Живой

      Сугуру никогда не считал себя добрым. Он был чувствительным и внимательным, но добрым? С повышенной эмпатией ему было больно за людей. Чужие проблемы воспринимались остро, но еще острее ощущались собственные плохие поступки. Они оставляли на нем не заживающие ранки. Он помнит каждый:       Заставил Тору плакать?       — Ничего страшного, тот сказал не переживать по таким мелочам.       Если бы Сугуру поговорил с ним сразу, то сосед не начал бы курить.       Обидел бывшую девушку год назад?       — Да ему плевать, она всего лишь спец-эпизод для натуралов в его сериале под названием «жизнь».       Тогда почему он все еще не может встретиться с ней взглядом в толпе?       Смотрел, как друзья издеваются и обзывают пидором андрогинного младшеклассника?       — Сам виноват, нужно уметь постоять за себя.       Гето слишком боялся, что его заподозрят если он вмешается.       Убил отца?       —…       У Сугуру нет оправдания.       Если Гето добрый, то он лицемер. Поэтому он не добрый. Собственные мысли убеждают его в этом в очередной раз на большом перерыве.       Сугуру грелся в лучах октябрьского солнца и мельком слушал, о чем болтают одноклассники, о чем болтает его компания. Наполовину вслушивался, потому что в голове одна за другой бежали страшные картинки. Он издалека наблюдал за Мегуми. По обыкновению: его пустое лицо и еще несколько нормальных, окрашенных эмоциями, чужих лиц.       А как бы они отреагировали, если бы узнали, что тот гей? Улыбались бы также ярко, если бы знали, что их новый друг любит члены? Юджи, например. А что бы он сделал, узнав? Сугуру ставит на то, что тот разбил бы ему лицо, сломал нос и превратил собственные костяшки в кровавое месиво. А потом рассказал бы всей школе и старшему брату. Мегуми бы затравили, выкурили из школы в его плесневелый особняк. Возненавидели бы все сразу.       Внутренняя гомофобия рокочет, подкидывая кровавые картины, и ему приятно, так приятно, что в образе изгоя уже не он, а кто-то другой. Особенно Фушигуро, ведь после рассказа Сатору относиться к тому нейтрально стало особенно тяжело. Невозможно. Невозможно сильно хотелось подойти и самому…       — Гето, ты куда собрался? — его дергают за плечо, и подросток вздрагивает. Удивленно смотрит на несколько пар чужих глаз и хмурится. Тревога распыляется по капиллярам, и в одно мгновение Сугуру становится ужасно нервно. Ханами, наблюдая за эмоциями на его лице, качает головой и повторяет:       — Я спрашивал, куда поступать планируешь?       Сугуру облегченно выдыхает, а потом морщит нос. Ему неприятна эта тема. Куда он поступит, когда нужно следить за домом и пьющей матерью…       — Пока не знаю. Еще не думал, — нехотя отвечает он.       — Главное, чтобы не в мир мертвых, — недовольно добавляет Джого, откровенно намекая на порезы на руках. Сугуру мечет на друга укоризненный взгляд и качает головой, с зудящим раздражением замечая, как брошенная фраза привлекла внимание синих радужек. Его ничего не выражающий взгляд останавливается на нем на несколько мгновений. Липкий и пустой, от него становится не по себе, и хочется увидеть эмоции. Заставить того чувствовать хоть что-то.       Разговоры продолжаются; как по цепочке, вопрос добирается и до новичка, обдает интересом уже Гето, и он прислушивается.       — Я думаю над психиатрией, — бесстрастно отвечает Фушигуро. Несколько одноклассников удивленно вздыхают, другие молча переваривают неожиданный выбор будущей профессии. И в этой тишине с губ Сугуру срывается едкое, не предназначенное для общих ушей, личное и лишь случайно ставшее звуком:       — Что, еще кого-нибудь до самовыпила довести хочешь?       Ему казалось, что в классе уже тихо, но, оказывается, нет. Ведь тишина сейчас абсолютна, она мертвая, плотная и мажущая. Окатывающая с головы до ног чем-то мерзким. Поднимая голову, Сугуру понимает, что все смотрят на него, но главный взгляд, неожиданно растерянный, бьет в грудь приступом эйфории.       — Что прости? — выдыхает одноклассник. Его лицо, блеснувшее эмоцией, вновь сереет. Сплошная пустота и холод.       Сугуру только пожимает плечами.       — Да ничего. Отличная профессия, идеально тебе подходит. Кто, как не человек, абсолютно не умеющий чувствовать, сможет разобраться в чужих эмоциях?       Гето преувеличивает, давит на больное, с каким-то садистским удовольствием мстит за Годжо. От прежней вины не осталось и следа, лишь слепое желание причинить боль тому, кто сделал больно его Сатору. И получается, Мегуми смотрит уязвлённо, а его равнодушие бьётся вдребезги. Новичок даже не скрывает, что слова достигли цели, — подчеркивает свою отличность от обычного человека. Он хмурится и спрашивает:       — Зачем ты так говоришь? Я тебя чем-то обидел?       Сугуру ощущает себя именно тем, кем его и зовут. Мстительный дух, пришедший за бездушным темноволосым мальчиком. Ведь Мегуми этого заслуживает, а Сугуру совсем не добрый. Легкая улыбка ложится на лицо.       — Просто мысли вслух, прости, я не думал, что такого, как ты, можно задеть.       — Какого такого? — напряжение в воздухе сгущается, а компания Сугуру впервые действительно видит их онрё. Истинную злость Гето. Они молчат и настороженно наблюдают за происходящим.       — Равнодушного? — он звучит надменно, так неестественно для самого себя. Окружающие волнуются. Девочки с соседних парт прикусывают губы и теребят школьные юбки, а мальчики разглядывают нового Гето как неизвестное доселе животное — с опаской.       — Я не равнодушный, — цедит Мегуми. Его глаза слегка оживают, не горят, лишь слабо сияют раздражением.       — Держи в курсе, — Гето не может удержаться от злой усмешки, такой неуместной и выдающей его пассивную агрессию с потрохами. Фушигуро сжимает челюсти. Теперь на его лице видны эмоции — теперь Сугуру добился того, чего хотел.       — Ты мне не нравишься.       От его ледяного тона бегут мурашки. Не страх — удовлетворение. Это божество не способно его задеть, у Гето перед ним есть преимущество.       «Зато я нравлюсь Сатору» — ложится на язык. Ему так хочется это сказать, окунуть одноклассника в грязь и посмотреть, дрогнет ли хоть один мускул на его лице. Конечно, дрогнет, ведь Годжо небезразличен Фушигуро. Но вопреки желанию он отвечает скупо:       — Ты мне тоже.       За их конфликтом наблюдает весь класс. Даже те, кому обычно плевать, подняли взгляд на необычное противостояние. Все смотрят, но вмешаться не решаются. Даже новоиспечённый друг Мегуми — Юджи, даже он молчит, не вступая в конфронтацию. Фушигуро-сама может и важная шишка, но сам подросток здесь чужой. Если о его странности молчат, не значит, что ее не видят и принимают. Гето говорит то, о чем подумали все.       — Не разговаривай со мной больше, — продолжает Мегуми, а Сугуру нахально улыбается. Выученная, скопированная мимика.       — С удовольствием.       Сугуру чувствует превосходство, такое яркое и сочное, осознание, что у него есть то, чего так хотел Мегуми. Умолял поговорить с Годжо? А Сугуру может разговаривать с ним каждый день.       Новичок сверлит его тяжелым, подозрительным взглядом, а потом отворачивается. Ставит точку в их перепалке. Этакий белый флаг.       — Онрё, это же Фушигуро, совсем жить расхотелось? — тихо-тихо тянет Догон, как и многие другие, представляя на месте парня божество. Но Гето только пожимает плечами и зло хмыкает. Это даже иронично.       Всю остальную часть перерыва Мегуми демонстративно игнорирует Сугуру, а он сам кидает на новичка снисходительные взгляды.       Он чувствует победу. Конфетти. Блестки. Сплошной праздник души. Праздник до тех пор, пока он не видит сообщение от своего второго аккаунта, больше не принадлежащего ему.       23 октября       14:27       Кэндзяку: Ты знал, что у вас под домом кладбище насекомых? А еще, возможно, смертельный вирус…       Гето усмехается, уже готовясь ответить, когда случайная мысль червем вгрызается в рассудок:       Сатору ведь ни разу не говорил, что Гето ему нравится.

