, кроме телефона, который сунул в карман: и обувь, которая сушилась после дождя, и теплую куртку, и деньги с документами.       Сатору не попался, успев незаметно проскочить в чащу леса. Он бежал долго, разодрал в кровь ступни, бежал, даже когда дыхания стало не хватать и заколол бок, бежал, пока не свалился с земляного откоса в мшистую низину. Лопатки холодила влажная земля, все тело ныло от боли, пот ручьями стекал по горячему лбу и было одновременно удушающе жарко и до дрожи мерзло. В те часы он и потерял надежду. До этого в голове никогда не приходили суицидальные мысли, он не задавался экзистенциальными вопросами, никогда раньше не думал, что такое хотеть своей смерти. Сатору заблокировал телефон, больше не желая никого видеть и слышать. За те двое суток до встречи с Сугуру он будто пережил много лет, состарился и почти убедил себя, что действительно готов к смерти.       Он не был готов.       Какие бы слова Годжо не говорил пару дней назад, пытаясь успокоить Сугуру, он прекрасно знал — это была ложь. Он не хотел умирать и не мог понять Гето-старшего. Сатору отчаянно хотел жить, жаждал спасения и сейчас был безмерно благодарен судьбе за их встречу. Вспоминая те дни, ему страшно от мысли, что он мог совершить непоправимое — настолько разочаровался в мире, что не видел ни единого шанса. Он панически боялся вернуться в тот дом, но еще сильнее — последствий собственного побега. Родители бы всё рассказали Фушигуро-старшему, и тот мести ради снова пришёл бы к Сатору.       Ведь Тодзи это сам предложил. Конечно, Годжо мог это списать на издевку, — но было слишком страшно. Фушигуро мог сделать с ним то же, что сделал и с Мегуми — полностью захватить контроль над жизнью подростка: захотел — перевел на домашнее обучение, захотел — запер в особняке, захотел — повторил тот вечер снова, и снова, и снова. Такая жизнь казалась хуже даже смерти.       Сатору зажмуривается и тушит сигарету о порог. Следом за этим он достает из пачки вторую. Плевать, если Сугуру будет злиться, что он слишком часто курит. Он нуждается в этом. Особенно сильно — после того, как его чуть не спалил Мегуми с новым парнем (и как только познакомиться смогли?); после того как поцеловал Сугуру; после того как вспомнил то, от чего бежал все эти недели, что стирал из памяти как проклятый, но так и не смог.       Годжо оказался так окрылен новыми чувствами, искренним интересом и нежностью, что забыл, что же на самом деле произошло тем сентябрьским вечером. Насколько глубоко он пал и предал даже самого себя… Как же мерзко и стыдно…       Под грузом мыслей даже никотин не справляется, и подросток тонет в собственной фрустрации, пока не слышит скрип двери. С шипением он втягивает воздух и замирает, даже не взглянув в сторону звука. Молчаливый гость садится рядом и тяжело вздыхает.       Несколько секунд пролетают в тягучей тишине, пока смуглая рука не мелькает перед взором, вытягивая сигарету из длинных пальцев. Пепел падает на старую куртку, застывая на ней некрасивым, серым пятном. А Сугуру, вопреки ожиданиям, не выбрасывает окурок, а затягивается сам.       Под недоуменный взгляд светлых глаз сосед выпускает дым изо рта, слегка поднимая брови в удивлении. Сатору замечает, что тот курит куда более поверхностно, чем он.       — Я думал, будут противнее, — тянет он и возвращает сигарету в следные пальцы. Годжо ему кивает, специально же попросил тонкие — они легче и не так сильно пахнут. Небо и земля по сравнению с сигаретами Фудзико. У тех вкус был противный. Но Сатору не жаловался, когда выбор стоял между вкусом и трехминутной медитативной негой, все становилось очевидным. В его жизни было слишком много нерешенных внутренних конфликтов, слишком много противоречивых эмоций, и от этого всего спасал только никотин. Он помогал сбежать от терзающей неопределенности и дарил сладкое чувство контроля. Сейчас же был идеальный баланс: он и получал никотин, и мог не кривится от вкуса.       — Прости, — шепчет Годжо, сам не зная, за что именно извиняется. Сугуру тупит взгляд и, потирая пальцы, робко шепчет в ответ:       — И ты меня…       Они вновь замолкают. Сигарета догорает, и неудобная тишина вынуждает Сатору заговорить:       — Прикинь, я настолько отвык от красивых видов, что вечером хотел сфотографировать супермаркет.       — Когда его только построили, лет шесть назад, он был местной достопримечательностью, его фотографировали многие, — отвечает Сугуру и наконец на его губах появляется легкая улыбка.       В ответ уголок губы Сатору ползет вверх.       — И ты тоже?       — Было дело.       Сатору хмыкает. Перед глазами все еще стоит тот яркий, неестественно-белый свет и пустые лабиринты громадного магазина.       — Мне кажется, он не окупается, — говорит он, гипнотизируя взглядом задний двор. — Но даже это лучше, чем ничего. Когда отец рассказывал о наследстве, я был уверен, что Фушигуро его пропьет.       Гето прищуривается.       — Я так и не понял… если вы родственники, то почему фамилии разные?       Привычный вопрос заставляет Сатору усмехнуться, и онпереводит на соседа лукавый взгляд.       — Хочешь покопаться в грязном белье моей семьи? — по интонации не поймешь, осуждает или кокетничает, и Сугуру смущенно опускает глаза. Но не успевает ничего сказать, когда Годжо продолжает: — Я знаю только, что у Фушигуро и у моего отца разные матери. Оно и неудивительно — дед постоянно изменял бабушке.       Отчего-то Сатору хмурится, но, поборов себя продолжает:       — Я до девяти лет даже не знал, что у меня есть дядя. Он объявился внезапно и… попросил денег.       Сугуру насмешливо хмыкает, а Годжо вдруг стреляет в него взглядом, в котором нет и намека на веселье. Он выдерживает паузу и снова говорит:       — Как ты понимаешь, дед дал ему денег, а после и в завещание вписал. Пожалел бедного алкоголика, — выплевывает Сатору, и от его тона становится совсем не по себе.       — Не знал, что Фушигуро много пьет.       Годжо фыркает.       — Уже нет. Так испугался за сыно… Ой все, не хочу о них говорить, — едко заканчивает подросток. Вспоминать причины их знакомства с Мегуми, ежегодные приезды того в столицу и помешательство Тодзи не хочется от слова совсем. Сейчас хочется выкурить еще одну сигаре…       Сбоку что-то шуршит, привлекая внимание. Лениво скашивая взгляд, он видит поблескивающую фольгу.       — Смотри, что у меня осталось, — мягко говорит Сугуру, протягивая шоколадку.       Сдержать смешок не получается. На душе светлеет, и вместо никотина на помощь приходит сахар. Он отламывает плиточку, и не глядя, целиком закидывает в рот. Шоколад тает на языке, сладкий-сладкий, с хрустящим орехом и нежной текстурой.       — Так круто иметь свой собственный магазин, — говорит Сугуру, разглядывая зеленую обертку. — Можно прийти и взять что угодно. Бесплатно!       Годжо тянется за следующим куском и бросает на соседа насмешливый взгляд.       — Даже если он твой, ты не берешь бесплатно, а просто покупаешь напрямую. Продукты-то все равно стоят денег.       — Нет, ты подумай, — не уступает Сугуру, загораясь — и, вдруг, отводит руку в сторону, чтобы не дать Сатору достать до шоколадки, — само ощущение, что ты можешь прийти в магазин и взять что угодно, даже не смотря на цены!       — У тебя бедное мышление, — недовольно выдыхает Годжо, подвигаясь ближе.       — Что это значит? — недоуменно хмурится Сугуру и вытягивает руку еще дальше.       — Ну, смотри, когда у тебя есть деньги, много денег, тебя уже не волнует, получишь ты бесплатно что-то или нет. Ты можешь это купить. Желание получать бесплатно идет из дефицита, — рассуждает Сатору, оказываясь вплотную к Гето. Он почти наваливается на соседа в попытке дотянуться до заветной сладости.       — И что, ты ни разу не представлял, как окажешься последним человеком на земле и сможешь брать из магазинов любую одежду и еду? — еле сдерживая смех, спрашивает Сугуру и отклоняется назад.       — Я и так мог брать из магазинов любую одежду и еду! — ворчит Сатору, заползая сверху.       — Ой, простите, я забыл, что общаюсь с сыном миллиарде… — не выдерживая веса чужого тела, Сугуру валится спиной на холодные доски и заливается смехом. Победно улыбаясь, Годжо, опирается локтем на ребра соседа и выхватывает шоколадку из смуглой руки. Крепко держит свой трофей, пока не понимает всю злую шутку ситуации.       — Ну во-о-от, она растаяла, — бурчит он и, удерживая за упаковку, кусает прямо от плитки, чтобы не испачкаться. Он наслаждается вкусом еще несколько секунд, а потом вдруг ощущает легкое касание у живота — словно перышко, — вызывающее мурашки и мгновенную реакцию. Мышцы сокращаются и Годжо пытается отшатнуться, взрываясь неконтролируемым хохотом. В этой возне оказывается прямо на Сугуру, пытаясь поймать его руки. — Перестань! Хватит! — смеется, извивается и роняет шоколад на доски, сам не замечая этого. — Ну Сугуру!       