Когда солнце гаснет

Чанбин смотрел, как Сынмин съёжился у стены, будто пытался стать меньше, исчезнуть, спрятаться от правды, которая только что обрушилась. На полу — осколки чашки. На лице — боль. Такая, которую нельзя игнорировать. Он должен был уехать. Немедленно. Проверить записи, камеры, поговорить с дежурным, убедиться, правда ли... правда ли Джисон сделал это сам. Или кто-то помог. Или не досмотрел. Но ноги не двигались. Сынмин дрожал. Плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий, и Чанбин вдруг понял, что не может уйти, не может оставить его вот так, один на один с этим кошмаром. Он медленно опустился рядом.Потянулся и осторожно прикоснулся к запястьям. Тепло. Судорожный пульс под пальцами. — Эй, — тихо сказал он. — Мне нужно поехать. Узнать наверняка, что произошло. Сынмин не шевельнулся, только дышал прерывисто. — Я могу отвезти тебя домой, если хочешь. Или... — Чанбин замялся. — Можешь остаться здесь. Подождать. Я быстро. Сынмин медленно поднял голову. Глаза покрасневшие, взгляд — стеклянный, но в нём уже было что-то другое. Решимость, тонкая, как трещина на стекле, но она была. Он поднялся на ноги. Неуверенно, но твёрдо. Пальцы тряслись, когда он надел пальто. — Я поеду с тобой, — хрипло сказал он. — Я... я должен. Чанбин смотрел на него — в этом жесте, в том, как Сынмин распрямил плечи было что-то невыносимо красивое. Внутри вспыхнуло мимолётное восхищение его стойкостью, этим упрямым отказом сломаться. Но... — Сынмин, — Чанбин выдохнул и провёл ладонью по лицу, словно стирал с себя эмоции. — Если ты поедешь, это будет нарушением протокола. Мне нельзя брать тебя с собой. Сынмин остановился, посмотрел на него. Усмехнулся. Криво. Без радости. — А ты не нарушил его, когда обыскивал меня час назад, или когда позвал к себе. Чанбин молча смотрел на него. Он должен был возразить. Напомнить, кто здесь офицер полиции. Но... он уже нарушил правила. Он кивнул. Молча. — Но ты не сядешь за руль, — тихо сказал он. — Не в таком состоянии. Сынмин на секунду завис, потом медленно достал ключи из кармана и протянул ему. — Тогда веди. Чанбин взял ключи. Не сказал «спасибо». Только встретился с ним взглядом. Там было что-то новое. Смесь упрямства, страха и странной, неловкой доверительности. И этого, наверное, было достаточно. Чанбин вышел из машины, резко хлопнув дверью. Сынмин — тише, словно старался не издавать лишнего звука. Больничный свет бил по глазам — резкий, мёртвенно-белый. Лента оцепления блестела в свете фар, а за ней толпились дежурные. Воздух пах холодом, хлоркой и чем-то ещё — неуловимо тяжёлым, будто смерть всё ещё витала в воздухе. Хенджин обернулся. У него в руках был планшет, лицо усталое, но собранное. До тех пор, пока он не увидел, кто вышел следом за Чанбином. — Это… — он запнулся. — Да, — отрезал Чанбин. — Он со мной. — Подожди, — Хенджин нахмурился, на автомате подойдя ближе. — Он гражданский. Это место происшествия. Ты нарушаешь правила. — Он со мной, Хенджин, — резко ответил Чанбин. В голосе звучала сталь, которой раньше не было. Рядом стоящие офицеры замерли. — И он останется. Хенджин моргнул. Он знал Чанбина давно и никогда не видел его таким.Он не просто нарушал правила. Он бросал им вызов. — Ты уверен? — спросил он тише. — Что ему это нужно? Видеть все это? Чанбин бросил взгляд на Сынмина. Тот молчал, спина прямая, плечи напряжены, но он не отступал. — Нужно, — сказал Чанбин. — Потому что его это касается. Я просто не смог… — Ты никогда раньше так не поступал — выдохнул Хенджин. — Никогда не смешивал— — Всё бывает в первый раз, — глухо ответил Чанбин. — Где камеры? Хенджин колебался ещё секунду, а потом махнул в сторону служебного входа. — Ладно. Тело уже увезли. Камеры в коридоре возле крыши. Я как раз собирался туда. Пошли. Он обернулся к другим полицейским, которые с любопытством наблюдали за сценой, и бросил жёстко: — Остальные — к машине. Работайте. Сынмин шагнул за Чанбином, не произнеся ни слова. Только один из офицеров тихо пробормотал: — Это вообще законно? Но Чанбин даже не обернулся. Они шли по пустому коридору — шаги отдавались эхом. Сынмин держался сзади, не отставал. На его лице была пугающая пустота. Комната наблюдения была душной, пропитанной запахом старого пластика и включенного оборудования. Экраны перед ними мерцали тусклым светом. Хенджин, заметно напряженный, переключал камеры, не отрывая взгляда от мониторов. — Вот. Камера на двадцатом этаже, — сказал он и мотнул подбородком на экран. — Проматываю до момента, когда он вышел из палаты. На видео Джисон шёл по коридору. Один. Спокойно.