Когда солнце гаснет

Дверь открылась не сразу. Минхо стоял на пороге, словно не узнал Хенджина. Лицо было осунувшимся, под глазами залегли темные круги, плечи опущены. Он не выглядел удивлённым, скорее — потерянным. — Минхо, — спокойно начал Хенджин. — Мы можем поговорить? — Это… сейчас? — голос едва слышен. Минхо резко оглянулся через плечо, как будто надеялся, что кто-то решит за него. — Да, хорошо, но я … Я не один. — Это не займет много времени. Нерешительное молчание, потом слабый кивок. Минхо отступил вглубь коридора, впуская детектива. Хенджин вошёл, закрывая за собой дверь. Из кухни доносился лёгкий звон посуды, затем появился он — невысокий, светловолосый парень, с точеными движениями, будто каждый шаг репетировался. Он внимательно взглянул на Хенджина и вежливо кивнул. — Привет. Я Крис. Парень Минхо… — Детектив Хван.— представился Хенджин, — Я веду дело о смерти Ли Феликса. А теперь — Хан Джисона. Крис опустил глаза на секунду, будто отдал дань вежливому трауру, потом выпрямился, холодно собранный. — Печальные времена. Действительно. Но разве самоубийства тоже расследуют? Минхо отвёл взгляд, лицо его дёрнулось. Он выглядел как человек, которого накрыла волна, и он даже не пытается сопротивляться. Они прошли на кухню. Простая обстановка, всё на своих местах, кроме пустой бутылки на полу и почти нетронутого ужина. Минхо сел первым, обхватив руками чашку с остывшим чаем. — Минхо, — мягко начал Хенджин. — Вы приходили к Джисону в больницу? — Да, — тихо. — Я… Я должен был… Хотел попросить прощения, что не заметил, что поверил… Уехал… Он был… ужасно выглядел. Я… Мы… — голос сорвался. Хенджин позволил паузе повиснуть, наблюдая за ним. — Что он говорил? Вел ли себя странно? Минхо глянул на него с искренним замешательством: — Он ужасно выглядел, плакал. Он… Он сказал, что я не виноват, что хочет "исчезнуть". Я подумал — просто метафора. Не хотел верить… Я вышел… Мне стало тяжело. Я не знал, как ему помочь. — Сколько ты был с ним? — Минут пятнадцать. Потом вышел в коридор.Спустился в кафетерий. Собирался с мыслями… Хенджин повернулся к Крису. — Вы были с ним в палате, пока Минхо выходил? Крис кивнул. — Да. Я остался. Не люблю, когда люди остаются в одиночестве в таком состоянии. Мы немного поговорили. — О чём? — Утешал. Говорил, что он не виноват. Что всё наладится. Пытался его поддержать, насколько мог. Хенджин прищурился: — Вы его знали? — Не близко. Так, общая компания. — Но решили остаться и поговорить? Крис пожал плечами, спокойно: — Он выглядел разбитым. Я умею быть рядом, когда людям плохо. Ответ был слишком гладким. Слишком… готовым. Слишком равнодушным, почти безразличным. Хенджин наблюдал за ним — за тем, как он сидит, как чуть поворачивает голову, неестественно выпрямленную спину, медленные, почти отточенные движения. И вдруг — как укол — воспоминание. Они так и не увидели лица тогда, а видео из клуба. Только силуэт — стройный, невысокий, почти кошачий. И манера двигаться — плавная, пружинистая, с этой выверенной уверенностью. У него пересохло во рту. Крис, будто почувствовал, поднял голову. Взглянул прямо в глаза. И на долю секунды — очень короткую — в них промелькнула почти невидимая усмешка. Или показалось? — Всё в порядке, детектив? — …Да, — коротко ответил Хенджин. — Спасибо, Минхо. Мы ещё свяжемся. Он встал, не чувствуя пола под ногами. У выхода Минхо проводил его с вымученным «извини». Крис остался на кухне. Не вышел попрощаться. Чанбин сидел за столом, облокотившись на руки. Кофе остыл давно, но он всё ещё держал кружку, как якорь. Когда Хенджин зашёл, дверь чуть хлопнула, и тот даже не поднял головы. — Ну? — устало спросил он. — Минхо что-нибудь сказал? — Да, — Хенджин кинул папку на стол и сел напротив. — И нет. Чанбин наконец взглянул на него. Лоб напряжён, губы сжаты. — А конкретней? Хенджин потер шею, словно хотел стереть с кожи тревожное ощущение. — Минхо… был в ужасном состоянии. Ты бы видел его. Глаза, как у человека, который вообще не спал. — И..? — Я не знаю, — Хенджин глухо выдохнул. — Он искренне не понимал, что случилось с Джисоном. Сказал, что тот был растроенным, плакал, просил прощения, — он сделал паузу, — И сказал, что хочет исчезнуть. Чанбин медленно кивнул, но взгляд его потемнел. — Самоубийство? — Сложно сказать.