Живой

      Нож с легкостью прорезает бордовое желе, скользит ниже, пачкаясь в розовом креме и влажном бисквите. Сугуру аккуратно отделяет кусочек торта и укладывает на тарелку, следит, чтобы тот в идеальном состоянии добрался до рук его ангела, и только после этого отрезает себе.       Центральная карамельная вишня пропадает незаметно, остается тонкой веточкой на тарелке Сатору и ямочкой посередине желе.       Сугуру не замечает, когда кусок с чужой тарелки испаряется, а сосед начинает отламывать понемногу от самого торта, пытаясь стесать край так, чтобы не было заметно постороннего вмешательства. Такая попытка замести следы только смешит. Улыбка скользит по лицу, а торт уже никогда не сравнится сладостью с чувствами внутри. Уступит победу в первую же минуту, ведь ощущение внутри донельзя лакомое. Под затуманенный эмоциями взгляд, розовый язык облизывает металл. Годжо жмурится от удовольствия.       — Я скучал по сладостям, — выдыхает он и снова тянется к многострадальному бисквиту с вишневой начинкой.       — Давай я тебе отрежу еще кусок, — предлагает Сугуру и выгибает бровь, когда в ответ отрицательно мотают головой.       — Лучше купи мне целый торт, — хлопая белыми ресницами, он подмигивает и слизывает с ложки крем.       — Или ты приготовишь его сам, — хмыкает в ответ Гето.       — Так неинтересно.       Стул коротко скрипит, когда Годжо откидывается на спинку, наконец отлипая от сладости.       — Зато вкуснее, — пожимает плечами Сугуру. Ему даже не приходится обманывать. Годжо чертовски хорош в готовке, и не признавать это было бы кощунством.       Голубые глаза пристально следят за смуглым лицом, и Сатору кокетливо поднимает уголок губы.       — Ты мне льстишь.       — И зачем мне это? — с усмешкой уточняет Гето.       — Не зачем, а почему, — кокетливо продолжает Сатору. Флирт все льется и льется, а Сугуру, кажется, готов принять участие в этой игре. Поставить на кон всю свою жизнь, только бы бледнолицее божество оставалось рядом.       — Ну и почему я это делаю?       Сугуру не успевает отреагировать, когда сосед резко поднимается со стула, нависая ребрами над столом, а рукой тянется к его лицу. В одно мгновение ладонь мелькает перед глазами, а в следующее тонкий палец щелкает по носу.       — Потому что я тебе нравлюсь, — самоуверенно выдыхает он. Какой ангел? Это чертенок, — и задорная улыбка тянется по его лицу. По крайне довольному лицу. Сугуру опаляет жаром, и румянец проступает на смуглой коже.       — Нравишься, — смущенно признается он, а потом открывает рот, чтобы спросить об ответных чувствах. Мысли путаются, и подросток замирает в нерешительности. С громким клацаньем зубы ударяются друг о друга, и Сугуру смыкает губы под хитрым взглядом Годжо. Не может задать нужный вопрос, лишь потирая пальцами кожу на ладони в приступе тревожности.       — Что, хочешь спросить, взаимно ли это? — лукаво уточняет Годжо, пронзая своей догадкой розовые мозги. Мозги? После таких вопросов уже каша. Гето плавится от прямолинейности Сатору и судорожно кивает. Ждет драматичную паузу, чтобы тот убедился, что жертва на крючке, чтобы деланно-безразлично оглядел его и непринужденно бросил:       — Взаимно.       Признание, так легко слетевшее с его губ, заставляет замереть; такое желанное и ожидаемое — оно вдруг пугает. Тревога поднимается из глубины, и неуверенно Сугуру переспрашивает:       — Правда, нравлюсь?       Гето боится, что неправильно понял, думает, что где-то кроется подвох и ищет в светлых глазах признаки шутки. Но получает только веселые огоньки во взгляде и дразнящую улыбочку.       — А что, не заметно? — невинно уточняет тот. Буравит Сугуру своими всевидящими лазурными глазами, но так и не замечает, насколько его сосед неуверен в себе. Даже не может представить количество сомнений, что терзают изо дня в день, сколько волнения, неуверенности и стыда из-за своей ориентации прячет эта маленькая душа. И одна из негативных эмоций вновь пятнает разум — стыд тонкой коркой ползет по мозгам, и Гето отводит взгляд и молчит.       