Живой

      Тягучий страх струится по венам. В затуманенном рассудке он чувствуется чужим и далеким. Отголоском этого ощущения служит цокот зубов. Они не попадают друг на друга, и подросток пытается сжать челюсти. Но только морщится. Острым железным прутом боль шевелит мозги: размазывает их по черепной коробке.       Перед глазами все плывет, и полумрак стягивается в сплошное пятно. Близость к краю ощущается как никогда остро.       Где-то далеко, в иной реальности, он ощущает прикосновение рук. В его мире перед глазами выстраиваются воспоминания. Как по очереди они ползут, окружают и танцуют перед взором. Скачут как ненормальные — верх-вниз, зигзаг, молния… От этого мельтешения хочется блевать.       Сатору видит множество лиц, но не может вспомнить их имена. Родные, друзья, знакомые — он знает их статус, но не помнит ничего более.       Люди двигаются, беззвучно говорят с ним, ведут себя как обычно, и только один выглядит странно.       Его приятель… или как это называется? Его приятель нервно кусает губы и трясет тело Сатору, заставляет пространство болтаться и забавно дергает темными волосами.       От нехитрых действий становится тошно. Годжо сам не осознает когда белыми руками мажет по мутному силуэту. Так неприятно. Будто его мозги взбили в блендере.       На чужом лице отражается нечто, напоминающее радость. Человек весь приободрился и что-то настойчиво говорит.       Сатору щурится, и из-под плотной тишины начинают долетать слова:       — Сатору! Сатору, ты меня слышишь?       Мысли неповоротливые, и подросток очень долго выстраивает слова в предложения. Головная боль мешает, она раздражающей пеленой становится между ним и ясным мышлением. Годжо может только вспомнить, как смеялся, подпевал музыке и объяснял Суиши, почему подписал маму как офшор.       Суиши. Точно. Так вот как его зовут.       Раздражающие звуки продолжаются, и гул лишь нарастает.       — Замолчи, — еле слышно шипит Годжо, и молодой человек останавливает свою речь. Смотря широкими глазами, он выглядит таким испуганным и маленьким. И кто из них вообще старший?       Хотя, по правде, Годжо никогда не называл Суиши сэмпаем и, несмотря на разницу в возрасте, не ощущал ее при общении. Эти два с половиной года не мешали Сатору главенствовать.       — Что случилось? — тянет Годжо, оглядывая салон папиной машины. Темная кожа, отполированный блеск коробки передач, идеально чистые коврики под ногами, разбитый телефон, широкая трещина прямо посередине лобового стекла и гора листьев.       — Прости, показалось, кто-то выбежал на дорогу… — пристыженно отвечает Суиши и горбится, уводя взгляд. За паутиной трещин проглядывается помятый капот и ствол дерева.       — За ремонт сам платить будешь, — бурчит Сатору. Их поездка по окраинам Токио в очередной раз заканчивается аварией. В который уже раз? В третий? В счастливый третий раз, правда, вместо удачи сейчас на голову Сатору свалились головокружение и тошнота. Их сильно дернуло, и Годжо по инерции полетел вперед, ударяясь о переднюю панель лбом.       Перед глазами все плывет, а рассудок совсем не хочет собираться в единое целое. Но даже осколком сознания легко понять — отец будет в ярости. Если две прошлые аварии удалось замять и починить машину вне его поля зрения, то сейчас выйти сухим из инцидента кажется сложнее. Маме, что ли, позвонить?       