Ты же видел, что Минхо выходил на полчаса примерно. А знаешь кто остался с Джисоном? — Кто? — Его парень. По имени Крис. Чанбин нахмурился: — Тот парень, который был с ним? — Да. Причём пока Минхо вышел — именно он остался с Джисоном. Я задал пару прямых вопросов. Он отвечал, спокойно, не нервничая. Слишком это было гладко. И... — Хенджин слегка подался вперёд, — он мне не понравился. — Это не доказательство. — Это инстинкт. Он... двигается странно. Точно так же двигался парень, на видео из клуба. Фигура, пластика — почти идентичны. А теперь этот Крис вдруг рядом с Минхо, рядом с Джисоном, и ведёт себя как будто всё это не касается его лично. Минхо почти разваливается, а этот просто... чай пьёт. Чанбин нахмурился ещё сильнее: — Ты хочешь сказать — это может быть он? — Я не уверен, — Хенджин тихо. — Но если это и правда он был в клубе... Тебе не кажется подозрительным, он говорил с Феликсом в день его смерти и виделся с Джисоном перед его суицидом. — Чёрт. — Именно. Молчание зависло. Чанбин теребил край кружки. — И что ты предлагаешь? Хенджин не сразу ответил. Он смотрел в стол, будто боролся с чем-то внутри. Потом поднял глаза: — Пойдем на похороны Джисона. — Зачем? — Чтобы ты увидел Криса. Убедиться, что я не схожу с ума. Что это правда он. Плюс… — Хенджин слегка замялся. — Минхо будет там. Я думаю… он может знать больше, чем сам осознаёт. — Хенджин, — Чанбин прищурился. — Ты не слишком увлёкся? Тот усмехнулся криво: — Кто бы говорил. Минхо… он выглядит так, как будто его мир треснул, а он даже не понял как. Он заслуживает знать правду. Чанбин откинулся в кресле, выдохнув: — Ты понимаешь, что инстинкты к делу не приложишь. — Да. Но хотя бы поймем, в какую сторону копать. Чанбин посмотрел на него долго. Потом коротко кивнул. Они приняли решение. Похороны проходили на фоне ясного, безмятежно солнечного дня — как будто небу наплевать на чужую скорбь. Люди стояли молча, впитывая в себя тепло солнца, которое казалось здесь неуместным. Это были не первые похороны, на которых присутствовали Чанбин и Хенджин. За годы службы они видели десятки — плачущих родителей, беззвучные обмороки, отрешённые взгляды друзей. Чанбин не сводил глаз с гроба. Всё выглядело неправдой: чистые цветы, светлая ткань, искусственные слова священника. Он стоял рядом с Хенджином, чувствуя, как между ними повисла тонкая, почти незаметная, но плотная тень — общая, мучительная. Минхо держался рядом с Сынмином. Словно случайно, почти незаметно он коснулся его руки. Сынмин не отстранился. Его лицо было бледным и упрямо спокойным, но взгляд — затуманенный. Как у человека, который из последних сил не даёт себе упасть. Крис стоял немного позади, руки сцеплены за спиной, поза — идеальная, словно тренировался. Его лицо было безмятежным. Ни боли, ни грусти, ни даже усталости. Просто… пустота. Чанбин чувствовал, как внутри всё сжимается. Что-то не давало покоя с самого начала — слишком знакомое движение плеч, легкий поворот головы… И потом, будто прожектор выхватил из памяти нужный кадр: — Это он. — Что? — Хенджин обернулся к нему. — На видео. Из клуба. Где Феликс был в ту ночь. Это он. Этот парень, с которым он танцевал. — Ты уверен? Чанбин кивнул. Его голос был тихим, но твёрдым: — На сто процентов. Они подошли к троице, стоявшей чуть поодаль: Сынмин, Минхо и Крис. — Ты виделся с Феликсом в ночь его смерти, — начал Чанбин, без лишних прелюдий обращаясь к Крису — Почему ты не сказал об этом? — голос жёсткий, холодный. Крис чуть нахмурился. — Мы случайно встретились. Потанцевали. Потом вышли, каждый поехал домой. Всё. — Всё? — Чанбин сделал полшага вперёд. — Просто потанцевали? О чем вы говорили? — Ни о чем, я попросил не говорить о нашей встрече Минхо. Все! И тут, вдруг, заговорил Минхо. — Ты правда просил его ничего мне не говорить? Крис перевёл на него взгляд. Помолчал. — Да. — Почему? — голос Минхо был глухим, как из-под воды. — Почему, я не должен был узнать о клубе? — Потому что не хотел ссор. — Или потому что ты что-то скрываешь? — неожиданно