Сказал так, будто Сатору делает недостаточно…       Но Годжо почему-то не обижается, только дотягивается до руки и накрывает смуглую ладонь. Сжимает ее и под удивленный вздох движется еще ближе. Ребрами скользит по столешнице и носом касается его скулы. Ведет выше, наконец сталкиваясь взглядами. Его лазурные глаза заигрывают, смеются и будто не знают слова «смущение».       — Хочешь больше доказательств? — Сатору шепчет таким невинным тоном, что уши мгновенно опаляет краской.       Во рту все пересыхает, и Гето остается только ощущать, как белый кончик носа мягко трет щеку, невесомо скользит ниже, сталкиваясь с крыльями ноздрей. Шумный выдох вырывается изо рта и замирает на светлой коже. Сугуру чувствует чужое дыхание на своих губах, горячее и такое же неровное, как и у него.       Их взгляды сплетаются. Сатору смотрит прямо в землистые глаза: стачивает волнами, топит в водах собственной души и что-то ищет во взгляде.       Немое разрешение?       Его игривость перетекает в иное — нечто глубокое и горячее. Чувственное. Настоящее. Живое. Они застревают в этом сладком моменте на краю бездны — оба страшатся перейти эту границу, будто если их губы соприкоснутся, то все изменится. Что вселенная взорвется к чертям — Сугуру все видится таким. И Сатору решается, оказывается в жалких миллиметрах от манящих губ. Почти прикасается к желаемому.       Громкий звон бьет по ушам. Звонкий и дребезжащий, он пролетает по маленькой кухне ураганом, сметая удовольствие. Подростки дергаются, судорожно отцепляясь друг от друга. Сатору подрывается на ноги, резким движением отталкивая Сугуру, и тот хватается руками за стол, чтобы не упасть. Поднимая глаза, он натыкается на шокированный взгляд матери. Ее рука всё еще висит в воздухе, но уже пустая.       Подросток чувствует, как холодеет изнутри, не может вымолвить и слова; даже двинуться кажется сейчас невозможным. В дезориентации он замечает движение сбоку. Сатору бормочет что-то про стекло и суетится. Ведет себя слишком обычно и в несколько движений оказывается у застывшей женщины, сгребая осколки веником.       Когда он успел его взять?       И стоит только Годжо оказаться ближе — Фудзико отмирает. Она ахает и суетливо отступает, концентрируя все внимание на стекле.       — Я все уберу, не волнуйтесь, — бубнит Сатору.       — Ты же спать ушла, мам, — выдавливает Сугуру.       На смену шоку приходит тупое раздражение, будто именно она виновата в этой ситуации.       — Я воды налить хотела! — возмущенно восклицает мама, аккуратно приближаясь к раковине за спиной сына.       — Могла бы в ванной набрать, — раздраженно выдыхает Сугуру и сильнее стискивает кулаки. Тревога давит на грудную клетку, и он замолкает: не знает, что еще сказать. А что вообще нужно говорить в подобных ситуациях?       — Так вы… — начинает мама, а Сугуру невольно сглатывает. Глаза находят замершего на месте Годжо. От его вида на душе тяжелеет; вдруг особенно выделяются дрожащие руки, бегающий взгляд и сжатая челюсть. И теперь становится очевидно: Сатору волнуется. И волнуется очень сильно.       — Что мы? — сипит Сугуру.       — Встречаетесь. И как я раньше не заметила, — ворчит Фудзико и открывает кран с водой. Подросток спешно оборачивается.       — Ты неправильно поняла!       Женщина поворачивает голову, сталкиваясь взглядом с сыном.       — А что тут можно неправильно понять? — выгибает бровь она, и подросток тушуется под таким странным и совсем не осуждающим взглядом. — Вы, конечно, маленькие еще, чтобы жить вместе, — продолжает она, — но Тору такой прелестный мальчик, что я разрешаю.       Сугуру кажется, что он ослышался — уши ему врут; он во сне, а мать заменили пришельцы. Да, вероятно, в одну из ночей ее похитили и оставили вместо нее подставную. Такого, ведь, просто не может быть.       Все вокруг неестественное: начиная от мамы, которая наливает воду, будто ничего не происходит, и заканчивая Сатору, который впервые на памяти Гето покраснел.       Последний испаряется через несколько мгновений. С грохотом высыпает стекло в мусорку и алым пятном вылетает из кухни.       — Ты не против отношений между… — Гето так и не может договорить и тупо переводит взгляд на маму.       — Ой, а чего мне быть против? Знал бы ты, чего я насмотрелась в молодости, не задавал бы таких вопросов, — устало смеется она, полностью оборачиваясь на сына.       — Вау, — только и может выдавить Сугуру. Его картина мира только что рухнула, разбилась мутным стеклом, чтобы презентовать витраж. С восторгом подросток думает, что мама не осуждает его. Она принимает отличность Сугуру и не испытывает ненависти.       Это поражает — электризует каждую клеточку тела и заставляет разрядикам гулять по голой коже, поднимая волоски. Благодарность колется таким нежным электричеством. Впервые за столько лет в душе разливается любовь к маме. Ему вдруг ужасно хочется ее обнять.       Самому?       Сугуру никогда не делал первых шагов: не заводил разговор, не интересовался, как у нее дела, даже не пытался обнять. Он всегда хотел получить внимание в свою сторону, мечтал об этом и лишь провоцировал, не приближаясь самостоятельно. Жил намеками и обижался, что их не замечают. В его понимании мира мама должна была сама проявлять к нему ласку, ведь она его мама. Иначе никак.       Осознание бьёт под дых, и нерешительно Сугуру поднимается со стула и делает шаг вперёд. И в опасной близости от задуманного застывает, боясь завершить начатое.       Их взгляды пересекаются, и подросток умоляет ее двинуться навстречу. Хоть раз показать, что он не безразличен собственной матери.       Женщина, будто читая мысли, с тихим звоном ставит стакан на столешницу и преодолевает заветные два метра — короткими руками обхватывает его пояс. Низкая, она еле дотягивается макушкой головы до шеи подростка.       Между ними лопается новая граница, еще одно мутное стекло, и Сугуру поражается, какая она маленькая и хрупкая на самом деле. Такая же сломленная смертью отца, как и он. Возможно, она также все это время винила себя, думала, что сделала не так и чего тому не хватило.       — Я тебя люблю… — шепчет подросток, и под конец голос срывается. Сугуру понимает: он столько лет убеждал себя, что не любит маму, что сам почти поверил в это. Целые океаны обиды и могучие ветры вины, что создавали внутри постоянные бури. Непрекращающийся шторм.       Но сегодня, кажется, впервые за целую вечность он мог не тонуть, захлёбываясь сожалением, а стоять на твёрдой земле.       — Я тебя тоже люблю, — отвечает мама, чуть поглаживая пальцами по спине. — Я рада, что у тебя кто-то появился. Береги его.       Сугуру кивает, зажмуривая глаза, — пытается подавить волну накатывающих слез. Он счастлив, так счастлив. Если это — та самая белая полоса, которую он ждал все эти годы, то, умоляю, пусть это продлится еще немного.       Пустота, что преследовала Сугуру со вчерашней ночи, — свободное от вины место — заполняется чем-то новым. Горячим и нежным. Сугуру отчетливо слышит, как замершие часы с мерным тиканьем вновь шагают вперед.

***

      Отбивая быстрый, оглушительный ритм волнения, сердце перекачивает кровь как ненормальное. Она течет по венам вишневым соком, несется к лицу, окрашивая белые щеки ярким, почти морозным румянцем.       Сатору тяжело дышит и, прикрывая глаза, рушится на кровать. В голове творится полный хаос: его мысли скачут, дребезжат, бьются в конвульсиях и мельтешат помехами перед глазами. Абстрагируют от раздирающего осознания, что он снова попался, снова забыл о мерах предосторожности. Набатом в мозгах грохочет страх возможных последствий, ведь Сатору уже в который раз отдался чувствам и взлетел слишком высоко к солнцу. Его обвинят во всем, как и два раза до этого. Вот он — его счастливый третий раз, его очередное падение; какое дно теперь пробиваем? Руки крупно дрожат, а злость мешается со страхом. Сейчас Фудзико назвала его прелестным, а после…       Ему требуется долгий, глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Чувство опасности все еще взрывается в теле адреналином, но рассудок проясняется. Это домыслы, его тревога — лишь страх вновь оказаться на скамье подсудимых. Это слабость, вызванная недосыпом, и ничего более.       Сатору плохо спал этой ночью, еще долго ощущая фантомные крупные руки на плечах. Он то успокаивался и расслаблялся, отдаваясь волнам сна, то вздрагивал, выныривая из столь знакомого кошмара. Этой ночью дом его не защищал, заставляя из раза в раз заглядывать в ненавистную синеву.       