Живой

      Школьный двор гудит, наполненный гомоном всех мастей. Голоса — высокие и низкие, девичьи и мальчишьи — одни еще по-детски звонкие, другие совсем взрослые. В прохладном воздухе наступающего ноября ученики сплошным, неугомонным потоком выплескиваются из школьных дверей. Сбиваясь в кучки, они кривляются, примеряют пластиковые маски и хохочут, нарочно пугая друг друга.       — Дагон сейчас расплачется, — фыркает Джого.       — Это ты у меня сейчас расплачешься, — огрызается он в ответ. — Я просто хотел отпраздновать Хэллоуин полным составом, а Ханами как обычно…       Самый активный и с тем самый наивный член их компании — Дагон — обиженно дуется, осуждающе покосившись на поникшего Ханами.       — Ну а ты, Гето, останешься? — с неукротимой надеждой в голосе продолжает он уговаривать. Уже придумал себе вечеринку, никого не предупредил и теперь не может смириться с реальностью. Дагон — само ребячество. Расстраивать его не хотелось, хотя и придется. Сугуру растягивает губы в кривой улыбке, что говорит сама за себя.       — Да бли-и-ин, — ноет он, пока взгляд Джого изучающе скользит по Гето.       Этот пристальный, подозрительный взгляд совсем Сугуру не нравится. Друг ищет подвох, но делает это не так, как Ханами, — тот наблюдает осторожно, почти незаметно. Джого же смотрит явно, даже вызывающе.       Ради приличия Сугуру строит на лице самую виноватую мину, которую только может изобразить. Раньше он бы, не задумываясь, согласился — пошел с ними пить и не появляться дома до утра. Но сейчас, когда за порогом дома его ждет персональный ангел, согласиться на вечеринку звучит как бред сумасшедшего.       — Ханами — понятно, он в праздники почти всегда отцу помогает. Но ты, Онре, что у тебя? — хмурясь, спрашивает Дагон. Видимо, решил взбить мозги, щедро приправив это чувством вины, уже ему.       — Маме помощь нужна… — тянет Сугуру, пытаясь звучать хоть сколько-нибудь правдоподобно. Но кто ему поверит? Все же знают: Гето с мамой не ладит.       И Догон тоже не верит. По лицу видно — ни капельки. Он уже собирается что-то возразить, но Джого резко обрывает его:       — А что он здесь делает? — его голос проседает и откровенно хрипит. Джого неотрывно пялится куда-то позади них, и его лицо мрачнеет прямо на глазах. Оборачиваясь, Гето готов к чему угодно… да хоть, к тому, что Годжо решил навестить его уже в школе. Но ничего сверхъестественного во дворе не наблюдается. Если, конечно, пестрое пятно, плывущее по дороге мимо школы, не окажется замаскированным монстром. Малиновая, вычурная и модная машина останавливается прямо у старых покосившихся ворот. Словно загипнотизированные, все во дворе замирают, наблюдая, как дверца распахивается и на асфальт вышагивает высокая фигура. — Что здесь забыл Сукуна? — зло выдавливает из себя Джого. Его со старшим Итадори связывает большее, чем любого из них. Сугуру знает историю отрывочно: его друг и Сукуна когда-то жили по соседству. Дети играли вместе, но пятилетняя разница в возрасте оставила свой след. Что именно случилось, Джого никогда не рассказывал, но факт оставался фактом: он то ли ненавидел Сукуну, то ли боялся.       Лениво окинув двор взглядом, молодой человек опирается локтем о крышу машины и достает из-за уха сигарету.       Он смотрит куда-то в небо, безучастный ко всему, и медленно подносит сигарету ко рту. И эта демонстративная холодность тревожит сильнее, чем откровенная агрессия. Сукуна никого не трогает, даже не реагирует на любопытные взгляды и проходящих мимо смельчаков. Лишь на мгновение его рука застывает в воздухе, когда на пороге школы возникают два силуэта. Уменьшенная копия его самого — и худая тень рядом.       Они движутся — живой огонь и мертвая земля, — вдыхают холодный воздух и пока еще не замечают слежки. Юджи еще улыбается, двигается раскованно и несдержанно смеется. Он пока не видит малиновой машины.       Но стоит его взгляду зацепиться за броскую расцветку, как все веселье разом слетает с его румяного лица, обнажая белесое, болезненное удивление. Он резко останавливается, переводит взгляд на Фушигуро и что-то быстро, отрывисто говорит ему. Они меняют направление и, под снисходительным взглядом Сукуны, почти бегут прочь.       — Юджи! — имя проносится по всему двору. Джого непроизвольно вздрагивает, а Сугуру чувствует, как волоски на его руках встают дыбом. — Я здесь!       Итадори-младший замирает, как вкопанный, а весь школьный двор погружается в густое, давящее молчание. И вот тогда Сукуна, затянувшись в последний раз, бросает окурок на асфальт, придавливает подошвой и, под звучный «пилик» сигнализации, ступает на территорию школы.       — Не заметил, что-ли? — насмешливо произносит он, в два счета настигая подростков. Подходит вплотную и закидывает руки им на плечи. У Мегуми под такой тяжестью подгибаются колени — он провисает, сам хватаясь за Сукуну как за единственную опору. Юджи, то ли по привычке, то ли имея больше сил, тут же сбрасывает руку брата. Смотрит на него как на заклятого врага и что-то негромко, но по выражению лица очень зло высказывает. Со стороны это выглядит сюрреалистично: Фушигуро все еще висит в объятиях Сукуны, пока Итадори их отчитывает. И аккомпанемент к этому абсурду: мужчина наклоняет голову, теряя всякий интерес с брату, и обращается только к Мегуми. В ответ подросток задумчиво щурится, кивает Сукуне и бросает красноречивые взгляды на совершенно растерянного Юджи. Мужчина на это только цокает и закатывает глаза.       — Поехали уже, голубки сраные. Научу вас, что такое веселиться, — басит Сукуна и подталкивает Фушигуро к главному выходу.       — Жуть какая, — хрипит Джого. — Король улиц почтил школу свои присутствием.       Он фыркает и отряхивается, будто пытаясь избавится от грязи.       — Сукуна приехал только чтобы… позвать их на вечеринку? — бубнит себе под нос Гето, провожая троицу взглядом.

