Живой

      Одинокий пляж сереет галькой; эти сизые камни, омываемые холодной, мерзлой водой, напоминают Сугуру фишки из «Го». Заполонив собой весь берег, как игровое поле, они неприятной неустойчивостью нервируют перегруженный мозжечок. Хрустят под ногами, как кости.       Старые паленые кроссовки без разбора шагают вперед, а их хозяин, лениво качаясь из стороны в сторону, двигается по кромке все прибывающей и прибывающей воды. Волны накатывают, лижут берег солью, оставляют на подошве пенистые следы и отпечатываются на когда-то белой резине морской слюной.       Тут пахнет йодом, свежестью и прогорклой сладостью отцветающей зелени. Липкая, эта вонь мешается с ветром и бьет в нос изобилием запахов. Раздражающе треплет длинные волосы и гоняет их по сторонам. Черными нитями они путаются друг с другом, лезут в глаза и прилипают к влажным от слюны губам. Гето отплевывается, пальцами отлепляет их от лица, а потом поднимает голову к свинцовому небу. Блеклое желе из туч ползет куда-то на север, бесконечное и необъятное, оно заволокло еще недавно чистое небо, — испачкало пеплом.       Серость несет удовольствие. Успокаивая нервную систему, она радует глаза отсутствием цвета и людей.       Одинокая скала поднимается ввысь на почти сотню метров. Темно-серая, поросшая водянистым мхом, с этой стороны она вторит гальке и замыкает усыпальницу безликости.       Его школьные товарищи сидят где-то там, на другой стороне скалы. Под лучами солнца, они спрятаны в зеленой траве, окружены розовыми кустами хаги. Они словно искры, раскаленные угольки, пылающие под жаром выпитого саке. Гето и сам выпил, но чувствует себя затухшим углем. Сейчас какой-нибудь ребенок схватит его рисуя на стенах чужого дома матные иероглифы, а потом обязательно получит нагоняй от матери за испачканную чернотой одежду.       Да. Пьяный Гето всегда меланхоличный Гето. Именно поэтому, отмахнувшись от друзей, он бредет по пустынному пляжу в тень скалы. Наблюдает, как вода с глухим стуком ударяется о склон, бьет по раскиданным вблизи огромным булыжникам и шевелит выброшенные на берег длинные водоросли. Подросток оглядывает силуэты замерших чаек. Местная терракотовая армия: те даже не кричат, стоят как восковые фигуры. Лишь подобие жизни, что следит за гостем их мертвого царства. Расфокусировано Сугуру несколько секунд буравит взглядом белое пятно. Очередной призрак этого пляжа — слипшаяся стая птиц. Слишком крупная, чтобы быть реальной. Пьяный мозг никак не может сообразить что он видит. И, среди известняковых камней, покрытых белесым налетом соли, он вдруг распознает живого человека. Он не видит его лица, видит только худой силуэт в широких школьных штанах и белой рубашке, свисающие с камня голые ступни и колышущиеся на ветру короткие белые волосы. Растерянно вглядывается и силится понять, — видел ли этого человека когда-нибудь.       Точно.       Сугуру помнит новичка, сына миллиардера, с необычно светлыми — пепельными —волосами. В их маленьком городке новости распространялись быстро, а такого эксцентричного старшеклассника сложно было не заметить. Вся параллель шушукалась о нем — поговаривали, что его в эту глухомань отправили в наказание за плохое поведение. Гето верил. Убеждался каждый раз, стоило новичку вытворить что-нибудь, от чего у учителей вставали волосы дыбом. Слава следовала за ним след в след — нахальный, богатенький и совершенно неуправляемый. Всегда катастрофа и всегда пачка купюр, решающая все проблемы за считанные секунды. Он приехал всего пять месяцев назад, но запомнился на года.       И сейчас, оглядывая щуплую фигуру, ощущение чего-то неправильного въедается в мозг сильнее — мальчик перед ним не похож на того веселого старшеклассника. Гето кажется, что дело в пляже — он обезличивает, превращает в тень самого себя. Может и он сам уже посерел, а вместе с красками, попрощался и с эмоциями.       