Когда солнце гаснет

Понедельник начался с кофе, раздражающего солнца в лицо и короткого сообщения от Хеншика: «В кабинет. Срочно. Оба.» Чанбин криво усмехнулся. Слово «оба» было особенно ласковым. Так и намекало на нагоняй. Они с Хенджином поднимались по лестнице в тишине. Шаги отдавались гулко. И почему-то всё это напоминало похоронную процессию — только без тела. Или, может, тело было — их собственное, то, что они оставили в пятницу, когда вышли из участка с приказом закрыть дело. Хеншик сидел в своём кресле и у него был вид человека, который вот-вот скажет: «Я вас насквозь вижу, мальчики». — Садитесь, — произнёс он тоном, который сам по себе заставлял пересмотреть жизненные решения. — У меня для вас… приятный сюрприз. Под «приятным» у Хеншика обычно подразумевалось что-то между выговором и погружением в канализацию. Чанбин насторожился. Хенджин притворился, что не дышит. — Вы отправляетесь на курсы повышения квалификации. Что-то там о профилировании преступников. На три месяца. В другой город. Начало — в среду. Чемоданы — сегодня. Завтра так и быть дам вам, выходной. Вот оно. Чанбин почувствовал, как бурбон из субботнего вечера в груди трансформируется в тяжёлое похмелье. В голове всплыл тот вечер с Сынмином — плед, стаканы с остатками бурбона, французское кино, в котором они оба ничего не понимали, но упорно делали вид, что смотрят. Сынмин смеялся. И это был, чёрт возьми, единственный момент за последние недели, когда всё не казалось гибелью. — Простите, — сказал Хенджин, вытащив его из мыслей. — Курсы? Почему мы? Лучше отправьте Дженни с Лисой. — Дженни и Лиса заняты. Например, своей работой. — Хеншик отложил ручку и сложил руки на столе. — А вот вам, господа, поучится явно не помешает. — Чего это ? — почти обиделся Чанбин. — Того это, — пояснил Хеншик. — Вы меняете версии, спорите со мной, носитесь с гражданскими, будто у вас романтическая комедия, а не расследование. Поэтому — вперед. Заодно и выспитесь. Куда ни глянь— сплошные плюсы. — Мы ничего такого… — начал Хенджин, но Хеншик его перебил. — Пожалуйста. Не тратьте моё время. Я не идиот. Где вы учились, я преподавал. И если вы думаете, что я не догадываюсь, что вы собираетесь копать дальше, — то вы просто тупые кретины или считаете таким меня. Считаете? — Никак нет. Не считаем, — начал Хенджин. — Вот и прекрасно, — заключил Хеншик. — Учитесь, формулируйте, профилируйте. Главное — подальше от моих глаз и от текущих дел. — Значит, вы нас… отстраняете? — уточнил Чанбин. — Я вас спасаю. От себя же. Благодарности не надо. Он расплылся в своём самом фальшиво-доброжелательном выражении. На этом фоне даже усмешка гильотины выглядела милосерднее. Когда они вышли из кабинета, дверь за ними закрылась со звуком, словно их запечатали в банку. — Это он ещё сегодня ласково, — подытожил Хенджин. — Обычно он добавляет метафоры про разгон кувалдой и «мозги на лобовом стекле». Чанбин прижался спиной к стене и выдохнул. Три месяца.В другом городе. Три месяца — без Сынмина. Без дела. Без шанса просто побыть рядом. После той ночи, когда наконец стало легче. Когда он смеялся. Когда у них не было расследования, вины, страха. Только кино и кактусы на носках. — Ты ему скажешь? — спросил Хенджин, почти не глядя. — Скажу, — выдохнул Чанбин. — Только, возможно, не сразу. Возможно… не в лицо. — У тебя два дня. Потом — вокзал, билеты, общага и лекции о паттернах серийных убийц. — Романтика. — Зато без начальства. Почти отпуск. — Почти, — повторил Чанбин. А про себя добавил: Почти — это худшее слово. Оно даёт надежду. Которую нельзя трогать. Коридор был практически пуст, большинство ушли на обед. Хенджин возвращался с кофе, когда заметил знакомую фигуру у окна. Минхо. Он стоял, ссутулившись, будто ждал, что земля под ногами сейчас разойдется и поглотит его. — Минхо? Тот обернулся. В его взгляде была только пугающая потерянность и опустошение. — Тебе сказали? — осторожно спросил Хенджин, подходя