***

      Переступая порог дома, Сугуру ожидает если не праздника, то хотя бы теплых объятий. Но вместо улыбки Годжо его встречает мертвая, гулкая тишина. Сосед не выходит на встречу, а мама, у которой сегодня выходной, не сидит как обычно на диване перед телевизором. Снова пустота и серость, что растворилась жалкие недели назад. Сугуру хмурится, теряясь где-то между горькими воспоминаниями и чувством что он попал в дом с привидениями. Сегодня хэллоуин, и он, кажется переместился в одну из мрачных альтернативных реальностей. В голове все смешивается — сейчас из пустого шкафа вылетит призрак отца и начнет орать: «Где мои книги?!»       Нервно хихикая, Сугуру снимает пальто и ежится от фантомного холода. Он крадется по скрипучему полу, стараясь даже не дышать. С трудом сглатывает, собственное сердце колотится где-то в горле, слишком громко и часто. В полумраке знакомые очертания мебели кажутся враждебными, готовыми в любой момент напасть. Аккуратно Гето выскальзывает в коридор и распахивает дверь в их с Сатору комнату. Никого. Пустота. Словно его ангел вознесся обратно на небеса, не потрудившись даже попрощаться.       Шаг за шагом тревога только растет. Неуверенно Сугуру заглядывает в комнаты по очереди. Никого. Никого. Никого. Дом кажется абсолютно заброшенным, — и остается одна надежда — кухня. Белая дверь сейчас закрыта и лишь мутное стекло посередине пропускает красно-фиолетовый свет заката. Гето медленно идет к ней, будто к порталу в ад. Здравый смысл подсказывает ему, что и мама, и Сатору должны быть именно там. Но пустой мрачный дом и это мистическое свечение впереди — все это поощряет воображение рисовать всякие ужасы.       Он подходит к двери с ощущением зайца, бегущего прямо в капкан. Перед ним — вход в иное измерение, и нет никакой гарантии, что по ту сторону его ждет что-то хорошее. Сугуру делает глубокий вдох и тянет ручку на себя. Противный, протяжный скрип режет по ушам. Дверь никогда не закрывали, и смазать старый механизм никому не приходило в голову. Сейчас этот резкий звук натягивает его и без того поджатые нервы до предела. Что-то мелькает в проеме — белое, призрачное, — и летит прямо на него. На мгновение сердце будто прекращает свой стук, тело обдает мурашками и волной ледяного страха. Призрак нападает, обкручивается вокруг его головы и шеи. Душит. Сугуру отскакивает, вскрикивает, в ужасе вцепляется в мягкое нечто, сдирая с себя… белую ткань.       Где-то на фоне раздает безудержный хохот, а он сам еще несколько секунд ошеломленно разглядывает обычную наволочку, которая только что собиралась его «убить».       Гето делает несколько вдохов, пытаясь успокоится, и поднимает хмурый взгляд в проход, где корчится от смеха Годжо.       — Твое лицо… Боже, твое выражение лица! — он сгибается пополам и стирает пальцами слезы, выступившие в уголках глаз. — Я сейчас умру!       — Это не смешно, — бурчит Сугуру, сминая в руках белую ткань. Он вроде как зол. Должен быть зол. Но не может. Такой Сатору вызывает лишь глупую улыбку и желание закатить глаза — ну что за ребенок. И это тот самый Сатору Годжо, который глядел на всех свысока и считал окружающих букашками?       — Это о-о-очень смешно, — продолжает давиться смехом Годжо.        — У меня мог быть сердечный приступ! — возмущенно бросает Сугуру. — Был бы у тебя тут труп, вот что бы ты дела… — он сбивается, замечая маму. Она стоит по другую сторону от входа и, прикрыв рот ладонью, беззвучно хихикает.       Сколько лет он не видел, чтобы она смеялась вот так — искренне, без фальшивых булькающих ноток? Много. Очень много. Облизывая пересохшие губы, Сугуру вдруг замечает, что кухня… преобразилась. Бумажные летучие мыши на стенах, тыквы, несколько свечей во главе стола и стеклянные призраки подвешенные за карниз на леску. Разноцветные стекляшки переливаются в лучах заходящего солнца, отбрасывая по всей кухни зайчиков света. Сугуру и впрямь попал в другой мир.       — Это все… — завороженно протягивает он.       — Сделали мы, да! — перебивает Годжо, самоуверенно ухмыляясь и упирая руки в бока. — Сейчас свечи подожгу!       — Только дом не подожги, — машинально бросает Гето, ощущая лишь растерянность. Он сглатывает комок в горле, пробегая взглядом по летучим мышам. Окрашенные черным маркером, они вырезаны ровно-ровно, будто по трафарету. Сатору перфекционист. Готовит, словно шеф-повар, пишет каллиграфически. Да даже в школе его оценки вызывали лишь один вопрос: как можно, не прилагая видимых усилий, учиться настолько хорошо? Годжо хорош буквально во всем, и Сугуру снова и снова убеждается в этом. Его смуглые пальцы медленно скользят по гладкой кожуре тыквы, спускаясь к прорезанным зубчикам. Вверх-вниз по острым треугольникам. Три подряд — идеальные, а на четвертом — длинный, кривой порез, будто у мастера соскользнула рука.       — А у нас еще печенье в форме пальцев есть, — раздается сбоку голос мамы, отвлекая от изучения тыквы. Подкравшись незаметно, она протягивает тарелку с… и в самом деле «пальцы».       Сугуру переводит на нее взгляд — видит то, о чем грезил столько лет. Она улыбается, она трезвая, и, главное, — она видит его. Сугуру больше не призрак. Не пустое место.       Аккуратно, он берет один из «пальцев». Сморщенные и совсем не аппетитные на вид отростки, они выглядят чертовски аутентично. Печенье, сделанное своими руками… Сугуру не помнит, когда мама в последний раз подходила к духовке. Она почти всегда покупала готовое в магазине, где работала. А тут… самодельная выпечка. Все это явно организовал Сатору, а мама… мама просто согласилась.       — Обмакни «палец» в сироп, — советует Сатору с другой части кухни, поджигая спичками длинные свечи. — Фудзико, а у вас есть лак для ногтей?       — Вроде бы был, — задумчиво отвечает женщина, в то время как Сугуру осторожно надкусывает печенье.       На вкус оно оказывается сахарной бомбой. Если окунуть его еще в сироп, то можно закончить хэллоуин летальным исходом. Серьезно, куда уж слаще?       — Очень вкусно мам! — отзывается Сугуру, и голос у него выходит неожиданно сиплым. Он вдруг вспоминает, что забыл помыть руки. — Я сейчас…       Уже в дверях он оглядывается: Сатору самозабвенно впихивает в тыкву зажженную свечу, а мама сервирует стол, и понимает, что полностью потерян. Этот дом стал таким уютным теплым. И это чувство противоречиво: оно несет не спокойствие, а тревогу. Вокруг — новый мир, в котором он сам чужак. Годжо так легко поладил с его мамой. Годжо здесь уже свой. Годжо будто бы всегда тут жил. Эта волна осознания накрывает его именно сейчас, смывая с ног. Сугуру не заметил, как все изменилось. Как в его одиноком существовании появился лучик света. Как с небес спустился этот несносный ангел. Та ледяная, давящая пустота, что царила здесь до появления Сатору, теперь вызывает ужас. Вспоминать, как он готовил один, ел один, спал один, жил, фактически один, — почти физически больно. Ему страшно поверить в новую реальность и позволить себе расслабиться. Еще мгновение — и все рухнет, он сделает что-то не так, обязательно что-нибудь испортит.       В полной дезориентации Сугуру снова и снова намыливает ладони. Второй раз. Третий. Четвертый. Смотрит на свое отражение и не понимает: почему он не счастлив? Почему внутри все сжимается в комок, когда, казалось бы нужно радоваться?       — Эй, ты чего? — мягкий голос вырывает из водоворота мыслей, и Сугуру замечает в зеркале белую копну волос. Сатору возникает позади и по-кошачьи укладывает подбородок ему на плечо. Заинтересованно разглядывает в зеркале эмоции на лице Сугуру, а руками обхватывает за талию.       — Не знаю, — тихо-тихо выдыхает Сугуру. — Все так хорошо, что кажется ненастоящим.       — Ненастоящим? — озадаченно переспрашивает Годжо и тут же ловко щипает за бок. Сугуру вздрагивает от неожиданности, а руки Сатору снова зажимают кожу — сильнее, вырывая сдавленный возглас.       — Ай!       — Все еще ненастоящее? — хихикает Сатору, не отпуская его.       — Настоящее! Настояще! — пыхтит Сугуру, пытаясь ухватить вертлявые руки. Наконец ловит и сжимает в захвате, а их хозяин лишь самодовольно ухмыляется.       — Ну, приходи в себя. Я тут кое-что придумал, — загадочно шепчет он, и на его губах играет предвкушающая улыбка.