Обидчик злорадно хихикает, но покорно прекращает пытку, позволяя облегченно вздохнуть. Сатору снова чувствует тепло и радость, снова чувствует себя живым и свободным. И наконец — самим собой.       Настоящим собой.       Он облизывает губы, отстраняется и дергает Сугуру за собой, вынуждая того сесть. И, встретившись с его темными глазами, протягивает ладонь для рукопожатия.       — Меня зовут Сатору Годжо, приятно познакомиться.       Сосед шокировано смотрит то на руку, то на лицо и в недоумении хмурится.       — Что ты…       — Я так и не представился как следует, там на пляже. Я же назвал не свое настоящее имя, — перехватывает инициативу Сатору. Он готов признаться себе, что быть Тору ему больше не нужно, что обида утихла и он готов идти дальше. Простить родителей за недоверие и обидные слова. Может, и не полностью, но… Сугуру аккуратно протягивает руку в ответ.       — Приятно познакомится, Сугуру Гето, — все еще сбитый с толку, он пожимает белую ладонь. — Но почему только сейчас?       Сатору пожимает плечами.       — Я считал, что отец от меня отказался, что его угроза — забрать фамилию, если я продолжу наговаривать на дядю, — уже осуществилась. Я был так ужасно зол, что перед тем как сбежать, сам отказался от имени, — под конец взгляд падает на собственные колени, а в голове, словно записанные на диктофон, мелькают обидные слова, целые предложения.       — Думаешь, он действительно был готов от тебя отказаться? — тихо спрашивает Сугуру.       — Наверное, — неуверенно тянет Сатору, — мой отец гомофоб и не смог бы поверить, что его брат способен на такое. Он бы скорее посчитал, что это я его соблазнил, — Годжо истерически усмехается. — Я для своей семьи какой-то суккуб: куда ни приду — все натуралы меняют ориентацию.       Годжо замолкает, и некоторое время между ними остается лишь легкий шелест листвы и далекий шум моря. Напряжение соскальзывает с его плеч неожиданно. В одно мгновение он глядит вдаль, а в другое звонкий смешок слетает с его губ. Нечто коварное скользит во взгляде — крохотная чертовщинка, вспыхнувшая в лазурных радужках.       — Сугуру, а ты, случаем, не был натуралом до встречи со мной? — в голосе играют ноты забавы, а глаза полны веселых искр. Сатору весь пылает игривостью и жизнью, упивается растерянностью Сугуру и только еще шире улыбается.       — А? — кокетливо хлопает ресницами и резко двигается, оказываясь с соседом нос к носу. — Может, всегда любил девочек, а потом увидел меня и… поплыл?       Годжо откровенно заигрывает, веселиться, растягивает губы в улыбку так, что кажется сейчас порвет щеки. Сугуру весь застывает, тяжело дышит и, кажется, действительно плывет.       — И… прости, что сбежал от тебя сегодня, — выдыхает Сатору прямо в чужие губы. Все обиды, злость, любая негативная эмоция — все растворяется, стоит лишь взглянуть в эти темные глаза. Он ощущает щемящую внутри нежность, почти детский восторг, и не может отрицать, что сам плывет, при виде этого человека.       Годжо касается его губ ласково и аккуратно, совсем не так, как тогда, на складе. Осторожно, купаясь в томной медлительности, он чувствует как тягучее удовольствие разливается по его венам. Сладкий привкус рта Сугуру — это привкус надежды. Секунды сливаются в бесконечность. Влажные, распухшие от поцелуев губы. Запах его кожи, вкус его слюны. Сатору готов тонуть в этом вечность, безумно, не думая ни о чем. Ему так сильно хочется углубить поцелуй. Почувствовать чужой язык. Прихватить зубами нижнюю губу. Вылизать весь рот. Смешать слюну. Крепче обнять. Заползти пальцами под одежду. Сплестись в одно цело…       Тебе приятно, Сатору? Кажется ты кое-что забыл.       Жесткие руки выкручивают голову. С хрустом ломают шею. Дробят каждую косточку. Поднять взгляд — заглянуть в мокрую синеву. Густая кислота, стекающая сверху, заползает в рот, нос, глаза. Перекрывает воздух.       Тебе приятноприятноприятноприятно?       Сатору давится. Он в клетке, а силы выливаются сквозь прутья его дырявой души. Искра сгорает. Годжо сгорает. Пустое, пресное подобие поцелуя, лишенное главного — него самого.