Когда солнце гаснет

Хеншик не поднял глаз, когда они вошли. Его пальцы скользили по бумагам, будто он перебирал не документы, а шахматные фигуры. Всё под контролем. Как всегда. — Надеюсь, вы пришли с чем-то, кроме интуиции и детективных инстинктов, — сказал он сухо, даже не глядя в их сторону. Чанбин едва удержался, чтобы не закатить глаза. Интонация начальника была привычно язвительной. — Мы хотим обсудить дело Ли Феликса и Хан Джисона. Есть основания считать, что Хана довели до самоубийства. И что он не виновен в смерти Ли Феликса. Хеншик кивнул, будто знал этот ответ заранее, и наконец взглянул на них поверх очков. — У основания должна быть почва. Я слушаю. Хенджин шагнул вперёд: — Есть подозреваемый. Парень по имени Крис. Это он был с Феликсом в клубе в день его смерти. Разговаривал с Джисоном незадолго перед его самоубийством. Мы считаем, что… — Крис? — перебил Хеншик, и уголки его губ дрогнули. — Подождите. Крис это тот самый парень с камер клуба. Не вы ли решили, что он вне подозрений, потому что они с Ли Феликсом разъехались в разные стороны. Я правильно понял? Чанбин напрягся. Это было. Было, чёрт возьми. — Тогда мы не знали, что они знакомы, — выдавил он. — И что он это скрыл. — Согласен. Это странно. Что-то еще у вас есть? — Есть сомнения. Поведение. Свидетельства. Он был рядом с обоими. И… — Слишком много "был рядом". Звучит как жизненная трагедия, а не мотив. Чанбин стиснул зубы. Хеншик продолжал, в голосе нарастала сталь: — А ещё ты взял с собой на место происшествия Сынмина. Гражданское лицо. Без разрешения. — Он указал на противоречия. Помог. — Чудесно, еще недавно ты его едва в убийстве не обвинил, а теперь таскаешь его за собой и рычишь на сослуживцев. Хеншик откинулся в кресле. Но вопреки словам в его взгляде появился холод: — Ты больше не ведёшь расследование. Ты пытаешься доказать, что не ошибся. Слова накрыли лавиной. Чанбин вдруг понял, насколько устал. От сомнений. От себя самого. Но под ребрами все равно вспыхнула жгучая злость. — Я не ошибся, — прошептал он. — Я... — Ты уже третий раз меняешь версию, — перебил Хеншик. — Сначала — несчастный случай, Потом — Джисон. Теперь — Крис. Всё на фоне личной вовлеченности. Ты злишься. Сожалеешь. Влюблён, может быть. Но это не расследование, это… — он помолчал, подбирая слово,— это искупление. Чанбин вскочил. — Вы ни хрена не понимаете! Этот парень — притворщик. Он держится, как на сцене. Я разговаривал с Джисоном, он не выглядел как человек собирающийся покончить с собой. — он перевел дыхание, — Сынмин разговаривал с ним, он бы понял, если бы что-то было не так. И если мы… — Опять Сынмин, — Пак Хеншик закатил глаза, — У вас нет ничего. Ни улик. Ни свидетелей. Ни даже мотива. А вот записка Джисона, где он признаёт вину — есть. Закрывайте дело. Чанбин шагнул ближе к столу, руки дрожали. — Я не позволю, чтобы это осталось вот так. — Ты уже не следователь, Бин. Ты уже какая-то истеричка. В голосе Хеншика зазвучало раздражение. И тут вмешался Хенджин. — Всё. Достаточно. Он встал, взял Чанбина за локоть. — Мы подадим рапорт. Как положено. Чанбин не сразу поддался. Но потом шагнул назад. Сердце стучало в горле, как барабан в гробовой тишине. Уже в дверях он услышал: — И Бин. Он обернулся. — Возьми себя в руки. Они вышли. За дверью пахло кофе из автомата и пылью. Обычный коридор. Обычный день. — Он прав? — спросил Чанбин, глядя в линолеум. Хенджин