Ноги несут его ближе, и Сугуру останавливается буквально в паре метров от знакомого. Это действительно тот парень. Немного курносый нос, тонкие губы и большие круглые глаза. Красивый, идеально красивый, донельзя изящный, с этого ракурса его невольно можно спутать с девушкой.       Гето ждет, когда тот повернет голову, возможно, нахмурится или улыбнется, возвращая пляжу краски. Но парень не реагирует ни на звонкие шорохи стучащих друг о друга камней, ни на темный силуэт который обязан был заметить боковым зрением.       И только теперь Сугуру может рассмотреть его лицо — бледное и безэмоциональное, с темными синяками и выпирающими скулами, оно выглядит пугающе мертвым. Посиневшие губы и тусклые глаза. Последние смотрят вдаль из под полуприкрытых век.       Как ужасно знакомо…       И когда импульс, замедленный спиртом в крови, доходит наконец до мозга, то Гето срывается с места. Оказываясь рядом с этим ненормальным, он хватает непослушными руками плечи знакомого, оборачивая того на себя.       Его тело холодное и жесткое, будто он сжимает камень.       Или мертвеца.       Это отрезвляет. Кажется, алкоголь за секунду вымывается из крови. Сугуру уже готов отпрянуть, с криком сбежать с этого чертового пляжа, но вдруг видит движение на лице. Чужой зрачок сужается, а синие обкусанные губы раскрываются, выпуская теплый воздух. Они смотрят друг на друга несколько мгновений, будто замершие во времени. Стекло циферблата лопается за долю секунды, на чужом лице расцветает испуг, почти чистый ужас, и парень пытается отшатнуться. Он стесывает ступни и рвет штанину, пока с диким рвением освобождается из рук, которые его не держат.       — Ты кто такой? Не трогай меня! — хриплый сухой вскрик, и ненормальный с бултыханием валится в воду. Вскакивает мгновенно же, отплевываясь. Мокрые волосы облепляют лоб, змеями лезут в глаза, мешая обзору. Он убирает их дерганым нервным движением, а его светлые, как разбитое стекло, глаза щурятся и подозрительно сканируют замершего Сугуру.       — Что тебе надо? — в голосе угроза. Подросток сводит брови к переносице и недружелюбно оглядывает Гето. Напоминает белую цаплю — крылья поломаны, но когти все еще остры.       — Зачем ты тут сидишь? Замерз же, — неуверенно пробует Сугуру. Он понятия не имеет, зачем подошел. Зачем задает вопросы. Почему не плевать? Сугуру бы мог объяснить это алкоголем, но сейчас он не чувствует себя пьяным.       Знакомый поджимает губы, и внимательно следит за каждым движением Гето.       — Не твое дело, — выплевывает и с громким ударом волны об скалу, оглядывается по сторонам, будто что-то должно вот-вот произойти.       Но ничего не происходит.       — Нельзя так, — качает головой Сугуру. Все слова кажутся неуместными и неподходящими. Ей богу, будто у Гето проблемы в развитии. Неумело, он продолжает:       — Холодный как труп. А теперь еще мокрый. Тебе бы домой пойти...       Сугуру видит, как с каждым его словом лицо того мрачнеет, наливается неясной злостью, а вместе с тем и жизнью.       — Какая тебе разница, что со мной? — как сноп искр, вылетает раздраженная фраза, а пляж вдруг озаряется красками. Этот белобрысый — солнце, осветившее погибающую землю. Сугуру прикусывает губу и задумывается над его вопросом. И правда. А какая ему разница, что тут делает этот ненормальный?       Определенно ненормальный, ведь ни один адекватный человек не сидел бы у моря до окоченения.       Сугуру пожимает плечами, будто не может дать ответ. Но глубоко внутри знает — его комок чувства вины нашел приют. Не человека — личное искупление. Его побег от щемящей пустоты. Чужая кажется теплее, как говорят: соседская трава всегда зеленее. Человек перед ним нуждается в спасении, а Гето… Гето нуждается в спасательстве.       