С тихим стоном Годжо нажимает на ручку и ногой отталкивает дверцу. Хмурится от тупой боли и дергает крыльями носа. Он выбирается на воздух под растерянные причитания с места водителя. Суиши, такой эмоциональный и истеричный, поверил, что реально будет оплачивать ремонт машины.       — Что, прикидываешь, скольких богатых мальчиков еще нужно соблазнить, чтобы набрать нужную сумму? — хихикает Сатору и бросает во вдруг наступившей тишине: — Да не волнуйся, я сам за все заплачу.       Пошатываясь, Годжо опирается на металл машины и включает телефон. Широкая трещина на экране подражает лобовому стеклу, но само устройство работает как и прежде.       Звонить маме, если честно, не хочется. Он все еще обижается на нее и игнорирует в ответ. Этакая игра: чье упрямство тверже. Волей случая проигрывает Сатору. Но даже это поражение звучит привлекательнее очередной истерики отца. Пока будет кричать, не дай бог забрызгает одежду слюной.       Поэтому он выбирает мать, с ней договориться проще, и условия будут куда выгоднее. Именно поэтому ему показалось забавным записать ее как офшор. Он надеется, когда она заметит это, ей будет так же обидно, как было и ему. Голова все еще кошмарно болит, и, пока идут гудки, Сатору отрывает телефон от уха. Это пищание сводит с ума.       — Да, Тору, — разносится на том конце линии, и подросток морщится. Он не переименует ее контакт еще пару недель так точно!       — Не называй меня так! Сатору тут умирает вообще-то.       Взволнованный вздох вызывает лёгкую улыбку, и подросток сползает по металлу на корточки, рукой опираясь на переднее сидение.       — Что случилось, где ты? — теперь тон мелькает стальными нотками, и Годжо сжимает губы. Волнение ему нравилось больше.       — В аварию попал, и мне очень, очень плохо! — он тянет, выжимая всё свое актерское мастерство. Мама только тяжело вздыхает.       — Напиши свои координаты, и мы приедем, — по усталости в ее голосе становится ясно, что та ни на грамм не поверила. Обидно, ему вообще-то реально плохо.       — И не говори папе, — спешно добавляет Сатору, надеясь, что весь этот диалог не был им подслушан.       В трубке слышится лишь молчание, и подросток кривится и выдыхает:       — Ну мам, пожалуйста!       — Ладно, Тору, — она специально выделяет последнее слово, кидает в него как насмешку, как дурацкую обиду, и сбрасывает.       Жмурясь, он откидывает голову на холодный металл. Это прозвище раздражает до скрипа зубов, до желания что-нибудь сломать или разбить. В луже собственного раздражения он поворачивает голову на неожиданно тихого Суиши.       — Что с тобой?       Тот поднимает взгляд, и в темных глазах мелькает обида. И этот туда же… Какие все обидчивые.       — Я сейчас даже в клубе не работаю и общаюсь только с тобой… Я бы никого не соблазнял.       — И зря, — небрежно кидает Сатору, гуляя взглядом, где угодно кроме чужого лица. Он заползает обратно на сидение и вдавливает пальцы в глазные яблоки, надеясь облегчить боль. — Мне нравится конкуренция.       Сердце пропускает стук, и, будь они на детекторе лжи, специалист провозгласил бы: ложь! Годжо плевать на конкуренцию, он не азартен до людей и не верит в любовь. Ему совсем не нравится столько внимания от Суиши, не нравятся его взгляды, в которых обожание сменяется теплом, не нравится, куда всё катится.