ближе. — Ага. — голос еле слышен. — Дело закрыто. Потому что... у них нет ничего. Он усмехнулся, но в этом не было веселья. — Нет улик. Нет мотива. Только парень, который покончил с собой. И записка. Значит, всё логично. Хенджин сжал губы. Он знал, каково это — слышать официальную правду, которая не клеится с тем, что чувствуешь. — Ты на машине? Минхо покачал головой. — Пешком пришёл. Не знал, сколько займет… да и вообще, думал просто зайду на минуту. — Давай я вызову тебе такси, — предложил Хенджин взяв Минхо под локоть и потянув к крыльцу. — Не хочу, чтобы ты шёл один. — Спасибо, но… Рёв мотора заглушил слова. У обочины плавно остановилась чёрная машина. Минхо вздрогнул. Дверца открылась. — Минхо! — голос Криса прозвучал легко, почти радостно. Слишком радостно. Слишком неуместно. Он вышел, как всегда — уверенно, будто всё происходящее было частью какого-то мелодраматичного, но не страшного фильма. — Я как раз думал заехать за тобой. Мы же договаривались пообедать, помнишь? Минхо замер, не ответил сразу. Крис уже обошёл машину, положил руку ему на плечо. В этом жесте было что-то… властное. Как будто Минхо не выбирал, а подчинялся. — Всё нормально? — спросил Крис, глядя прямо в лицо. — Ты такой бледный. Что-то новое по делу? — Мне сообщили, что оно закрыто, — глухо ответил Минхо. — Официально. Окончательно. — Ну, это же хорошо, да? — Крис улыбнулся. — Теперь ты сможешь жить спокойно. Без всего этого кошмара. — Угу. Хенджин стоял рядом, не сводя с них взгляда. Его что-то кольнуло — не слова Криса, не тон, а… вот этот момент между. Как будто в этой заботе был тонкий шов — надрыв, который виден только тем, кто привык искать. Крис повернулся к нему, по-прежнему вежливо. — Спасибо, что проводили Минхо Мы поедем. Всего доброго. — Конечно, — кивнул Хенджин, сухо. Минхо колебался. Мельком взглянул на него, словно хотел попросить о чем-то. Но вслух он ничего не сказал. Только сел в машину, как будто у него не было другого варианта. Когда дверь захлопнулась, Хенджин остался стоять. Мотор заревел — не громко, но как-то хищно. И пока машина не скрылась за углом, он всё ещё чувствовал: что-то тут не так. И, возможно, не с делом. *** Машина Криса двигалась медленно. Минхо сидел рядом, глядя в окно, но не видел ни одной детали. Всё расплылось. Крис не включал музыку. Только изредка бросал взгляды, будто сверялся с выражением лица Минхо. — Всё ещё не верится, да? — мягко спросил он. Минхо не ответил сразу. Пальцы сжались в кулак на коленях. — Я не верю, — наконец сказал он. — Что Джисон убил Феликса. Он… он любил его. Безумно. Вечно шёл за ним. Никогда бы не… — он замолчал, глотнул воздух. — Никогда бы не причинил ему боли. Крис тихо вздохнул. — Любовь… она бывает разная, Мин. — Голос его был почти ласковым, как у человека, который объясняет очевидное. — Иногда именно из-за любви люди совершают ужасные вещи. Особенно если их отталкивают. Особенно если они чувствуют себя преданными. — Но Джисон не был таким. — Минхо упрямо покачал головой. — Он страдал. Но он не… он не… — Ты же видел, каким он был в последние дни, — перебил Крис. Не хотел ни с кем разговаривать. А сколько он пил. Может, он и не хотел делать это… но потом решил, что это единственный выход. Мы не можем знать. Минхо закрыл глаза. Он действительно это помнил. И это жгло. — Если бы он был невиновен, он бы боролся. Искал бы того, кто убил Феликса. Крис кивнул, всё так же спокойно: — Но если бы он был виновен… всё тоже складывается. Записка. Его состояние. Полиция разобрала всё. Они проверяли записи, допросили людей. Если бы был кто-то ещё — его бы нашли. Поверь, Минхо, иногда лучше принять то, что есть. Он замолчал. На светофоре вспыхнул красный. За окном кто-то смеялся, телефон на переходе играл музыку. Всё — как всегда. А у Минхо — ничего как всегда. Только тень внутри. — Я не знаю, — прошептал он. — Я… просто не знаю, чему верить. Крис повернул голову, и его голос стал мягче, почти шепчущий: — Знаешь, что я вижу? Я вижу тебя. Уставшего. Пытающегося собрать себя по кускам. Я не хочу, чтобы ты сгорел. Хватит. Просто… живи дальше. Забудь. Рука Криса снова легла на его плечо. Минхо вздрогнул, но не отстранился. — Хорошо? — спросил Крис. — Пожалуйста, Мин. Просто отпусти. Обещаю, скоро все будет хорошо. Светофор сменился. Машина тронулась. В груди Минхо усиливалась уверенность, что хорошо не станет, но голос Криса — тёплый, ровный, привычный — заглушал всё. Чанбин уже дошёл до нужного поворота и собирался перейти улицу, чтобы свернуть к дому Сынмина, когда телефон пискнул. Хенджин: Видел Минхо с Крисом. Не знаю, что там, но выглядело странно и крипово. Он уже хотел набрать, но в этот момент, откуда то из переулка слева, раздалось что-то между визгом и отчаянным мяуканьем. Он остановился. Обернулся. — Серьёзно? Мяуканье повторилось — прерывистое, взволнованное. Он шагнул в переулок, где тусклый фонарь рисовал тени на влажном асфальте. Коробка. Обычная, из-под обуви. В ней — котёнок. Чёрно-белый, тощий, с вывернутыми ушками и грязной шерсткой. Чанбин присел на корточки и протянул руку. — Эй, крошка. У тебя тут что, приём у судьбы? Котёнок ткнулся мордочкой в ладонь — неуверенно, будто боялся, что его снова бросят. Чанбин выдохнул. В груди неприятно ёкнуло — слишком знакомое чувство. Он осторожно подцепил коробку, поставил её на колени. — Ну и что мы будем делать? Он вытащил телефон, набрал Сынмина. — Алло. Ты дома? — А что? — голос был удивлённым, но не колким, как обычно. — Иду к тебе. Мне нужно… это… — он глянул в коробку. Котёнок уставился на него, будто уже знал: за этим человеком можно идти хоть на пожар. — …тебе кое-кого представить. Сынмин стоял в дверях в футболке, шортах и озадаченным лицом. — Это что? — Это кот. — Чанбин поднял коробку, будто вручал государственную награду. — Нашёл в переулке. Один. Маленький. Беззащитный. — И ты решил притащить его ко мне? — подозрительно прищурился Сынмин. — Не совсем. Я решил его забрать. Потому что — ну, глянь на него, — он осторожно достал котёнка, тот прижался к груди и снова мяукнул. — Но у меня через два дня отъезд. Я уеду на три месяца. На курсы. — Курсы? — Повышение квалификации. Хеншик — та ещё няня. Сказал, что мы с Хенджином слишком умные, и чтоб не мешали. И чтобы не копали дальше. (Этого он вслух не сказал.) Сынмин кивнул медленно. — Я все еще не понял причем тут кот? — При том, что он останется один. Я не хочу сдавать его в приют. Или оставлять у родителей — они заведут группу поддержки и нарекут его в честь какого-нибудь Будды. Сынмин вздохнул. — И ты хочешь, чтобы я… — Да. Присмотрел. Немного. Пока меня нет. Ну, пожалуйста. Я знаю, ты суров, но у тебя же есть сердце… — Ты сейчас манипулируешь. — А ты сейчас с ним разговаривать начнёшь. Смотри, он тебя уже влюблённо изучает. Котёнок действительно таращился на Сынмина, как будто пытался выучить его черты. Потом протянул лапку, словно хотел дотронуться и неожиданно замурлыкал. Сынмин закатил глаза. — Чёрт. Он очаровательный. — Ага. Прямо как ты. Думаю, вы подружитесь. Сынмин замолчал, затем тихо выдохнул: — Три месяца. Потом — обратно к тебе. — Конечно. Он временный. — У него есть имя? — Пока нет. Хочешь выбрать? Сынмин посмотрел на котёнка. Потом на Чанбина. — Назову его «Проблема». В честь тебя. Чанбин рассмеялся. — Отлично. Проблема — идеальное имя. Только, умоляю, не учи его прятать улики. — Ничего не обещаю. Кухня пахла молоком и влажным полотенцем. Котёнок сидел в тазике, вымытый и слегка возмущённый. Сынмин вытирал его, Чанбин мыл миску под едва тёплой струёй. — Ты знал, что у него блохи? — Я подозревал. Он подозрительно чесался. Ну и, всё-таки, коробка. — Очевидно. В следующий раз привози сразу и вшей. — Я подумаю. Котёнок мяукнул в знак поддержки. С минуту они молчали. Потом Чанбин сказал, не оборачиваясь: — Хенджин сегодня видел Минхо. С Крисом. Сынмин перестал тереть котёнка. — И? — Он сказал, они выглядели странно. Сынмин