***

      Мир вокруг расцветает самыми необычными красками радуги. Пятна цвета ложатся на стены, текут по кухонной плитке и, словно живые, карабкаются на белую дверцу холодильника. Под лучами солнца осколки разноцветного стекла переливаются и, заливая комнату россыпью световых призраков. Красные, синие, зеленые, желтые огни — целый витраж великолепия. Сатору с полминуты изучает получившуюся картинку и довольно кивает.       — Оставляем здесь!       — А может в гостинной повесим? — неуверенно тянет Фудзико, удерживая связь стекляшек за тонкую леску.       — Тогда он сразу догадается, и сюрприза не выйдет, — резонно замечает Сатору, потирая подбородок.       — И правда, — задумывается женщина, а потом встает на цыпочки, пытаясь дотянуться до карниза.       — Давайте я… — с тщетной надеждой в голосе предлагает подросток, но Фудзико тут же мотает головой.       — Я хочу повесить сама! — по-детски упрямится она, и Годжо остается лишь вздохнуть и подойти ближе, чтобы в случае неудачи подхватить госпожу Гето. Эта женщина порой напоминала ему ребенка — куда большего, чем он сам.       Сатору следит за ее тонкими руками: как медленно Фудзико наматывает леску вокруг деревянного карниза. Солнечные зайчики подрагивают в такт ее движений, а старый стул под ней скрипит и покачивается. От этой простой, бытовой сцены уголок его губ сам собой ползет вверх, и Годжо чувствует непривычный проблеск умиротворения.       В голову не лезут мысли о семье, злой азарт не обжигает кончики пальцев и даже не тянет покурить. Атмосфера воздействует на него исцеляюще, будто аккуратно дует на ноющие ранки и становится проще дышать. Боль, что преследует его в отсутствие Сугуру — его успокоительного, — тяжелым илом оседает на дно сознания.       Женщина разбирается с украшениями за несколько минут, и Сатору щепетильно осматривает кухню: лежащие на столе белые листы с начерченными на них летучими мышами, свечи, которые Сатору всего полчаса назад специально топил для атмосферных подтеков и те самые стеклянные призраки.       — Чего-то не хватает… — щурится подросток, закусывая нижнюю губу. Мысль озаряет его в следующее мгновение, и Сатору вздрагивает. — Вы же купили тыкву? — восклицает он, поднимая на нее взгляд. Та охает и прикрывает ладонью рот, испуганно округляя глаза.       Неужели забыла? Забыла про главный атрибут Хэллоуина? Внутри Годжо звучно проносится негодование, он за мгновение перебирает целых ворох эмоций, завершая все глубоким, печальным вздохом. С коротким стоном подросток вяло болтает руками, пока не слышит сверху тихий смешок.       — Конечно купила, — она задорно улыбается и спрыгивает со стула. — Какой хэллоуин без тыквы?       Фудзико вся сияет, а Сатору изумленно разглядывает лицо женщины, которая его только что обманула. Легкий изгиб губ и чертовщинка во взгляде. Несколько дней назад на крыльце дома Сугуру улыбался вот точно так же. Годжо лишь фыркает.       — Правда, у нас осталось всего четыре часа, — покусывая губу, говорит он.       — Целых четыре часа! — с настойчивым оптимизмом отвечает Фудзико и качает указательным пальцем из стороны в сторону, словно строгая учительница. Сатору не может сдержать смешка.       — С таким настроем нам и двух хватит!       Он потирает ладони, приводя мысли в порядок, и будто провозглашает: «Ну все, за работу!» — самое время их слаженной команде приступить к реализации его почти грандиозной идеи.       Следующие часы Фудзико пытается приготовить печенье в форме пальцев, а Сатору, поглядывая на время, выскабливает из тыквы мякоть. Короткая стрелка неумолимо приближается к трем. Солнце рисует на стене теплые переливы, а куски света на бледных обоях блестят еще ярче.       Сладкий аромат уже разлился по кухне, когда подросток с тихим скрипом открывает дверцу духовки. Горячий воздух бьет в лицо, а сдобный запах заставляет зажмуриться от удовлетворения.       — У вас отлично получилось, — он стреляет взглядом на Гето-Сан, а та в ответ только улыбается и качает головой.       — Я почти ничего не сделала, это все ты, — благодарно говорит она, окидывая взглядом комнату. — Ты такой молодец, Сатору, — ее ласковые слова обжигают. Сатору хмурится, до скрежета стискивая зубы.       Похвала Фудзико… это пустое. В ее словах нет и грамма логики. Она должна потребовать от него лучшего результата. Холодно посмотреть, бросить сухое: «Нужно больше стараться». Сатору не мог так просто заслужить ее похвалы.       — Вы не правы, этого не доста… — шипит он, ощущая противное давление в груди. Очередной зубец на тыве не поддается. Нож не режет. и Годжо давит сильнее, яростно заталкивая дурацкие эмоции поглубже. Но предательская слеза слетает с ресниц, а нож срывается в дрожащей руке. Кривой, слишком длинный порез безвозвратно уродует почти идеальную работу. — Блять.       Сатору зажмуривается, стискивая в ладони рукоять кухонного ножа.       — Не переживай, Сугуру даже не заметит, — вдруг говорит Фудзико, глядя куда-то в сторону. Она будто специально не смотрит на него и Сатору находит в этом неожиданное облегчение.       — Он, может, и нет, но я-то вижу, — тихо отвечает подросток и берет новую тыкву, задвигая подальше бракованную, чтобы позже выбросить.       Фудзико молчит какое-то время. Ее пальцы мягко гладят скатерть, будто разглаживая невидимые складки.       — Знаешь… не ошибаются только мертвые.       Сатору вздрагивает и оборачивается, но женщина по-прежнему не смотрит на него — словно разговаривает сама с собой.