***

      Всё катится в тартарары. Точно, именно так. Годжо жмурится и проклинает себя за то, что выключил свет. Во мраке комнаты образы перед глазами ярче, они противнее и громче. Их не заглушает ни рычание Сугуру, ни собственное громкое сердцебиение. Его сосед, его спаситель сейчас нависает сверху, удерживая за плечи, бубнит какой-то бред и пытается сделать ему больно. Или не пытается? Сатору правда плохо понимает, что сейчас творится. Сугуру сжимает его пьяно, бесконтрольно — он не понимает, что делает, и вообще не ощущается опасным. Ногтями впивается в его плечи, и Годжо раздраженно выдыхает.       В темноте он чувствует, как руки Гето скользят выше, и готовится вовремя их перехватить, чтобы ладони не легли на шею. Но пальцы Сугуру пролетают выше оказываясь у губ. Зажимают рот. Еще раз доказывают, что Гето не агрессор, а напуганный мальчишка. Его жалко.       Могло бы быть. Но нет, его поведение вызывает не сочувствие, а раздражение. Сугуру действовал на нервы — заставлял сравнивать его действия с прикосновениями Фушигуро-старшего. И Сугуру был ужасно далек от примера для подражания. Казалось, это какая-то шутка: когда пришел на ужастик, а там из страшного — повестка в суд за неуплату налогов на весь экран.       Годжо сопоставлял неосознанно: картинки, неприятные видения всё всплывали перед глазами, скользили по коже ненавистными воспоминаниями, сжимали до фантомной боли. Ну вот что ты творишь, Гето?       В темноте душного помещения Сатору позволял с собой играть и прятал сражение с собственной головой и желанием дать Сугуру по лицу — приди в себя, идиот!       Очередные яростные причитания и пальцы, сжимающие его голову в тисках. Когда так делал Тодзи, было ощущение, что Годжо свернут шею. Страшно. Было так невыносимо страшно. Сугуру, блять!       Подросток перехватывает перекошенное злобой лицо. Цепляется коршуном и кричит, громко кричит, вкладывает в эту тираду все собственное раздражение, уверенность, страх.       — А ну успокойся и послушай меня! — высокий пронзительный звук разрывает пространство. — Никто тебя не ненавидит, ты ничего не портишь, слышишь? — его голос что-то меняет, и Сугуру замирает, кажется, оглушенный. А Сатору меняет их местами: оказываясь выше, он нависает и восклицает прямо в лицо, опаляя горячим дыханием чужие губы: — И в смерти отца ты не виновен! Ты был ребенком, просто маленьким мальчиком, который хотел, чтобы отец был рядом. Это нормальное желание, этого хотят все. Я тоже когда-то хотел признания, я тоже ругался, так делают все! Очнись! Он взрослый человек и ушел по своей воле! У него был выбор, были близкие, которые могли помочь, но он выбрал умереть. И уж поверь мне, я знаю, о чем говорю. Ведь знаю, что такое — хотеть смерти! — кричит Сатору, под конец ощущая, как в горле першит. А Гето, теряясь под мощью чужого голоса, поглощает слова, полностью застыв. Его руки больше не давят, больше не держат Сатору. Изо рта вырывается что-то нечленораздельное, но Годжо его снова перебивает:       — Ты меня спас, Сугуру, оказался рядом и дал надежду. Благодаря тебе я смог выбрать жизнь, смог принять помощь. А он выбрал молчать. Так что даже не смей себя винить!       — Т-Тору? — еле слышно выдыхает он, а Годжо хмыкает и смыкает руки вокруг подрагивающих плеч. Крепко обнимает, сдавливает и немного мстит за тот дискомфорт.       — Да. Я рядом.       Сугуру в его руках дёргается, а после расслабляется. Растворяется в молчании и начинает смахивать на труп. Обдаёт волнением сердце Сатору — когда тот кричал, то казался проще в расшифровке, чем сейчас.       — Эй, Сугуру, без тебя я был бы уже мертв. Мне было так одиноко, не было никого, и вдруг появился ты. И когда у тебя есть близкие, то уже не так страшно. Мы не знаем, почему твой отец не попросил помощи, но это было только его решение. И ты точно никак с этим не связан.       Сатору гладит по спине и аккуратно прислоняется лицом к горячей щеке. Надеется, что говорит всё правильно, что если смог справиться с торнадо, то покорит и штиль.       — Думаешь? — совсем хрупко выдавливает Гето.       — Да, черт возьми, да! — восклицает Сатору, подрываясь вверх, чтобы соприкоснуться кончиками носов. — Отпусти это — ты никого не убивал. И ты ничего не разрушаешь, и ничего не портишь! Ты самый-самый лучший! — говорит прямо в лицо и пару раз встряхивает за плечи, будто это способно доказать его слова.       — Самый лучший? — растерянно повторяет Гето.       — Конечно!       — Даже после… Я тебя не испугал?       Годжо вздыхает так, словно Сугуру задал ужасно глупый вопрос, словно ответ очевиден и смысла спрашивать не было.       — Нет, ты меня не испугал, — мягко отвечает он. — Не вини себя, ты замечательный.       Нежно-нежно, так ласково, что Сугуру может представить, как на белом лице растягивается улыбка. Это кажется чудом, разве он заслуживает такого отношения? Разве достоин этих нежным слов? Сатору говорил о спасении и будто бы не задумывался о корысти, о желании искупить вину через него.       — Я должен признаться, Тору… — на грани слышимости начинает Гето. Правда, которую он боится открыть: — Я помог тебе не просто так, я хотел искупить вину. Я далеко не замечательный…       — Ты что, нормальный? — со странной насмешкой отвечает Сатору. Его слова путают, для уставшего рассудка ощущаются настоящим лабиринтом. Гето вообще ничего не понимает и только удивлённо хлопает ресницами. — Я так и знал, что ты не просто так мне помогал. Наконец-то ты признался. Я боялся, что ты реально влюбился в меня с первого взгляда.       Сугуру хмурится. Чужая реакция совсем не укладывается в его систему координат. Подростка хватает на глупое:       — А чем это плохо?       — Ничем! Мне не важно, чувство вины это было или влюбленность. Хватает самого факта помощи. Поэтому, хватит переживать! — мягко, но настойчиво произносит Сатору —отрубает последнюю голову гидры. Теплом своего дыхания запечатывает сомнения.       — Хорошо.       Ерзая, Сугуру утыкается в белую шею и ощупывает внутренний мир. Полный нечистот, мерзости, что создала его ненависть, — сейчас тот сияет стерильностью. Сатору выжег грязь, своим божественным началом стер паразитирующую субстанцию. И теперь внутри — открытый космос. Мерцающие холодные звезды. Пустота — ни ненависти, ни вины.       — Спасибо, — тихо шепчет Сугуру, чувствуя, как чужие пальцы перебирают его волосы. Легонько оттягивает и распутывают пряди — распутывают клубок мыслей в голове.       — Не за что, — еле слышно выдыхает его ангел.       Тело ватнеет, расслабляясь, оно ощущается чужим и совсем не родным — не его собственным. Руки, ноги и в особенности голова адски тяжелые. В этом состоянии не остается места переживаниям. И Сугуру это нравится; нравится слепое доверие, когда Сатору говорит, а он принимает его слова как правду, даже не раздумывая.       Тору сказал, что он не виноват, — значит, не виноват; сказал не переживать — значит, не надо переживать; сказал, что Сугуру самый лучший, — значит, Сугуру самый лучший.       И больше ничего не нужно. Только чтобы Годжо диктовал, как мыслить дальше, — чтобы изломанный, охваченный болезнью Гето смог выжить и излечить свои раны.       Единственный, кто способен спасти Сугуру. Единственный, кто имеет значение для него, и единственный кому дорог он сам. Его божество. Ангел… Нет, не так. Ангелочек.