Уверенно. Слишком уверенно. Сынмин встал ближе, почти впритык к экрану, сжав руки в кулаки. Чанбин стоял рядом, молча. Глаза напряжённо следили за каждой деталью: походка, одежда, поведение. — Поднимается на крышу. Камеры дальше — только в коридоре. Охранник прослушал сигнал. Всё заняло меньше пяти минут. Щелчок. Скрип двери.Тишина. Потом глухой удар. Сынмин моргнул, как от пощёчины. Чанбин выругался себе под нос и стиснул зубы. — Мы проверили всё. Камеры в коридоре, выходы, даже лестничные пролёты. Он был один. Следов посторонних нет. Всё указывает на самоубийство, — тихо сказал Хенджин. — Дерьмо, — процедил Чанбин. — И ещё... — Хенджин замолчал, потом достал из кармана в пакете для улик сложенный пополам лист бумаги. — Мы нашли это под подушкой. Его палата. Без конверта. Просто так. Он передал записку Чанбину. Тот развернул её медленно. Почерк был неуверенный, буквы местами плясали, как будто писали их дрожащей рукой. «Я виноват. Я должен был держать его за руку. А я его отпустил. Это моя вина. Если бы я не предал его, он был бы жив. Я не достоин прощения.Я должен расплатиться за его жизнь. » Чанбин смотрел в лист, будто в приговор. Отдал его Сынмину. — Это его почерк? — глухо спросил он. Сынмин опустил взгляд на записку и сразу понял. — Да. Это он, — выдохнул. Голос срывался. — Он так всегда писал — «держать за руку»… он говорил так. Когда… когда было тяжело. Хенджин отступил на шаг. Его лицо было обеспокоенным. Чанбин молчал. Просто смотрел в пол, будто пытаясь пригвоздить там гнев, который не знал, куда деть. Сынмин стоял с запиской в руках. Словно она весила больше, чем он сам. И никто больше ничего не сказал. Они шли по коридору молча. Чанбин чуть впереди, давая Сынмину собраться с мыслями. Когда они подошли к машине и Чанбин снова сел за руль, Сынмин без возражений устроился на пассажирском месте. — Куда тебя отвезти? — тихо спросил Чанбин, не поворачивая головы. — Домой, — ответил Сынмин. Его голос был ровным, почти спокойным. Усталость прорезалась только в одном слове. — Я… просто хочу домой. Чанбин кивнул и выехал со стоянки. Они ехали несколько минут в тишине. Радио было выключено. — Джисон… — вдруг сказал Сынмин. — Он мог винить себя. Это... на него похоже. Он всегда брал вину на себя, даже если не должен был. Но он точно не убивал Феликса. Ни за что. Он говорил это без пафоса. Просто. Как истину, которую не нужно доказывать. Чанбин сжал руль чуть сильнее. — Я верю тебе, — сказал он. — И я обязательно выясню, что на самом деле произошло. Обещаю. Сынмин посмотрел на него и кивнул с той самой упрямой решимостью, которая не покидала его с самого начала. Квартира встретила их тишиной и тусклым светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь шторы. Сынмин не включал свет, просто прошёл внутрь, сбрасывая пальто в прихожей. Чанбин последовал за ним, притворив за собой дверь. — Я не останусь надолго, — сказал он, будто оправдываясь самому себе. — Просто... хочу убедиться, что ты в порядке. Сынмин не ответил. Прошёл на кухню, налил себе воды, сделал пару глотков и только тогда обернулся: — Я не буду прыгать из окна, если ты об этом. Да и третий этаж всего. — Не смешно, — отрезал Чанбин. Голос его был тихим, но резким. Он прошёл вперёд и встал ближе, чем следовало. — И ты это знаешь. Сынмин кивнул. Усталость в нём будто сгустилась. Он опустился на диван, потянулся к пледу, скомкал его в руках, но не укрылся. — Если хочешь, можешь взять одеяло из шкафа. Я справлюсь сам. Чанбин смотрел на него, и что-то в этом «я справлюсь» выворачивало внутри. Он снял куртку, молча прошёл в комнату, вернулся с запасным одеялом и бросил его на кресло. Потом сел рядом на пол, прислонившись к дивану спиной. — Я останусь. Просто… посижу здесь. Пока ты не уснёшь. Наступила тишина. Но она уже не казалась пустой. Чанбин закрыл глаза. Усталость догнала его только сейчас, но