***

      — А ну, не дергайся! — с раздражением выдыхает Сатору.       Он склоняется еще ниже над ладонью Гето и вытаскивает кончик языка от усердия. Очень-очень сосредоточено Сатору водит кистью по ногтю, размазывая густую черную жидкость. — И после-едни-ий… — тянет он, окрашивая ноготь на мизинце.       — Все, любуйся, — Сатору с облегчением откидывается на подушки и разминает уставшую ладонь.       Сугуру несколько мгновений наблюдает за соседом, а после переводит взгляд на свои руки. Все десять ногтей покрыты ровным тонким слоем черного лака. Мистическим образом Годжо делает все идеально с первого раза. Сугуру так никогда бы не смог.       — Теперь все точно поймут, что я гей… — Гето, всматриваясь в свои отражения на еще не высохших ногтях. Темное зеркало безбожно искажает его черты, превращая Сугуру в злого духа. Но если он призрак или неупокоенная душа, то чего же он так боится?       — Мне стоит волноваться? — насмешливо выгибает брови Сатору.       — Не думаю, что кто-то затеет драку лишь из-за ногтей, — качает головой Сугуру и замечает на чужом лице тень негодования.       — Серьезно? Из-за таких мелочей могут избить?       Сугуру лишь прикусывает губу и пожимает плечами.       — Просто так меня никто не тронет. Хотя вот Джого может, наверное… — задумчиво проводит он языком по губам. Как отреагирует открытый гомофоб, которому обычно хватает лишь намека, чтобы взорваться?       — Джого? — клонит голову набок Сатору, щурясь. Явно пытается вспомнить такого человека.       — Наверное ты не знаешь. Это мой друг, — поясняет Сугуру, отчего светлые брови прыгают от удивления.       — Понятно, — выдыхает он едва слышно. — Какой у тебя… злой друг.       Сугуру аккуратно, чтобы не стереть лак, откидывается на спину рядом с Сатору и вытягивает ладони вверх. Поднимает взгляд на потолок, разглядывая теперь два темных отражения.       — Не-ет, Джого очень резкий, но не злой. Он хороший друг, постоянно… заботится, что-ли. Иногда даже слишком…       Сатору тихо усмехается, макушкой утыкаясь ему в плечо. Такой теплый и ласковый, а еще до невозможности тактильный — вот уже закидывает ноги на бедро Сугуру.       — Можешь сказать ему, что теперь о тебе есть кому позаботиться, — говорит он и подползает еще ближе, чтобы соприкоснуться головами. Белые пряди накрывают черные, будто пытаясь подчинить себе все вокруг — вторя своему хозяину.       Осознание приходит вспышкой, нет… ударом тяжелой арматуры по голове. Такие падают на второстепенных, слишком разговорчивых, героев кино. Сугуру только что сказал лишнее — похвалил другого парня. Едко внутренний голос передразнивает: «Ой, Сатору, у меня такой замечательный друг, заботливый, просто золото!»       — Между нами… — сипло начинает он в тот же миг, что и Сатору:       — Я подумал: у те… ой, — он обрывает фразу, замолкая. — Что ты хотел сказать?       — Давай ты первый… — неуверенно тянет Сугуру.       — Я подумал: у тебя длинные волосы, — его пальцы касаются темных прядей, — порезы на руках, а теперь еще и черные ногти. Ты настоящий панк! — он поворачивает голову, и теперь Гето может увидеть часть его лица, озаренную улыбкой. — А ты что хотел сказать?       А Сугуру вдруг теряется и не видит того, что ожидал увидеть. Чистые глаза Сатору горят искренним весельем. Кажется, он не требует объяснений, смотрит прямо и, как обычно, легко и игриво. Годжо не ревнует.       А почему должен? — вдруг проносится в голове. Вы же даже не встречаетесь…       — Раньше я еще на гитаре играл, — выдавливает Гето. — Фанаты были… Многие восхищались, встречаться со мной хотели, даже предлагали…       Сугуру почти ненавидит себя за такую жалкую, чопорную манипуляцию. Глупо: мгновение назад бояться, а теперь — давить. Но он ведь должен заревновать? Сугуру же небезразличен Годжо?       — Так ты, оказывается, музыкант-похититель сердец, и это твоя гитара в подвале? — восхищенно смеется Сатору, стреляя озорным взглядом.       — Да… — выдыхает Сугуру. Сердце внутри бьется громче, а нечто темное, парализующее расправляет крылья внутри, оставляя порезы остыми перьями. — Ты совсем меня не ревнуешь?       Годжо фыркает и трется носом о смуглую щеку. Шепчет прямо на ухо:       — А с чего бы мне тебя ревновать?       Слова способны ранить. О, эти слова… они обезглавливают. Тихие, интимные, рухнувшие на шею Сугуру, словно топор палача, точно и безжалостно. Кровь отливает от лица, а нижняя губа предательски дергается. Конечно, Сатору не ревнует. Он рядом, лишь потому, что сейчас нет никого получше. Лишь по отсутствию выбора. Мир стремительно теряет все краски, становясь серым и плоским. В сознании Сугуру расцветает плесневелое и мерзкое: “ Будь на моем месте Мегуми, он бы точно ревновал.»       — Но ты, выходит, бросил играть? Почему? — продолжает Сатору непринужденно, расплескивая энтузиазм по всей комнате. Сугуру ищет в его голосе безразличие, хотя бы крошечный намек, но не находит. Этот человек — хаос во плоти. Он запутывает, заводя в тупик. Задает сложные, неприятные вопросы, когда Сугуру и так на грани.       — Вот захотел и бросил! — вырываются у него громче, чем хотелось, с явным раздражением и надрывом. Он ничего не понимает. Хрупкий карточный домик их недоотношений рушится, а он не успевает даже ловить карты. — Не хочу об этом говорить.       — Ладно-ладно, не злись, — примирительно смеется Сатору и вытягивает свои руки вслед за Сугуру. — Накрасишь и мне?