Очередной порыв ветра задувает под черный японский жакет, неприятно пробегаясь по коже. Мальчик перед ним дергается, содрогаясь и хмуро пялится в сторону.       Почему-то больше не ругается.       Сугуру кидает взгляд на, хоть и легкую, но все же защищающую от ветра ткань, и начинает снимать хаори.       — Что ты делаешь? — голос знакомого звучит выше и без прежнего гнева. В светлых глазах плескается тревога.       Оставшись в одной футболке, Гето ежится. Морской холодный ветер пробирается к ребрам, гладит живот и исполосанные чем-то белым руки гусиной кожей.       — Возьми, он хотя бы сухой, — протягивает одежду, но тот не двигается с места. Смотрит то на вещь, то на ее хозяина. Лицо передает десятки смазанных эмоций, скользящих по лицу одна за другой.       — Мне нечего дать взамен, — вдруг сипло озвучивает он.       Гето хмыкает.       — А я разве прошу? Хо-отя, — тянет и за одну микросекунду в светлых глазах мелькает что-то острое, растворяясь, стоит Сугуру договорить. — Один вопрос. Ответь мне на один вопрос.       Собеседник качает головой.       — Не могу обещать.       — Ладно, — дипломатично соглашается. — Просто скажи, как тебя зовут? — Сугуру следит за реакцией на лице напротив, замечая растерянность, смешанную с тревогой.       — Ты не знаешь моего имени?       Гето пожимает плечами.       — Нет.       Тот задумывается. Хмурится так, словно, чтобы озвучить собственное имя, требуется решить длинное уравнение.       — Тору, — осторожно произносит он имя, даже не фамилию, а потом добавляет: — но вряд ли мы еще увидимся.       Сугуру дергает бровями, сводит их, но почему-то не уточняет, что тот имеет в виду.       — А я Сугуру, — дружелюбно представляется и делает шаг вперед, протягивая руку с накидкой вместо рукопожатия. Гето будто встретил пугливого зверька и теперь пытается того приманить. В подтверждение, глаза Тору еще несколько секунд изучают руку, цепляясь взглядом за старые шрамы. А потом с легким бултыханием он выходит из воды на гальку.       В первую секунду Сугуру не обращает внимание на голые ступни, но ледяной ветер резким порывом открывает ему глаза. В следующее мгновение он ошеломленно поднимает взгляд. На улице градусов шестнадцать, а этот ненормальный все это время стоял босиком в холодной воде.       — Ты что, бессмертный, что-ли? — выдыхает Сугуру.       Тот ничего не отвечает, только раздраженно смотрит своими огромными глазами и небрежно хватает протянутую вещь. В голову приходит мысль, что парень специально ведет себя вызывающе. Он пытается отпугнуть, но на деле только провоцирует злость. И Гето бы разозлился такому пренебрежению, если бы не маячащий на обратной стороне белка потухший и пустой взгляд в даль.       — Иди домой, — снова повторяет Сугуру, и тот на удивление кивает.       Гето не спрашивает, куда Тору уходит. Даже не заикается, что в той стороне только лес и какие-то руины. Он не говорит про царапины на лодыжке и не задает вопросов про обувь. Лишь проводит старого знакомого взглядом и ежится от холода. Друзьям пишет, что пошел домой отсыпаться. Что во многом соответствует реальности — он и правда идет домой: петляет по тропинке в хвойном бору. Толкает кроссовком пожелтевшие иголки и топчет зеленую траву. Серое небо вот-вот должно разразится дождем. С усмешкой он представляет лица друзей, если столь желанный им самим дождь пойдет. А потом вспоминает Тору и хмурится. Смутное ощущение, что с его именем что-то не так, маячит раздражающим напоминанием, что нужно больше внимания обращать на происходящее в реальности. Этот старшеклассник настоящая знаменитость, а Гето даже фамилию его не помнит.