тревога всё ещё держала в напряжении. Он не знал, что будет завтра. Не знал, куда заведёт это расследование, и сколько лжи ещё всплывёт на поверхность. Но он знал одно: сегодня ночью он не уйдёт. И Сынмин не останется один. Они долго сидели в молчании. Только тикали часы и скрипело дерево за окном. Сынмин будто выдохся — плечи постепенно расслабились, дыхание стало ровнее. Чанбин время от времени смотрел на него, проверяя, не дрожат ли пальцы, не сжимается ли снова горло от слёз. Но Сынмин просто сидел, опустив голову, будто слушал тишину. Потом он тихо сказал: — Спасибо, что не оставил. — Я и не думал, — ответил Чанбин, чуть хрипло. — Хочешь — могу остаться до утра. Сынмин не ответил. Он уже почти спал, уронив голову на спинку дивана, дыхание стало медленным, тихим. Чанбин медленно поднялся, осторожно поправил плед, накрыв им Сынмина. Несколько прядей волос упали на его лоб, и Чанбин вдруг поймал себя на желании убрать их пальцами. Но не стал. Он сел рядом на ковёр, подперев подбородок рукой. Смотрел, как лицо Сынмина постепенно разглаживается. Ни боли, ни страха — только усталость и сон. «Я найду того, кто убил Феликса, — подумал он. — Ради тебя.». И в этой тишине, среди обрывков воспоминаний, в мерцании фонарей за окном, Чанбин остался на страже его сна. Свет пробирался сквозь неплотно закрытые шторы, мягкий, пыльный. В комнате было тихо, только где-то на кухне поскрипывали трубы. Чанбин проснулся первым. Он так и заснул на полу — прислонившись к дивану. Шея затекла, спина ныла, но он не двинулся. Только медленно повернул голову. Сынмин спал, свернувшись калачиком. Лицо было спокойным, даже беззащитным — таким Чанбин никогда его не видел. Без маски раздражения, колкостей или злости. Просто человек, переживший слишком многое. Чанбин тихо встал, прошёл на кухню и включил чайник. Нашёл кружки, заварил чай. Удивительно, как всё это — простые вещи, гул воды, запах бергамота — внезапно показались почти интимными. Он поставил чашку рядом с диваном и вернулся на кухню. Потом услышал шаги. Сынмин появился в дверях, волосы растрёпаны, глаза ещё сонные. На нём была та же рубашка, пуговица расстёгнута. Он замер, встретившись взглядом с Чанбином. — Я... — начал он, потом замолчал. — Доброе утро, — просто сказал Чанбин. — Я сделал тебе чай. Сынмин кивнул. Медленно подошёл, взял кружку, обхватил её ладонями, будто согреваясь. — Спасибо, — пробормотал он. — Как ты? — тихо спросил Чанбин. Сынмин пожал плечами. Ответа не было. Но в его взгляде уже не было той бездны, что была накануне. Только усталость. И осторожное, почти незаметное доверие. — Я свяжусь с Хенджином, — сказал Чанбин. — Попрошу пересмотреть записи за день до смерти Джисона. Может, что-то упустили. И хочу ещё раз поговорить с санитаром, который был в ту ночь. Сынмин кивнул. — Тебе… нужна помощь? — тихо спросил Чанбин, наблюдая, как Сынмин отставляет чашку. Руки его дрожали чуть меньше, но усталость всё ещё сказывалась в каждом движении. — С организацией всего этого… Сынмин медленно покачал головой. — Я позвоню Минхо, — сказал он. Голос был хриплым, но ровным. — Мы с ним… справимся. У Джисона никого не было. Кроме нас. Чанбин кивнул, но внутри всё сжалось. Он вспомнил Минхо — растерянного, как будто смерть Феликса и случившееся с Джисоном выбило у него почву из-под ног. Тогда он показался Чанбину почти отстранённым. Таким людям тяжело собираться с силами. Но... Сынмин не будет один. Это было главное. Кто-то рядом — пусть и не идеально стабильный, не всесильный, не способный всё исправить — но рядом. Это давало Чанбину возможность дышать. — Если что-то понадобится — звони, — сказал он. — В любое время, Хорошо? Сынмин встретился с ним взглядом. Усталые глаза, но в них была крошечная искра. Может, благодарность. Может, просто понимание. — Хорошо. Чанбин вошёл в кабинет чуть раньше обычного — тяжесть ночи всё ещё висела на его плечах, и мысли не давали покоя. Вчерашний вечер казался ему будто туманом, где всё смешалось — эмоции, страх, тревога, и тот самый Сынмин, которого внезапно хотелось защитить и успокоить. Он сел напротив Хенджина и, стараясь не выдать своего внутреннего волнения, заговорил: — Хенджин, нужно еще раз просмотреть видео с камер в больнице, за