***

      Он не может моргнуть так долго, что глаза начинают болеть. Уперевшись взглядом в экран с каким-то старым ужастиком на фоне, Сугуру гипнотизирует прямоугольник сообщения. Оно появилось мгновение назад и с громким звуком уведомления, его дыхание сбилось. Странный, незнакомый контакт, пишущий на аккаунт кендзяку. На пустую страницу, с которой он когда-то писал сомнительного содержания комментарии в сомнительного содержания группы. Может кто-то из знакомых через Секо нашел ее?       Гето всматривается внимательнее в светленького парня на аватарке. Перебирает в памяти лица, но так и не может припомнить ни подобную внешность, ни имя «Кэнто». Это не случайный знакомый и даже не рекламная рассылка или — это личное сообщение для Сатору.       31 октября       19:22       Кэнто: Закон — это не про справедливость, а про правила. В юриспруденции все сложно, ты не сможешь одним лишь «это нечестно» выиграть суд       Кажется, планета остановилась, а Сугуру замер и больше не может двигаться. Почему так? Почему это произошло в тот момент, когда ему стало чуть получше? Когда Годжо сумел усыпить тревогу и был таким милым, что Сугуру расслабился?       Годжо собственной персоной появляется через пару мгновений с тарелкой печенья и беззаботной улыбкой на улице.       — Великолепно, — жмурится он от удовольствия, откусывая измазанный сиропом «палец».       — Тебе написал какой-то Кэнто, — мрачно и глухо говорит Сугуру. Он ждет волнения, оправданий, но не замечает на лице Сатору и тени беспокойства. Годжо не пугается внезапному разоблачению, а лишь опускает взгляд на окошко сообщения и восхищенно выдыхает:       — О, это мой новый лучший друг. Наконец-то ответил…       Его длинные пальцы уже порхают над клавиатурой, роняя крошки от печенья, и Сатору набирает ответ:       «Ты будешь кошмарным судьей, Кэнто»       — Когда у тебя успел появиться лучший друг? — недоверчиво тянет Сугуру. Чувство предательства, едкое варево обиды разливается по всему телу, а вслед приходит злость.       Значит, вот так? Со мной ты обнимаешься, говоришь милые вещи, а за спиной — переписки с другим парнем?       — Около недели назад, — пожимает плечами Сатору. Он хмурится, замечая остекленевший взгляд. — Чего ты?       — Ничего, — сардонически хмыкает Сугуру, и, стоит Годжо попытаться его обнять, отбивает его руку, не давая себя тронуть. Между ними нарастает напряжение — колкое, тяжелое и дискомфортное.       — Ты злишься, потому что я не рассказал? — растерянно выдыхает Сатору. Нет, Гето не злится. Он всего лишь хочет заблокировать этого Кэнто, удалить аккаунт кэндзяку, швырнуть ноутбук в стену, пойти в ванную… — Эй, я не думал, что для тебя это так важно…       Сугуру резко поднимает взгляд и натыкается на полное непонимание на чужом лице. Если Сатору притворяется дураком, то делает это виртуозно.       — Вообще можешь ничего мне не рассказывать, — шипит Сугуру сквозь зубы.       — Ну прости, не обижайся. Это же мелочь, — снова тянется к нему Сатору, пытаясь обнять.       Сугуру хочется выкрикнуть, что это не мелочь, что он не верит его байкам и считает, что Годжо что-то скрывает.       Светлые глаза поднимаются на уровень его углей. Полный сожаления взгляд, честный и пронзительный. Сугуру физически не может этому сопротивляться — воля тает, и он позволяет себя притянуть. Даже поддается чужим губам. Сатору нежничает, оставляет несколько коротких поцелуев у уголков рта, а после целует глубже — аккуратно, мажа губами по коже вокруг. Так медленно и приятно. Сугуру мог бы забыться и отпустить ситуацию. Вот только этот поцелуй не настоящий, он механический и слишком ровный. Такой же ровный, как и десятки поцелуев до этого, словно Годжо зажат в невидимые рамки. И Сугуру всегда прощал. Мирился со всеми странностями, поглощая те капли искренности, которыми Годжо его поил. Всегда. Но не сегодня.       Он грубо отрывает Сатору от себя, смотрит в широкие черные зрачки и медленно прикрывающиеся в немом вопросе веки. Океан злости внутри пенится, волнуется, выливаясь в полные желчи слова:       — Сколько это будет продолжаться, Сатору? Ты можешь хоть когда-нибудь нормально целоваться?       — Что? — хрипит он, моргая от удивления.       — Ты целуешься без души, это. это… — раздраженный шумный выдох рвется изо рта, и в отчаянии Сугуру плескает руками.       Годжо наконец приходит в себя. Его брови сдвигаются к переносице, а он сам, будто дворовой кот, щетинится.       — Так надо, — произносит как отрезает он и сжимает челюсти. Сатору всегда так делает — бросается общими фразами, уходя от сути. Порой кажется, имей он такую возможность, он бы и вовсе ничего не рассказывал, перебиваясь глупыми шутками и разговорами ни о чем.       — Для чего? — настойчиво продолжает Гето, интонацией приказывает отвечать. Но вместо желаемой правды он получает тяжелый выдох. Сатору поднимает на него напряженный, совсем не смиренный взгляд. И это сжирает любое здравомыслие. Самообладание рушится под давлением тупого недовольства и обиды. Слова льются из него с незнакомым ранее злорадством:       — Ага, тут ты от меня ничего не скрываешь и, видимо, со своим другом тоже ничего не скрываешь, или, может, он уже твой парень? Ты поэтому меня не ревнуешь, тебе плевать! Конечно, у тебя же есть он…       На лице Сатору вспыхивает возмущение. Яркое, громкое удивление на грани со злостью. Сатору восклицает защищаясь:       — Что за бред? Он даже не в моем вкусе!       Сугуру едко хмыкает и, подхватывая его тон, громко продолжает:       — Отлично! Давай подождем кого-нибудь в твоем вкусе!       Слова попадают точно в цель, и Сатору отшатывается, будто от пощечины. Несколько секунд он молча смотрит, будто не верит своим ушам, а затем тихо, почти беззвучно выдыхает:       — Ты в моем вкусе…       Это выражение лица, этот тон и слова — все это никак не складывается в пазл. Образ Сатору застревает в сознании, обжигая очередной вспышкой недовольства, но уже другого сорта.       — Так почему же мы тогда не встречаемся? — сквозь зубы цедит Сугуру.       И по взгляду Годжо понимает: он сказал что-то не то. В голубых глазах — полное замешательство. Что-то тревожное тенью ползет по его мимическим мышцам, с каждой секундой становясь все отчетливее. Сатору отводит глаза, хмурится и наконец тихо спрашивает:       — А мы не встречаемся?

***

      — А мы встречаемся? — сипит Сугуру. Прошло всего одно мгновение, но в соседе уже не чувствуется той злости, что черной дырой пыталось сожрать Сатору. Будто перед ним другой человек. От этой перемены хочется истерически рассмеяться. Он бы так и сделал, но вся нелепость и тяжесть ситуации наваливается на него единым грузом, пригвождая к кровати.       — Я считал, что да, — шепотом признается он.       — Мы не обговаривали это, вот я и думал, что нет… — совсем сникает сосед, стыдливо опускает голову и будто уменьшается в размерах.       — Так ты хочешь встречаться со мной? — устало произносит Сатору. Ему и в голову не приходило, что Сугуру нуждается в таких формальностях. Что романтического флера, поцелуев и объятий недостаточно, чтобы понять — они пара. Годжо никогда раньше никому не предлагал встречаться, и, если быть честным, ему тоже никто не предлагал. Обычно, все было понятно без слов.       В ответ на предложение глаза Сугуру распахиваются, и он замирает со странной смесью возмущения и нерешительности на лице. Его губы шевелятся, и с придыханием изо рта вырывается:       — Конечно, я хочу!       Сатору кивает, мрачно усмехаясь. Всего за несколько минут они поменялись местами. Теперь Сугуру тянется к нему, чтобы обнять, осторожно прижимается и переплетает их пальцы. И, конечно, он сжимает руку в ответ. Заставляет себя расслабиться и приказывает облокотиться на Гето. Между ними повисает тяжелая, бурлящая невысказанным тишина. Сатору ужасно вымотан и расстроен этой короткой перепалкой, но ради Сугуру сидит смирно, из последних сил подавляя инстинкт закрыться и сбежать. Гето, будто почувствовав, помогает, крепко обняв.       Из динамика ноутбука вновь раздается навязчивый, дзинькающий звук нового уведомления. Он привлекает внимание, вынуждая обоих повернуть головы к монитору. В одно мгновение рушит то хрупкое перемирие между ними.       31 октября       19:40       Кэнто: Я же серьезно с тобой говорю. Одно дело смотреть дораму, а другое самому участвовать в процессе. Только кажется, что интересно, а на деле, судя по работе родителей, сплошная работа с бумажками       Кэнто обычно был немногословен. Отвечал редко, от чего каждое сообщение Сатору холил и лелеял. С ним приходилось думать, как бы начать диалог, как бы спровоцировать и продлить беседу. И вот сегодня, когда отчаянно хочется вступить в спор, Сатору наводит курсор на крестик и закрывает сообщение. Он переводит хмурый взгляд на Сугуру, практически предугадав выражение лица. Плотно сжатые губы и чернота во взгляде — Гето выглядит подавлено и по глазам видно, что думает. Такому человеку, как он, — противопоказано думать.       — Ты ревнуешь меня к нему, да?       Если это окажется верной догадкой, Сатору тотчас же пойдет биться головой о сте… Сугуру едва заметно кивает. Ну конечно. это она…       Годжо никогда не понимал классической ревности. Уже в детстве он кривился, когда взрослые в запале алкоголя, с глазами, полными злости или, еще хуже, мнимой праведности, рассказывали о своих блудных женах и мужьях. «Какой в этом смысл?» — всегда думал Сатору, ощущая внутри не сочувствие, а лишь отвращение.       