молчал. Несколько секунд. Потом вздохнул и сказал тихо: — Пошли на обед. Нормально поговорим. Не здесь. Чанбин кивнул. Он не чувствовал ни голода, ни сил. Но знал — идти надо. Хотя бы куда-то. Хенджин уже шагал вперёд, не оборачиваясь, будто знал, что Чанбин всё равно пойдёт за ним. Сынмин мыл посуду, когда раздался неуверенный стук в дверь. Вода продолжала течь, пока он не встрепенулся, не вытер руки о полотенце и не открыл дверь. На пороге стоял Минхо. — Привет, — тихо сказал он. Вид у него был такой, будто он не спал несколько суток. — Можно?.. — Он слабо кивнул внутрь. — Я… мне нужен совет. Сынмин отступил, пропуская его. Минхо прошёл, сел на диван. — Я не знаю, чему верить, — выдохнул он наконец. — В голове всё путается. Крис… Сынмин напрягся. — Он… рассказал мне, почему тогда ничего не сказал о встрече с Феликсом, — голос Минхо был почти шёпотом. — Сказал, что просто не хотел будоражить меня. Что я и так был на пределе. Что он боялся, что я снова начну… сомневаться в нём. А он… он просто хотел защитить меня. А потом он уже не мог признаться. Он просто испугался, но ведь это нормально, когда речь об убийстве. Сынмин замер, потом медленно сел напротив. Тишина повисла, как простыня над телом покойника. — Минхо, — сказал он тихо. — Ты ведь понимаешь, как это звучит? Минхо вскинул на него глаза. Уставшие. Измотанные. Но упрямые. — Он не идеальный. Да. И я не всегда понимаю его. Но он помог мне. Когда умер Феликс — ты не представляешь, как мне было. А еще нужно было организовывать похороны, поддерживать Джисона. Я думал, что сойду с ума. Крис был рядом. Он помог мне, когда всё летело к чёрту. — И ты думаешь, это — любовь? — Сынмин наклонился вперёд. В голосе не было осуждения, только тревога. — Минхо, послушай, он скрывал важное. Врал. Манипулировал. Ты не можешь и не должен доверять ему. — Может, я сам виноват, — резко бросил Минхо. — Может, я сделал так, что он боялся говорить. Я не умею… я не тот, кто заслуживает… Сынмин закрыл глаза. На секунду. Чтобы не сорваться. — Ты не обязан заслуживать, чего бы то ни было, Минхо. Ты просто достоин лучшего. Тишина. Минхо опустил голову. — Не всё так просто. И я просто… хочу, чтобы кто-то остался. — Даже если этот кто-то тебя ломает? — Он меня не ломает, — почти с вызовом бросил Минхо. — Он… просто другой. Сынмин медленно выдохнул. Он знал, что не переубедит его за один вечер. Знал, как глубоко может прорасти привязанность. Даже к тем, кто приносит боль. — Хорошо, — сказал он. — Но если однажды ты поймёшь, что он не рядом, а сверху — давит, контролирует, использует… Ты сможешь уйти? Минхо не ответил. Только отвёл взгляд. В сторону окна, где сгущался вечер. И Сынмин понял — пока не сможет. Но, возможно, когда-нибудь. В кафе пахло свежей выпечкой и крепким кофе. Обычное место, куда они иногда заходили по пути из участка — выдохнуть, не обсуждая дела. Сегодня — наоборот. Чанбин сидел, облокотившись на стол, и ковырял вилкой пирог, не притронувшись ни к одному куску. Хенджин молчал, пока не принесли кофе. Потом просто сказал: — Ты же понимаешь, что в какой-то степени Хеншик прав? Чанбин дернулся. Слишком резко. — Если ты хочешь сказать, что надо было закрыть это дело сразу, как Джисон умер… — Нет, — Хенджин наигранно тяжело вздохнул — Просто… Давай не будем лезть в бутылку. Чанбин не ответил. Только сжал зубы, чтобы не выругаться. — Слушай, — продолжил Хенджин, подвинув чашку. — У нас реально нет улик. Нет мотива, даже нормальных свидетелей нет. — А официантка из клуба, она их видела и Феликс был не слишком рад встрече с Крисом.