выжал полотенце, повесил его на ручку плиты. — Они всегда так выглядят. Крис постоянно ведёт себя, как будто всё нормально. Даже когда горит дом. — Тебя это не тревожит? — Конечно тревожит. — Сынмин повернулся. Его голос был ровным. — Но тревожность — не основание вмешиваться в чужие отношения. — Даже если они небезопасны? Сынмин прикусил губу. Глянул на котёнка, который свернулся калачиком и начал вылизывать лапку. — Я не знаю точно, что происходит между ними. И Минхо не ребёнок. Он должен сам решить, что ему делать. Но если он попросит о помощи... — он не договорил. — Ты поможешь. — Конечно. Они снова замолчали. Только котёнок фыркнул, перевернулся на спину, показывая пузико. — Ему с тобой будет хорошо, — сказал Чанбин. — Не знаю, — ответил Сынмин. — Он ещё не понял, куда попал. — Тогда он не один такой. Сынмин взглянул на него. Долго. Не резко. Почти тепло. — Ты ведь будешь писать? — Конечно. И звонить. И, возможно, ревновать, если он будет мяукать при виде других. — Не волнуйся. Я не впущу никого, кто не одобрен тобой лично. Особенно котов. Они улыбнулись почти одновременно. И всё стало немного тише. Немного легче. *** — Я всё-таки не понимаю, как они умудряются делать кофе хуже, чем у нас в участке, — сказал Хенджин, захлопывая чемодан. — Это ж надо постараться. — Секретный ингредиент — разочарование, — отозвался Чанбин, проверяя карманы рюкзака. Комната общежития вдруг показалась странно тесной — как будто за три месяца стены впитали усталость, тоску, и сотни сообщений и фотографий подрастающего кота в переписке с Сынмином. — Ты точно не забыл зарядку? — спросил Хенджин. — Я не собираюсь одалживать тебе свою. В прошлый раз она умерла от переутомления. — Всё взял, — буркнул Чанбин и достал телефон. В голове мелькнула мысль: он, наверное, кормит кота. Или ругает. Или поёт ему классику. В любом случае, мне бы хотелось это видеть. Он набрал быстро: Едем вечером. Завтра днём забегу за котом. Ты как? Сообщение ушло. Ответа пока не было. — Серьёзно, — начал Хенджин, хитро глядя. — Тебе не кажется, что это уже не просто кот? — Что? — Ты всё время про него. Или про Сынмина. Или про то, как они «вдвоём справляются». Будто вы — трио из романтической дорамы: «Один уехал, другой остался, третий — пушистый». — Заткнись. — Прям вижу: котёнок вырос, ты вернулся, Сынмин говорит: «Он скучал по тебе». А ты такой: «А ты скучал?» — Хенджин театрально закатил глаза. — Ты просто завидуешь. У тебя нет кота. — Боже! Да ты меня раскусил. Они оба рассмеялись. Снаружи затрещал лифт. Чанбин снова взглянул на экран — ответа не было. Но где-то внутри уже тянуло домой. Обувь хлюпала по мокрой листве. Свет фонарей размывался дождём. Сынмин шёл быстро, сжав зонт в руке, но не раскрыл его — не хотелось останавливаться. Машина в ремонте, автобус задержался, и он решил срезать через парк. Здесь было тише, и — обычно — безопасно. Он почти дошёл до центральной аллеи, когда краем глаза заметил фигуру на лавочке. Кто-то сидел, наклонившись вперёд. Сынмин замедлил шаг. Что-то было в этих очертаниях — в светлых волосах, в посадке головы — что заставило сердце сбиться. Феликс? Нет, не может быть. Но ноги сами понесли ближе. — Эй… — начал он, тихо, как будто не хотел спугнуть. Человек не двинулся. Сынмин подошёл ближе — и тут же остановился. На рубашке — тёмные пятна. Сначала он подумал, что это просто грязь. Но когда ветер качнул подол ткани, он увидел: это кровь. Много. — Чёрт… — Он шагнул вперёд, опустился на колено. — Эй, ты слышишь меня? Пальцы осторожно коснулись плеча. Кожа была холодной. Сынмин выдохнул — и ощутил, как внутри всё проваливается. Это тело. Не сон. Не кошмар. Он потянулся за телефоном, рука дрожала. Это не Феликс… это просто кто-то похожий. Просто… Он оглянулся — в парке было пусто. Только деревья и дождь. Телефон в руке почти выскользнул. Он вызвал полицию, назвал координаты, но внутри уже билось: почему здесь? почему сейчас? Почему так похож?