~~~

      Дом встречает шумом телевизора и запахом дыма. Мать скользит по нему мутным взглядом и не замечает пропажу хаори. Она не замечает и самого Сугуру. Откинувшись на диванчик, она выпускает изо рта клубки дыма, медленно и по одному, будто пытается себя убить каждым из них — и каждый раз неудачно. Сугуру хмуро выключает кричащее шоу, перешагивает бутылки и вырывает из ослабевшей руки сигарету. Пепел сыпется на диван. Остается очередным мелким узором на уже изрядно узорчатой ткани.       — Да, давай подожги еще хату, — кидает Сугуру, — хочешь курить, будь добра дойти до окна.       Демонстративно, под недовольный стон матери, он кладет пачку сигарет на подоконник.       Он перестал разговаривать с этой женщиной, как с мамой, еще в двенадцать, сразу после смерти отца. Именно тогда на него свалился титул единственного мужчины в семье, и мама вдруг перестала видеть в нем сына, перестала видеть вообще. Иногда Гето язвительно шутил, что потерял в один день обоих родителей. Он смеялся, иронизировал и никогда, никогда не позволял скребущей легкие горечи выползти на язык. Только на руки.       — Достала уже, — напоследок бросает Сугуру и с громким хлопком закрывает дверь своей спальни.       Он не может уснуть несколько часов, раз за разом вспоминая светлые глаза, взгляд, его показную раздражительность и словно след от ботинка, отпечатанную на лице тревогу. Этот мальчик, такой иллюзорный, прячущий в волокнах радужки разочарование, не мог обмануть зоркий глаз Сугуру. Он знает, что такое разочарование, слишком хорошо знаком с понятием «пустота», живет в перманентном ощущении одиночества уже почти шесть лет. С содроганием Гето чувствует, как бледный, словно призрак, Тору пролезает прямо в его грудную клетку, распихивая ребра, прорываясь сквозь мясо, он обхватывает легкие в неком подобии объятия. И Сугуру задыхается, давится желанием позаботиться, стать кому-то нужным. Необходимым. Он погружается в сон только под утро. Плавает в дреме и ищет в этом жидком состоянии холодные и жесткие плечи.

* * *

      Треск сухих шишек перебивается скрипом веток. Те прогибаются, почти ломаются под весом подростка, в отместку загоняют острые сучки в когда-то мягкие ступни. Белесой тенью парень скользит между сосен, вдыхает смолистый сладкий запах и почти светится в сумраке наступающей ночи — напоминает призрака из старых баек. Он бы мог стать новой легендой, мстительным духом этого леса. Его история так хорошо подходит для разговоров у костра...       Но Сатору не здешний, он часть мира живых. Пока что.       Неприветливый лес следит за парнем хищным взглядом, молчит, отгородившись от чужеродного гостя. Он не позволяет вникнуть в свои тайны, смешаться с иголками и слиться со стволами — намекает, что и здесь подросток не найдет своего места. Напоминает, что больше ему нигде не рады. Годжо шатко движется по неравномерной, бугорчатой почве, давно сойдя с тропинки.       Жмурясь от неприятных ощущений в теле, он идет по холодной влажной земле. Пальцы практически не ощущаются, а боль в ступнях стерлась под мерным зудом во всем теле.       Сил на раздражение уже не хватает. Петляя между низкими еловыми ветвями, он чувствует себя заранее мертвецом. Покойным взаймы.       Ему думается, как было бы здорово просто пропасть. Не нужно было бы с содроганием ощущать лапы приближающейся смерти. Не нужно было бы решаться. Он мог бы сразу исчезнуть. Сатору думал спрыгнуть с того утеса, разбиться о камни и остаться алым пятном в той серости. Оставить после себя хоть какой-то след.       Он просидел у обрыва почти что сутки, но так и не смог сделать заветный шаг. В отчаянии вспомнил, почему был так безразличен к океану — Годжо не умеет плавать. Идея созрела быстро, казалась куда легче в реализации. И вот прошли еще одни сутки, а он все еще жив.       Теперь хотелось вымотать себя — устать настолько, чтобы перестать бояться смерти. Умирать страшно, и сколько бы он не пытался себя убедить в обратном — Сатору так и не смог войти в воду. В этой неудачи хочется эгоистично обвинить того странного паренька. Это не Сатору боится, это его сбили и сорвали весь настрой.       Пальцы невольно гладят по черной ткани. Гладкая и блестящая, она согревает, дарит болезненный уют, и одновременно нервирует. Ведь Сатору нечем благодарить: у него ничего не осталось кроме фирменной одежды и телефона. А отдавать айфон с его данными и учетной записью Годжо не хочется.       Вот и оставалось закрыть глаза на чужую жалость, сжать зубы и взять хаори. Его трясло от холода, и он пал достаточно низко, чтобы принять эту подачку.       