— возразил Чанбин. — Бинни, я тебя умоляю! Ты и сам понимаешь, что это притянуто за уши. —Хенджин снова вздохнул — У нас есть только ощущение, что что-то не так. Это не плохо — чувствовать. Но если продолжим давить нас отстранят. — Что ты предлагаешь? — голос у Чанбина хриплый, усталый. — Просто отпустить? Хенджин усмехнулся. — Нет. Официально — закрыть. Не трогать. На бумаге. А неофициально… нам же не впервой копать в свободное время. Дело — не мёртвое. Просто спящее. А потом, когда раскроем, победителей не судят. Чанбин вскинул на него взгляд. Осторожный. Почти неверящий. — Серьёзно? — Серьёзнее некуда. И если ты… Ладно мы, хотим докопаться — давай. Но умно, а не на эмоциях. Без истерик. — Это была истерика? — Это был ты в режиме "к чёрту всех". Не лучший твой режим. Чанбин опустил глаза. Помолчал. Потом, наконец, кивнул и слабо улыбнулся. — Ладно. Окей. Закроем. По бумагам. А дальше… посмотрим. Хенджин немного расслабился. Откинулся на спинку стула. — Ты собираешься рассказать об этом Сынмину? Тишина снова вернулась. Чанбин покатал вилку в пальцах, потом положил её. — Думаю, да, — тихо. — Он имеет право знать. За окном кто-то засмеялся, проехал автобус, чай медленно остывал. А в воздухе висела тишина. Хенджин отпил кофе, покосился на него из-за чашки: — Только, не превращай ваш разговор в подобие семейной ссоры. — Заткнись, — буркнул Чанбин, но без злости. — Просто намёк, Бинни. Чисто профессиональное наблюдение. Ты с некоторых пор с ним мягче, чем с кем бы то ни было. Даже с кошками. А ты любишь кошек. Чанбин покачал головой, уставился в свой недоеденный пирог. Он и сам уже не знал, где заканчивается желание докопаться до правды — и начинается что-то другое. Что-то, из-за чего его злость срывалась на жалость, из-за чего он больше переживал за Сынмина, чем за весь чёртов ход расследования. — Я скажу ему, — повторил он чуть твёрже. — Но… сначала надо придумать, как это сделать, чтобы он не захотел мне врезать. Хенджин улыбнулся. — Ну, тогда точно будет как в браке. Сынмин открыл не сразу, словно колебался. Когда дверь наконец приоткрылась, его лицо выглядело спокойным — слишком спокойным. — Чанбин? — в его голосе не было удивления, только настороженность —Всё в порядке? — Можно зайти? — Чанбин неловко поёжился. — Просто… хотел поговорить. Сынмин кивнул и отступил в сторону Свет был приглушён, на столе недопитая чашка чая, рядом — раскрытая книга. Он жестом указал на диван, сам пошёл на кухню. — Чай? Кофе? Или ты всё-таки скажешь, зачем пришёл, пока вода не закипела? Чанбин хмыкнул, но не улыбнулся. — Лучше сразу. Мы закрываем дело. Сынмин замер. Шум воды вдруг стал слишком громким. — Уже? — Сухо. — Даже не дотянули до конца недели. — Это не наше решение. — Чанбин тоже прошел на кухню, — У нас нет улик, нет мотива, нет даже хода, от которого можно оттолкнуться. А вот записка Джисона есть. Хеншик сказал — закрыть. — Конечно. — Голос Сынмина прозвучал ровно, почти вяло. Он выключил чайник, обернулся. — Знаешь… Я этого и ждал. Наверное, это даже облегчение. Отвратительное, но предсказуемое. Чанбин вздохнул,отодвинул стул и сел. — Послушай, я не собираюсь всё бросать. — Он говорил быстро, будто боялся, что его остановят. — Мы с Хенджином