***

      Холодный ветер бьет в лицо, и Сугуру ускоряет шаг. Ступая по грязному асфальту, он перешагивает лужи грязи и птичьего помета. В полумраке позднего вечера увидеть каждую ловушку выходит с трудом: приходится смотреть под ноги, будто он затравленный одноклассниками ребенок.       Погода совсем не радует, а подросток зябко кутается в пальто. Еще конец октября, но по температуре — весь декабрь. Промозгло и влажно.       Родной дом мелькает на периферии, встречая темными окнами и ощущением заброшенности. Сугуру задерживается — разглядывая его. Унылый и заросший, по нему было видно, что заботливая рука давно покинула его обитель. За годы со смерти отца краска на стенах облупилась и потеряла цвет, а деревянный порожек выглядел так, будто еще немного — и развалится.       В окне его спальни — беспросветная чернота. Сатору очень редко включает большой свет, маринуясь под жестким свечением экрана ноутбука. Даже не задумывается об ощущении уюта, питаясь дисгармонией. Сугуру иногда кажется, что Годжо в его присутствии и без — разные люди. Он в этом не уверен, но иногда видит, как между весельем в глазах проскальзывает задумчивость. Что творится в голове этого парня — понять невозможно…       Гето подходит к дому медленно и ловит себя на ощущении, что рад вернуться. Такое странное и забытое чувство преследует его уже вторую неделю. Ему приятно возвращаться, потому что дома ждут, там всегда есть тот, кто будет рад его видеть. Сугуру не знает, нравится ли он Годжо, но при встрече сосед его обнимает, крепко-крепко, зажимая костлявыми руками его шею, и щекой скользит по плечу. Мурашки предвкушения пробегают по коже, и, заходя в дом, он ждет только его. Дверь с грохотом закрывается, и Гето слышит глухой крик из своей комнаты, что-то между полной чушью и просьбами подождать.       Брови тянутся к переносице, и хмуро Гето снимает обувь и верхнюю одежду. Ну, что это такое?       Он делает пару шагов в сторону их комнаты, когда замечает на кофейном столике фотографию. Что-то внутри вздрагивает, и как во сне, ноги сами двигаются к дивану. Фотография гипнотизирует, сжимает внутренности воспоминанием.       Аккуратно и невесомо подросток поднимает ее вдруг дрожащей рукой. Весь его мир концентрируется на этом прямоугольнике бумаги, на тех годах, когда все было хорошо, когда Сугуру было десять, и он был обычным ребенком, не знающим слова «смерть» и «депрессия».       Громкий голос Сатору бьет его реальность на осколки; яркий и возмущенный, он врывается волной красок в черно-белый мир скорби. Годжо обнимает его сзади и тараторит, что-то про очень раздражающего комментатора, который ничего не смыслит ни в кино, ни в жизни, и извиняется, что не подошел сразу. Замолкает. Он отлипает через несколько мгновений, разворачивает Гето к себе и смотрит вначале в глаза, а после на фото. И, кажется, что-то понимает, ведь больше не кричит и полностью затихает. Смотрит в пустые темные зрачки, сплетает их руки и тихо спрашивает:       — Хочешь поговорить об этом?       Взгляд Сугуру скользит по счастливым лицам на фотографии, и становится так невыносимо, что он зажмуривается.       — Не знаю, — тихий и сиплый звук, даже не похожий на полноценные слова. Годжо мягко касается руками его плеч в успокаивающей манере.       — Ты замерз? Хочешь, я сделаю чаю?       Сугуру поднимает несчастный взгляд и выдыхает:       — Давай.