Нога цепляется за длинную ветку и с хриплым вскриком Сатору валится на землю. Ударяясь коленями о мелкие камни, он проезжает ладонями по шершавой земле. Из горла вырывается шипение. Руки упираются в землю, а все тело так нещадно ноет и болит. Хочется расплакаться. Хочется отмотать время назад, и поменять прошлое.       Он понял как все работает. Он больше не будет. Просто, пожалуйста, верните Сатору домой.       Но время неподвластно человеку, и Годжо остается только сожалеть. Ругать себя за глупость, собственную распущенность и поспешность в действиях.       Тяжелый вздох срывается с губ, а язык проводит по зубам, ощущая неприятный налет. Собирая силы, Сатору медленно поднимается на ноги. Сначала — правую ступню упереть в землю, потом рукой найти опору. Дальше оттолкну…       Шорох где-то позади заставляет дернуться. Вглядываясь в темноту, он видит силуэт. Много силуэтов. Они неотрывно за ним наблюдают и вот-вот набросятся. Громкий, каркающий звук — и один из них движется вперед — прямо на него. Адреналин взрывается в крови, а паника затапливает сознание.       Они пришли за Сатору.       Он бросается бежать. Онемевшими ступнями прокатывается по острым иглам, пачкает ногти, пока судорожно отталкивается руками от земли. Движется в темноте, хватаясь руками за все подряд. Забирается по холмику, проезжая коленями по холодной земле. Неравномерная почва замедляет, изматывает. Она заставляет тратить вдвое больше усилий, но Годжо не останавливается. Сердце стучит так громко — выдает его местоположение обидчикам. А те продолжают преследовать. Сатору слышит их шаги сзади, чувствует, что еще немного и сильные руки дотянутся до его тощих плечей. Рубашка мокнет. Противно липнет к спине, а он сам чувствует адский жар. Холодный, колючий ночной воздух обжигает разгоряченные легкие, и подросток давится им. Жмурит глаза от боли в боку. Хочется найти укромное место и затаиться, но за каждым шагом чувствуется надвигающаяся опасность. Тени мелькают на периферии зрения, подбираясь впритык. Они тянут черные пальцы, касаясь рубашки. Мир мутнеет. Расплывается от ужаса, а тени смешиваются в одну кашу. В этом помешательстве Годжо путается в ногах — падает, впечатываясь в землю. Ребра опаляет страшной болью, и подросток не сдерживает всхлип.       Тело подрывается само, поднимает Сатору на ноги в считанные секунды. Он несется по ночному лесу дальше. Прорывается сквозь кустарники, чувствует как ветки хватают по рукам и бьются о лицо, царапая кожу.       Они близко. Они близко. Они близко.       Он бежит хаотично, не раздумывая, но ноги все равно приводят к развалинам старого храма. Смешно, Сатору думает, что боги защитят его — что, кроме крыши над головой, обеспечат охрану от кошмара наяву.       Годжо забегает по разрушенной лестнице: его голые ступни скользят по влажным камням, колени подкашиваются, а свободное падение столь близко. В последний момент рука успевает зацепиться за фундамент на входе, сохраняя баланс. С надрывным, свистящим вдохом подросток оглядывается — боится увидеть страшные силуэты. Увидеть один конкретный. Но позади него лишь темный, шепчущий ветвями лес. Одиночество бьет под дых и разум пронзает мысль, что доверять собственным чувствам больше нельзя.       Забиваясь в самую глубь храма, Годжо снимает жакет и только после этого скатывается по стене. Самая дальняя, затхлая, пропитанная пылью комната — место, где кажется его никто не найдет.       Крылья носа дергаются от омерзительной боли внизу, и Сатору еле сдерживает приступ тошноты. Он разваливается, отмирает по кусочкам. Мерещится всякое, ноги почти не чувствуются, он сам начинает падать в голодные обмороки, а сил все меньше и меньше. Сатору ужасает мысль, что скоро он не сможет двигаться, что будет медленно и мучительно чахнуть в этих развалинах. А потом высохнет, живым трупом останется лежать и ждать, пока случайный дикий зверь не облегчит его участь и не убьет.       Если, конечно, его не найдут раньше.       От мелькнувшей мысли грудь тяжелеет, а легкие наливаются свинцом. Эти тонкие стенки не способны выдержать металл. Как и Годжо не выдержит возвращения в тот дом.       Хоть бы умереть раньше…       И он взывает к богам, просит немного везения, а именно быстрой смерти без страданий.       Дрожащими руками Годжо накрывает себя черной тканью, словно одеялом. И перед тем, как провалиться в забытье, молит хотя бы о спокойном сне.       Где-то в глубине, на грани дремы и реальности, мелькает подавленная, скрытая от сознания, чтобы не сойти с ума, мысль:       Пусть хоть кто-нибудь будет рядом. Кто-нибудь реальный, я не хочу умирать один. Не хочу умирать вообще...