***

      Утро дается непросто. Сугуру морщится от боли в голове и открывает глаза, сразу же замечая белую макушку прямо перед носом. Проморгавшись, он слегка отстраняется и разглядывает спящего Годжо. Такой умиротворенный и расслабленный, тот перестал просыпаться среди ночи с тяжелым дыханием, когда они начали вместе засыпать. Это не должно льстить, но это льстило. В его объятиях Сатору перестали преследовать кошмары, а сон восстановился.       Ощущение, что рядом с Сугуру хорошо, что кто-то может быть счастлив, было чуть ли не самыми лучшими ощущениями в его жизни.       Любить, а не разрушать...       Мысли сами съезжают к вчерашней ночи. Он плохо помнит, что происходило, — все как в тумане. Единственное, что осталось, — это слова; речь Годжо отпечаталась в разуме и что-то перевернуло. Сейчас он ощущал… опустошенность, ничто больше не рвало его грудь, ничто не шептало злые слова; он как замер после крика, так и остался дрейфовать в этой пустоте. Чувство такое, будто его затянуло в черную дыру и время остановилось.       Тело рядом что-то сонно сипит, и, потягиваясь, Сатору открывает мутные глаза. В дреме он улыбается при виде Гето и тянется ближе, укладывая руки на плечи. Сугуру обнимает в ответ и гладит чужую спину через футболку, носом трет белую шею и втягивает его запах. Слегка терпкий и солоноватый после сна, Сатору все равно был пропитан сладостью. Кусочек сахара. Хочется раскатать по нёбу, почувствовать кончиком языка каждую сахаринку. Захлебнуться в слюне, ведь сосед пахнет потрясающе. Настолько, что бессильно Сугуру снова вдыхает и жмурится, прижимаясь сильнее. Сатору в ответ хихикает от щекотки, но попыток отстраниться не предпринимает.       Они замирают в хрупком покое, а Гето купается в концентрате счастья. Его приняли и позаботились, можно ли желать большего? Разве что застыть так навсегда, вдыхать его аромат до умопомрачения. В прямом смысле этого слова.       — Как себя чувствуешь? — хриплый еще сонный голос Годжо шелестит у уха. Он спрашивает тихо-тихо, почти неуловимо.       — Не знаю, — честно шепчет в ответ Гето и, прикрывая глаза, упирается своей скулой в чужую, — но сейчас мне так хорошо.       Сердце разгоняет свой стук, мурашки бегут по коже головы, и он чувствует прикосновение к своим волосам. Сатору любит их — трогает постоянно, крутит петельки на пальцы, что-то заплетает, гладит по голове.       — Хочу, чтобы так было всегда, — еле слышно выдыхает Сугуру. Загадывает желание и молит всех богов, весь мир, чтобы его светлое чудо всегда было с ним, чтобы это счастье не заканчивалось.       — Мне тоже хорошо с тобой, — слышится сбоку. Слова погружают в головокружительную эйфорию.       Правда, хорошо?       Белое лицо тем временем поднимается, являя светлые глаза. Их лбы соприкасаются, а взгляды следят друг за другом. Сатору разрывает их «гляделки» первым — случайно роняет взгляд ниже, всего на секунду. И этой секунды достаточно, чтобы Гето сошел с ума. Чтобы его потаенное желание выползло наружу, а тело изнывало от отсутствия ласки, губы изнывали от отсутствия прикосновений.       Вот бы Тору поц…       Их идиллию разбивает звонкий стук в дверь.       — Вы спите? Можно войти? — женский приглушенный голос острым осколком режет их сахарную атмосферу. Разбивает то хрупкое счастье между ними. Сугуру так не хочется отстраняться, не хочется разрывать это тёплое, отчего-то особенное объятие.       Может, проигнорировать? Сделать вид, что они еще спят?       Фрустрация больно сжимает горло, и с раздраженным шипением Сугуру все-таки отпускает тонкое тело. Годжо, вторя ему, недовольно морщит нос и быстро откатывается на свою часть кровати, прикрываясь одеялом. Темные глаза поднимаются на дверь, и напряженно, стараясь не пропустить в голос злых ноток, подросток тянет:       — Да, а что?       Фудзико появляется в щели открытой двери мгновение спустя. Заглядывает в комнату уставшими после работы глазами и встречается взглядом с сыном.       — Хотела сказать, что в холодильнике торт, вчера списали несколько из-за неправильной нумерации, так что кушайте, я пойду спать. И… Доброе утро.       В голосе матери мелькает что-то непривычное и сбивающее с толку.       — Доброе, — тянет Сугуру, вдруг теряясь. Женщина пропадает за дверью так же резко, как и появилась, а подросток не может отпустить странное чувство, что что-то не так.       — Она ведет себя странно, — выдает он вердикт, продолжая буравить глазами дверь, но так и не нащупывает мысль, что в последнее время он не видел в доме алкоголя.