***

      Годжо возвращается уже с кружками чая. Ставит обе на столик и обращается к Гето:       — Это где вы были? Замок какой-то.       — Ты, видимо, совсем историю не учил, это замок Одавара, он был опорной крепостью клана Ходзё, — снисходительно отвечает Сугуру, а потом добавляет: — помнишь синюю кепку? Вот на ней их герб.       Годжо хмыкает и, вновь обращаясь к фото, тянет:       — Красивый.       — Да, — отвечает Сугуру и вспоминает: ослепительно белый и огромный, он стоял на входе несколько секунд, разинув рот.       — Он был столицей военно-политического альянса. Вроде собрание восьми провинций Канто, — Сугуру хмурится, пытаясь вспомнить. — Замок был настолько неприступным, что его не могли взять больше тридцати лет. А завоевать смогли лишь с огромной армией, спустя несколько месяцев осады.       — Ты так хорошо помнишь его историю… — удивленно протягивает Сатору, вглядываясь в постройку на фотографии.       — Да, — с легкой улыбкой выдыхает Гето. — Там сейчас музей истории самураев, доспехи и оружие эпохи Сэнгоку и Эдо.       В памяти всплывает воспоминание, как экскурсовод водил их по музею и как Сугуру отбился от группы, застыв у доспехов тати-до, посаженных на муляж лошади. С грозным полукруглым шлемом тот навевал то ли ужас, то ли восхищение. Такой яркий и массивный! Гето представлял, как взрослый он мог бы носить такой и рассекать на верном скакуне по просторам Канагавы.       У того экспоната Сугуру познакомился с пожилым историком. Заслушавшись его лекцией про историю этого места, мальчик очень скоро забыл и про свою экскурсионную группу, и про родителей. Они гуляли со старичком по музею не меньше часа. Тот казался таким добрым и душевным, а еще почему-то очень одиноким. Заброшенные в разные концы линии жизни, они смогли ненадолго дополнить друг друга. Нуждающийся во внимании ребенок и одинокий старик. Возможно, эта поездка осталась в душе таким теплым воспоминанием еще и благодаря тому дедушке.       Их разлучили резко и неприятно, когда в самой середине истории мама с криками подбежала к нему и после долгих, удушающих объятий начала осыпать пожилого мужчину проклятиями. Сугуру, кажется, никогда до этого не видел ее такой злой; в полной растерянности он пытался успокоить разъяренную мать, но получил в конечном итоге только сердитый взгляд и обещание, что дома его ждет серьезный разговор. Уведенный матерью, он бросил на старика только печальный взгляд, надеясь, что тот прочтет в нем извинения. Весь остаток поездки Гето провел с родителями, которые следили за каждым шагом ребенка, будто он преступник.       И если в начале злость на маму кипела в нем, то уже полчаса спустя он начал наслаждаться ощущением приоритетности. Это были странные эмоции — глухая злость на себя за то, что докучает родителям, и тупая радость от их внимания.       Сугуру вздыхает. Тот день был сказочным, таким ярким и необычным. В мешанине впечатлений ему казалось, что молчаливость отца — побочное явление слишком насыщенного дня и его плохого поведения. Его усталость не бросалась в глаза так сильно. Сейчас же на фото Гето отчетливо видит его натянутую улыбку и черноту во взгляде. Болезнь захватила его рассудок уже тогда.       — Тору, как думаешь, на этом фото мы все счастливы?       Сосед прищуривается и сканирует лицо на фото взглядом.       — А разве нет?       Гето поджимает губы.       — Я думаю, он уже тогда не хотел жить.       Сатору только отводит взгляд. Вопросов не задает, и становится очевидным — знает, как умер отец.       — У него что-то случилось? Почему, почему так произошло? — тихо спрашивает Годжо и аккуратно сжимает ладонь Сугуру. Дает поддержку, от которой внутри все дрожит. Черное варево вины булькает, а из глаз сыпется тоска. Сугуру затягивает зыбучими песками под землю, окуная в озеро смолы.       — Я… — Слова забиваются в горле, он не может произнести это вслух. — Я не знаю, — ощущая себя поверженным, устало смотрит в пол.       Сатору ничего не говорит, будто чувствует, что слова будут лишними, поразительно точно угадывает настрой и протягивает кружку с горячим чаем.