жёстко бросил Минхо. — Ты знал, что он мёртв, и всё равно промолчал. Если бы ты заговорил сразу, может, мы бы нашли что-то. Может, ты даже видел того, кто это сделал. Сынмин чуть пошевелился. Лёгкое движение плеча, как от внутреннего толчка. Его губы дрогнули, но он не сказал ни слова. Крис дернулся. Его лицо резко напряглось. — Это была просто ночь. Мы не говорили ни о чём серьёзном. — Тогда зачем нужно было молчать? — перебил Чанбин, на грани. — Если всё было так просто? Хенджин стоял рядом, напряжённый. Он знал этот тон Чанбина — когда его уже не остановить. Когда под официальной маской прорывается не следователь, а человек, потерявший терпение. Крис не отвечал. Сынмин наконец повернулся, медленно, точно с усилием, посмотрел прямо на Криса. И Чанбин, уловив это движение, заговорил ещё жёстче: — Может, ты не хочешь, чтобы мы узнали, где ты был после клуба? — Он шагнул ближе. — Или с кем? Крис посмотрел на него — ярость вспыхнула мгновенно. Но он сдержался. — Я не обязан перед вами отчитываться. — Когда умирает человек, которого ты видел последним, обязан. Крис сжал губы, и в глазах мелькнуло — не раздражение даже, а какое-то усталое презрение. Он выдохнул: — Значит, теперь вы раздаёте обязанности? Забавно. Я-то думал, вы ищете правду, а не перекладываете ответственность. Хенджин резко повернулся к нему. Минхо застыл, будто что-то в нём на миг отключилось. Сынмин поднял голову, его лицо оставалось почти пустым, но в глазах промелькнула искра. Чанбин шагнул ближе. — Что ты сейчас сказал? — Я не был последним, кто его видел, — повторил Крис, уже твёрже. — Последним с Феликсом был Джисон. Молчание. Оно налегло на всех, как внезапная тень в солнечный день. — Откуда ты это знаешь? — Чанбин прищурился. Крис замер. На миг его глаза дрогнули, и Чанбин это заметил — едва уловимое колебание, как у человека, которого застали врасплох. Но уже через секунду тот собрался: — Он… сам сказал. Когда мы с Минхо навещали его в больнице. — Удобно, — холодно усмехнулся Чанбин. — Очень удобно. Он мёртв, и ничего уже не скажет. Сынмин отвёл взгляд. Его дыхание стало чаще, пальцы дрожали. Он шагнул чуть в сторону, будто пытаясь не выдать, как его трясёт. Крис хотел что-то сказать, но промолчал. Просто стоял, сжав руки в кулаки. Минхо смотрел на него, словно видел впервые. Затем его губы дрогнули. — Я не хочу тебя видеть, — сказал он тихо. Крис поднял голову, сделал шаг: — Мин… Но Минхо уже развернулся, резко, словно сбросив с себя невидимую тяжесть, и пошёл прочь, не оглядываясь. — Минхо! — Крис бросился за ним. — Подожди! Минхо! Сынмин всё это время стоял чуть в стороне, как будто его не касалось. Но теперь он качнулся вперёд, пальцы сжались на ткани пиджака. Он шумно вдохнул, словно задыхался. Губы побелели. — Эй, — тихо, но настойчиво позвал Чанбин, быстро оказавшись рядом. — Сынмин? Тот не ответил, только мотнул головой, будто пытаясь прийти в себя. Чанбин мягко, но твёрдо взял его под локоть. — Пойдём. На воздух. Пошли. Он отвёл его чуть в сторону, под деревья, где было тише, где солнечный свет не так резал глаза. Сынмин сел на скамью, глубоко дыша, как человек, который почти потерял равновесие. — Всё нормально, — сказал Чанбин, присев рядом, — просто дыши. Медленно. Сынмин закрыл глаза, вцепившись в край скамейки. Его плечи дрожали, но он молчал. Чанбин остался рядом. Он не задавал вопросов. Просто сидел, и иногда касался Сынмина плечом — легко, почти незаметно. Этого было достаточно. Они так и остались до конца похорон: немного в стороне, в тени. С другого конца кладбища, Хенджин наблюдал за ними. Он видел, как Чанбин держит руку на спине Сынмина, видел, как тот медленно, мучительно приходил в себя. Хенджин не слышал слов, но чувствовал всё — сдержанную тревогу, сдавленную ярость, усталую, плотную тишину, в которой что-то неумолимо трескалось. Он посмотрел на экран телефона, коротко вздохнул и, чуть помедлив, набрал: Я поехал в участок. Увидимся позже. Нужно кое-что выяснить. Он не ждал ответа. Просто сунул телефон в карман и пошёл прочь — мимо чужих затылков, мимо сочувствующих лиц. А солнце всё светило, будто и вправду никого не жалело.