Эта зараза была повсюду — даже на языках у родителей. Как сговорившись, окружающие промывали детский мозг и внушали, что ревность — это норма, что обладание другим человеком — ключ к счастью. Но Сатору в этой вакханалии измен только сомневался в умственных способностях взрослых. Это же несусветная чушь. Каждое действие, слово — вся реальность кричала, что любовь — это условие. Сделка. А Сатору знал — любой договор можно разорвать. Тогда зачем волноваться о том, что по определению может быть отнято или предано?       Взрослея, Сатору лишь убеждался в своем мнении. Глядел сквозь людей, цеплялся за выгоду и избегал по-настоящему близких контактов. Когда ты Годжо Сатору, ревнуют тебя, а не ты. А тех наглецов, что осмеливались заявить на него права, демонстрировать ревность — он отрезал сразу. В недалеком прошлом, попробуй кто-нибудь надуть такое же недовольное лицо — Сатору мигом и без сожалений вычеркнул бы его из своей жизни.       — Сугуру, — начинает он, тщательно подбирая слова. Ощущение, будто играешь в игру со ставкой в собственную жизнь. — Он никто для меня. Просто случайно затянули спор в комментариях и перешли в личку.       Сугуру поднимает на него недоверчивый взгляд, и Сатору слышит тихое бурчание:       — Ты сказал, что вы лучшие друзья.       — Мы знакомы неделю, ну какие мы лучшие друзья? — говорит со смертельной дозой скепсиса и дергает рукой, жестикулируя. — Мне просто показалось забавным так сказать.       — И… мне не о чем волноваться? — робко спрашивает Сугуру. Он напоминает Годжо котенка под дождем. Дрожащего, с грязной мокрой шерсткой, такого милого и жалкого, что злиться не выходит. Сатору лишь улыбается краем губы и отрицательно качает головой.       Хочется снять с паузы фильм. Эти бесконечные уговоры, попытки доказать свою верность высасывают все силы, отравляя такие светлые моменты. Но, к несчастью, кажется, конца этому не предвидится — Сатору замечает, как сосед вновь замирает, уходя в себя. По сгорбленному силуэту становится ясно — что-то обдумывает. Что-то пытается сформулировать, но пока боится озвучить.       — Просто спроси, — подавлено просит Сатору. И, будто впервые за вечер заметив, насколько измотано он выглядит, Сугуру начинает тараторить:       — А тебя не смутило, что я днем сказал про фанатов… Ты не почувствовал ревности? Я тебе безразличен?       — Безразличен? — он клонит лицо вбок, щурясь. — Сугуру, я просто не умею ревновать.       Сатору лжет. Он помнит за собой что-то напоминающее ревность. В своем позднем детстве, лет в девять, в день, когда впервые встретил Мегуми. В родовом особняке, под теплым светом уличных ламп, он словил пустоту синих радужек и первым подбежал познакомиться, радуясь первому за много лет сверстнику рядом.       Весь вечер они просидели в отдаленном углу общего стола. Годжо без умолку болтал, а Фушигуро молча слушал, лишь изредка кивая в ответ. И все было бы замечательно, если бы взрослые не решили вмешаться в их идиллию. Если бы мать не восхищалась кротким и таким прилежным мальчиком как Мегуми настолько громко, а отец не упрекнул Сатору в излишней эмоциональности. Вот тогда, как ему кажется, он и ощутил вспышку ревности. Что-то между злостью от публичного унижения и глупым желанием, чтобы родители так же восхищались и им. Вся ревность мгновенно испарилась, когда этот тихоня на глазах у взрослых без единой эмоции на лице ответил на всеобщее обожание:       — Папа говорит, что я такой из-за травмы. Вы хотите, чтобы Сатору тоже разби…?       Мегуми не успел договорить — Фушигуро старший возник рядом в ту же секунду. Взрослые неловко прятали глаза, а Сатору сидел с открытым ртом, провожая взглядом нового друга. Тогда он не решился спросить, что это значило, а с возрастом догадался и сам.       Воспоминание неприятное, а его нервы и так на пределе.       — Но я могу начать, если есть кто-то на примете, — угрюмо говорит он. И, видимо, выходит совсем уставше и холодно, потому что Сугуру вздрагивает и судорожно мотает головой.       — Нет! У меня только ты!       Сатору уже открывает рот, чтобы остановить этот поток ненужных оправданий. Нет никаких причин сомневаться в его верности — Сугуру ужасный лжец и еще более ужасный параноик.       — Су… — начинает он, но громкий грохот в гостинной прерывает его на полуслове. Подростки оглядываются, уставившись на дверь.       — Я посмотрю, что там, — бормочет Сугуру и нервно поправляет выбившуюся прядь волос.       — Давай… — кивает Сатору. Он хмурится, прикусывая губу, и наблюдает как сосед скрывается в коридоре.       Несколько секунд в доме царит гробовая тишина, а после раздается смех. Булькающий и совсем не веселый, будто Сугуру на грани истерики.       Годжо уже вскакивает с кровати, когда сквозь этот жуткий смех пробиваются слова:       — Снова? Ты снова пьяная? Серьезно?!