Сатору мечтал больше никогда не вспоминать тот вечер. Но как бы ему ни хотелось сказать, что он все забыл — это было враньем. Большую часть времени Годжо игнорировал прошлое, не прикасался к нему и считал, что четвертого сентября сутки длились двадцать три часа. Он вычеркнул один час из своей жизни и вместе с сошедшими синяками будто поменял кожу. Фушигуро изнасиловал другого мальчика; это произошло не с Сатору и уж тем более не с Тору.       Адреналин после побега медленно спадает, и Сатору упирается взглядом в потолок, ощущая, как утро, встретившее его приятной нежностью, уже слишком далеко и недоступно. На смену ему приходит липкая пустота.       Взрослые давно не отзывались о нем положительно. В последние годы Годжо редко общался с ними — заметил, что привыкшим к целеустремленному, вдохновленному на свершения Сатору совсем не понравилась его новая версия. Люди, которые когда-то давали ему множество советов и гордо улыбались, начали его осуждать. Не смогли смириться с взрослением и пытались его изменить. Все как один. Поэтому он быстро нашел тех, кому он нравился другим, тех, кто любил настоящего Годжо.       Настоящего?       Но какой он, настоящий Годжо? Все эти полтора месяца вопрос, кто он такой, занозой сидел в груди и нервировал мягкую ткань. К боли можно было привыкнуть, но невозможно про нее забыть. Мысли о собственных именах, собственном положении преследовали уже которую неделю, с самого побега. И с каждым днем все ярче и ярче было чувство, что ему больше не подходит ни одно из его имен, ведь каждое было ярлыком, собственной выдумкой.       До ушей долетают шаги, а после — скрежет ручки; лениво поворачивая голову, Сатору видит знакомый силуэт в двери. Растеряно и скомкано тот проходит внутрь и садится рядом на кровать. Выглядит потерянным, но совсем не грустным. Даже слегка улыбается.       — Она даже не ругалась, — тихо и по-особенному тепло выдыхает Сугуру, — я думал сейчас будет скандал, истерика, да что угодно. Хотя бы вопросы… А она приняла.       Сосед прикусывает губу, а Годжо устало подает голос:       — Я тоже не ожидал.       Темные глаза встречаются с пустой лазурью, и Гето согласно кивает головой.       — Я столько лет готовился к этому разговору… Думал, что она меня возненавидит, а она… была рада?       Он качает головой. Сатору думается, что тот все еще не верит. В шокированном молчании они проводят еще несколько секунд, пока Годжо тихо не начинает:       — Везет. Когда я рассказал своей маме, она как раз устроила скандал с рыданиями и несколько недель со мной не разговаривала. Даже в больницу лично ни разу не пришла… Она обижалась почти месяц, а потом устроила свидание с дочкой своей подруги и подарила мне новый телефон. Будто это может сменить мою ориентацию! — он язвительно хмыкает. — Знаешь где я телефон распаковал?       Гето заинтересовало поднимает брови.       — В гей-клубе, — криво ухмыляется Сатору. — Короче, что я хотел сказать, — у тебя классная мама.       Между темными бровями собирается складка и укоризненный тон проскальзывает в голос:       — Может в этом и классная… Но она несколько лет игнорировала мое существование, только пила и телик смотрела.       — Зато к тебе никто не лез с нотациями. Живи как хочешь, — пожимает плечами Годжо, говорит спокойно, так невозмутимо, что Сугуру теряет любое желание спорить. — Это лучше, чем быть бездушным элементом бренда.       — О чем ты… — Гето слегка хмурится, а Сатору переводит на него снисходительный взгляд. Сугуру не знает этой части его жизни, мало кто знает. Даже Мегуми не сталкивался с необходимостью соответствовать. Необходимостью быть лучше всех.       — У такой семьи, как моя, есть стандарты — каким должен быть отец семейства, какая жена и ребенок. Я для родителей всегда был лишь частью имиджа. Самой хуевой его частью, если быть честным. Отец последние два года вел себя как сумасшедший, иногда казалось — если благодаря моей смерти акции нашего банка вырастут, он без колебания меня убьет, — секундная пауза, и Годжо нервно хихикает. — Хотя после моего самоубийства они упали на семь процентов.       Он на несколько секунд погружается глубоко в собственные мысли и зависает. Ощущает уже не столько азарт от идеи Махито, сколько горечь. Закусывая губу, Сатору так отчаянно интересует, что расстроило отца больше: его смерть или падение акций?       — Вы с папой… не ладите? — подает голос Гето и Сатору требуется пару секунд, чтобы сконцентрироваться взглядом на соседе. Он даже не думает, когда начинает, запинаясь на середине:       — Этот мудак от меня отк… — что-то внутри давит, и Сатору не может закончить. Вместо продолжения лишь хмуро выдавливает: — Не ладим.       Тема ощущается колючей и неприятной, но, борясь с собой, Годжо продолжает — выкладывает перед Гето всё как есть. Отвечает искренностью на искренность:       — У нас были хорошие отношения, только пока я был маленьким и послушным — Идеальная картинка для СМИ. А бунтующий сын-тусовщик, еще и гей, — точно не лучшая экспозиция для самого «надежного» банка Японии, — он лениво кривляется без привычной веселости.       — А ты не скрывал?       — Что я гей? — Сатору прищуривается, оглядывая соседа усталым взглядом. — Раньше нет.       — Я завидую твоей смелости, — тихо признается Сугуру. — Я даже представить себе не могу подобную вольность. Я так боялся… все еще боюсь, что кто-то узнает.       Договорить не получается, и Сугуру тупит глаза в сторону. А лазурь в глазах Годжо замерзает — инеем оседает на обшарпанном потолке.       — И правильно, что боишься, — его голос понижается, становится смесью металла и хрусталя. — Наше общество еще не готово.       Он делает паузу.       — Я оказался здесь, потому что сорвал сделку. И не какую-то мелкую: я помешал отцу заключить соглашение столетия. Закрыл доступ к Китаю полностью. Из-за меня компания понесла убытки в миллионы йен. И это я только про расходы на тот момент, без возможной прибыли, — Годжо безразлично мажет взглядом по серому небу за стеклом и трет сухими руками глаза. — Это был такой пиздец. А все из-за чего? Из-за того, что Сатору соблазнил сына какого-то там влиятельного павлина в деловом костюме. Как всегда, во всём виноват Сатору! — он дергает руками в слабом акте возмущения. — Спасибо хоть у Ван Цзыханя были яйца, чтобы признаться, что мы встречались.       Сугуру переспрашивает пару мгновений спустя:       — Вы встречались?       Сатору дергает крыльями носа и язвительно фыркает:       — Ну типа.       Эти отношения были про простоту. Никаких чувств. Побег от другой привязанности. Попытка задушить неправильные эмоции к неподходящему человеку.       Было удобно. Цзыхань всегда находился поблизости, с хорошей репутацией и отличными оценками. Просто друг, который наставит на путь истины погрязшего в разврате Сатору. Пока родители не поняли, что на самом деле творится за красивым фасадом, всё было замечательно.       Погруженный в свои мысли, Годжо ловит странный вопрос:       — А мы?       Светлые глаза прищуриваются, и Годжо поворачивает голову, оглядывая Сугуру. Тот выглядит слегка напряженным. В темных, но таких горячих, вулканических радужках что-то ворочается — Годжо чувствует недосказанность, непонятную ему тревогу и глупо уточняет:       — Что мы?       Сугуру прикусывает губу, чуть хмурится и становится необычайно серьезным.       — Тору, давай в… — он прерывается на полуслове, сильнее кусает губы и смотрит на Годжо так, будто ждет чего-то. Будто отчаянно надеется. Сатору только растерянно щурится и качает головой, намекая, чтобы сосед продолжил.       И в этой непонятной густой тишине Сугуру закрывается, схлопывает жерло и сдавленно выдыхает:       — Вечером посмотрим что-нибудь.       Годжо выгибает бровь. Такой заурядный вопрос и вызвал всю эту бурю эмоций на лице соседа? Верится в это с трудом, и сам Сатору чувствует некий подтекст, но сейчас он слишком измотан собственными мыслями, чтобы действительно вникать в чужие эмоции.       — Давай, — негромко произносит он.       От разговора про родителей грудь сдавливает в тисках горечь. А ощущение, что он в клетке, где бы он ни был, особенно гнетущее и всеобъемлющее.       Быть Сатору Годжо всегда было про свободу и бесконечность возможностей, про безнаказанность и яркость. В противовес: стать Тору было побегом от звенящего разочарования, его концентратом обиды и ужасной инфантильностью. В этот миг он будто прозрел, протер глазные яблоки и так четко увидел, что никакой свободы у него никогда и не существовало.       Есть ли разница Сатору он или Тору, если один был пленником с рождения, а второй сковал себя сам.