продолжим. Неофициально. Сынмин взглянул на него. В этом взгляде не было надежды. Но было что-то другое — спокойная, тяжёлая благодарность. — Спасибо, что сказал. — Я подумал, ты должен знать первым. — А Минхо? — тихо спросил он. — В понедельник. Через начальство. По протоколу. Официально. — Он помедлил. — Я хотел сказать тебе… раньше. Не знаю почему. Просто… — Просто, — перебил Сынмин, и кивнул. — Я понял. Молчание повисло между ними. Вроде бы всё сказано. Всё логично. Всё правильно. Чанбин встал. — Останься, — сказал Сынмин. Тихо, почти неуверенно. Будто сам испугался этой фразы. — Завтра выходной. Выпьем чего-нибудь. Посмотрим кино. Хоть на пару часов сделаем вид, что мир не такой поганый. Чанбин замер. Потом кивнул. — Если у тебя есть виски, я согласен даже на драму. Сынмин выдохнул что-то вроде усмешки. — У меня есть бурбон и пара фильмов, после которых ты точно будешь ненавидеть человечество. — Идеально. — Чанбин разулся, повесил куртку на спинку стула. — Главное, чтобы не документалка про маньяков. Сынмин наливал бурбон, когда услышал: — Эй, Сынмин. Он обернулся. Чанбин смотрел на него с чуть скошенной усмешкой. — Спасибо, что не выставил. Даже если хотел. Сынмин пожал плечами. — Я подожду, пока ты сам уйдёшь. Или заснёшь на диване. — Щедро. — Пользуйся, пока дают. Бурбон оказался терпким, с горчинкой. Сынмин пил медленно, как будто это не алкоголь а лекарство, которое нужно растянуть. Чанбин сидел рядом на диване, разутый, в носках с мелкими зелёными кактусами — и, судя по всему, не замечал этого эстетического провала. На экране шёл фильм. Какая-то старая французская драма. Чанбин не уловил названия — Сынмин включил её, не объясняя, и, кажется, просто хотел, чтобы комната заполнилась хоть чем-то, кроме тишины. — Знаешь, — сказал Чанбин, не отрывая взгляда от экрана, — я не ожидал, что ты предложишь мне остаться. Скорее готовился получить по морде. — Я и сам немного в шоке, — отозвался Сынмин, пригубив бурбона, — Ну, ты выглядел достаточно жалко, чтобы тебя бить. — Ты невыносим. — А ты — упрямый, как трактор. Мы в расчёте. Чанбин усмехнулся. Впервые за весь день. По настоящему, без напряжения. — Мне казалось, ты меня ненавидишь. — Было время. Сынмин поставил стакан на стол. — Но я видел, как ты вытащил Джисона из ванной. И понял — ты не мудак. Просто… у тебя всё на лице. Сердце, принципы, сомнения. Даже когда ты врёшь — видно. — Спасибо. Теперь, я чувствую себя совершенно голым. — Не льсти себе. Я бы закрыл глаза. Они переглянулись — и оба невольно рассмеялись. Нервно, с облегчением. На экране кто-то страдал под музыку, но оба не слушали. — Мне иногда кажется, — сказал Чанбин после паузы, — что всё, что я делаю, — это пытаюсь доказать, что могу не ошибаться. В чём-то важном. — Хотеть доказать, что не ошибся это не слабость. — отозвался Сынмин. Чанбин посмотрел на него. Не в упор — в бок. Но взгляд был прямой. — А ты? Тебе правда нормально, что всё закончилось вот так? — Нет, — коротко ответил Сынмин. — Но сейчас... хотя бы есть кто-то, кто не сдаётся. — Кто-то — это я? Сынмин повернул голову. — Если ты не заметил, ты у меня на диване. Пьёшь мой бурбон. Смотришь моё дерьмовое кино. — Ну, тогда, чёрт, я обязан не подвести. Сынмин усмехнулся. И чуть тише, почти на выдохе: — Все в порядке, достаточно того, что ты стараешься. Чанбин не ответил. Только кивнул — еле заметно, будто обещание было слишком большим для слов.