***

      Они ложатся спать молча. Годжо закрывает ноутбук, не глядя, и оказывается рядом с Гето. Этот короткий жест вдруг кажется таким огромным и важным, ведь сосед был чем-то так захвачен, а сейчас выбирает его. Будто бы Сугуру важнее, будто с ним лучше. Это чувство на вкус странное, приятное, но горькое от ощущения, что он ни для кого не был приоритетом.       Теплые руки захватывают его тело и обнимают. Сатору, словно ласковый кот, льнет к нему, греет своим не-безразличием. И все кажется возможным: выдавить из трахеи всю засевшую боль, разделить кислоту, разъедающую изнутри, вместе с ангелом. Кажется, что тот способен отпустить ему грехи, очистить душу и открыть врата рая. И в темноте, в горячих объятиях, которые способны заменить тепло солнца, он шепчет тихо-тихо, признаваясь впервые в жизни вслух:       — Мне кажется, я убил его, — с грохотом внутри что-то рушится. Гето весь трещит по швам и отпускает: позволяет рваться нитям, что держали его открытые раны все это время. — В последний месяц он был таким уставшим, сидел на заднем дворе, смотрел в одну точку, как неживой, — ему требуется судорожный вдох, чтобы продолжить. — Все время молчал, а я бегал — доставал его. Я был во втором классе, участвовал в дурацком конкурсе с песней собственного сочинения и хотел, чтобы он пришел послушать, — резко вздыхает и утыкается в белую шею на несколько мгновений. От запаха Сатору кружится голова, и кажется, будто раны обдувает холодным ветерком — обезболивает. — Он не пришел. Господи, каким же я тупицей был!       Легче не становится, и даже присутствие Сатору не помогает. Злость на самого себя взвивается вслед откровениям.       Сигнал тревоги в голове загорается красным, мельтешит вспышками света. Гето чувствует себя в субмарине с дырой корпусе, он ломается под давлением, складывается вслед за металлом. Все мутнеет, и Сугуру не видит ни очертаний чужого тела, ни ощущает касания пальцев на своей щеке. Как завороженный, продолжает, выплевывая в пустоту:       — Я наговорил ему столько всего, сказал, что он плохой отец… — дыхание срывается, и из груди рвется вой — ослепляющая ненависть.       — Я тупица, тупица, тупица, — в темноте его лицо меняется, кривится страшной маской, рябит чем-то демоническим. Сугуру давится. Его раздирает от боли, такой сильной, что хочется раскромсать руки в мясо, изрезать все тело, не оставить ни одного живого места. Только бы наказать себя, снизить градус ненависти хоть чуть-чуть. Вторая причина, почему он занимался селфхармом. — Он ушел на работу через два дня и не вернулся, повесился прямо там.       Чернота в груди сжирает, липкая субстанция заглатывает тело Сугуру. Он скручивается в немом крике, хриплом и срывающем глотку.       — Если бы не я, все были бы счастливы, — воет Гето, протяжно, будто на последнем издыхании. Горе кажется бесконечным, а ненависть такой осязаемой, он может схватить ее, металлической пилой распилить себе грудину и достать черное виновное сердце. Гето бьется в конвульсиях от эмоций, которые копились в нем пять лет. Захлебывается в ощущениях под ласковый шепот над ухом.       — Сугуру, ты же был ребенком, как ты мог знать, ты не можешь быть виноват. Он твой отец, он взрослый, конечно, ты хотел внимания…       Нежность — самое опасное оружие. Настоящая пытка. Прекрати!       — Я должен был заметить… Должен был молчать… А я… Тупица… — рычит Гето, перебивая. Злоба алой пеленой встает перед глазами. Дыхание сбивается, а в ушах шумит. Сугуру руками вцепляется в тонкое тело, сжимая хрупкие плечи до боли.       — Ненавижу себя. Ненавижу. Ненавижу. Все несчастны из-за меня, маме плохо, потому что я его убил…       — Никого ты не убивал, это было его решение, ты не виновен! — настойчиво продолжает некто, вгоняя альтернативное мнение мечом в грудину. Пожалуйста, прекрати!       Слова будто режут. Ощущаются острее, чем любое лезвие, и мучительнее затупленного ножа. Они претендуют на территорию вины — паразита, что не желает покидать нагретое место. Чужая речь бьет по фундаменту ненависти к себе, рушит его привычный мирок. Сугуру привык презирать себя. Он адаптировался.       — Ты дурак, такой же тупица, я убил его, убил. Я всех убиваю, все разрушаю, — выплевывает низко и так зло. Пожалуйста!       Он плохо понимает, что говорит, слышит только гулкие удары сердца. Тело подчиняется ненависти, а кровь топит мозги. Он сжимает чужие плечи еще сильнее, пальцами впивается в мягкую кожу. В его руках враг. Некто, кто каждым словом ранит все глубже. Оно лезет внутрь. И оно будет уничтожено. Сознание приказывает: разорвать — погубить все вокруг и закончить на себе.       — Сугуру, перестань так говорить. Ты же знаешь это не…       Гето сминает смельчака, жалкую букашку, что пытается сопротивляться. Поздно.       — Теперь видишь? — яростно шипит он, возвышаясь над будущей жертвой. Ногтями царапает чужие руки до непонятного звука снизу.       — Чувствуешь? — отказывается простить самого себя — вычеркивает смирение.       В глухой обороне он делает то, за что бы никогда не простил себя в трезвости, — он пытается уничтожить раздражитель. Даже если раздражитель — это тот, кого ты поклялся защищать.       — Ненавидишь меня? — кричит в бешенстве, поднимаясь ладонями выше по плечам. Туда, где должна быть… Сугуру ведь просил перестать.