несколько часов до самоубийства Джисона. Хочу убедиться, что никто, кроме Сынмина и нас не приходил туда. Поскольку в больнице нет журнала посещений. Мы должны убедится, что ничего не пропустили. Хван смотрел на Чанбина с явным удивлением и настороженностью. Его голос прозвучал немного жёстче, чем обычно: — Хорошо. Объяснишь, что вчера было? Почему ты вообще приехал с Сынмином? И почему позволил ему быть на месте происшествия? Ты никогда ничего подобного не делал. Чанбин почувствовал, как сердце забилось быстрее. Этот вопрос он ожидал, но отвечать сейчас было непросто. Вчерашний вечер и правда вышел за рамки привычного, но объяснять это тут откровенно не хотелось. Он глубоко вдохнул, собравшись с мыслями: — Я знаю, но давай не сейчас, — сказал он тихо. — Поговорим позже, в другой обстановке. Без лишних глаз и ушей. Хенджин смотрел на него внимательно, словно пытаясь прочесть скрытые слова между строк. — Отлично, — наконец кивнул он, — Вечером, в баре. Чанбин коротко кивнул, чувствуя, как с плеч будто сползает часть напряжения. Ему действительно нужно было сначала разобраться в себе, прежде чем говорить с кем-то ещё. Пока Хенджин занялся поиском нужных записей, Чанбин закрыл глаза — на миг — и вновь увидел вчерашнего Сынмина. Усталого, вспыхнувшего гневом, и в какой-то странной, почти пугающей близости — почти доверившегося. Запись шла с небольшой задержкой, отрывисто — камера у палаты Джисона давала чёрно-белую картинку, чуть мыльную, но чёткую достаточно, чтобы различить лица. — Вот, смотри, — сказал он, слегка наклоняясь вперёд. — Это за три часа до смерти Джисона. На экране появился Минхо. Он шёл по коридору быстрым, целенаправленным шагом, то и дело оглядываясь. За ним, немного замедлившись, двигался кто-то ещё — парень в тёмной кепке, надвинутой почти до бровей. Лицо скрывал капюшон и тень, падающая от ламп. — Это кто вообще? — хмуро спросил Чанбин. — Не знаю. Минхо открыл дверь палаты, оглянулся через плечо и впустил парня внутрь. Они скрылись за дверью. Время на записи медленно шло вперёд. — Дальше, — приказал Чанбин. Хенджин промотал чуть вперёд. Минут через десять Минхо снова вышел в коридор. Один. Он прошёл несколько шагов, потёр лицо, как будто что-то обдумывал, затем, поколебавшись, вернулся обратно в палату. — Он нервничает, — тихо сказал Хенджин. — Что-то там было не так. Прошло ещё пять минут — и вот, дверь снова открылась. Минхо и парень в кепке вышли вместе. Минхо выглядел напряжённым, сжатым. Парень шёл чуть сзади, не поднимая головы. Они свернули за угол и скрылись из поля зрения. — Камера на повороте? — спросил Чанбин. — Сейчас, — Хенджин переключил. Несколько секунд — и они вновь появились, направляясь к выходу с другого конца коридора. Парень всё ещё не поднимал головы, как будто намеренно прятал лицо от камеры. — Ни черта не ясно.— пробормотал Чанбин. Хенджин остановил запись и обернулся к нему: — А теперь плохие новости. Проверка по метадону — ничего. Ни одной наводки. Всё, что покупали за последние дни, стандартные рецепты, мелкие дозировки, ничего подозрительного. Как будто он просто из воздуха взялся. Он замолчал на секунду, а потом добавил с раздражением: — Насколько, конечно, торчки бывают "неподозрительными". Чанбин молчал, вглядываясь в тёмную фигуру на экране. — Ясно, — сказал он, почти себе под нос.— Значит, теперь у нас два имени. Минхо. И неизвестный в кепке. Хенджин решительно посмотрел на Чанбина: — Позволь, с Минхо буду говорить я. Ты слишком давишь, а у меня вышло разговорить его в прошлый раз. — Хорошо. Бар был полупуст. Мягкий свет ламп, старый джаз, доносившийся из колонок, и запах алкоголя в воздухе — всё это создавало ощущение временного убежища, где можно было позволить себе быть чуть более откровенным, чем обычно. Они сидели за высоким столиком в углу. Перед каждым по стакану виски, уже второму. Хенджин отпил, поставил стакан и, не глядя, сказал: — Теперь ты объяснишь, что вчера было? Чанбин не сразу ответил. Он тоже сделал глоток, провёл пальцем по ободу стакана, глядя на янтарную жидкость внутри. — Сынмин был со мной, когда ты позвонил, — наконец сказал он. — И я просто не мог оставить его одного. Он... Просто… Хенджин фыркнул, усмехаясь в сторону: — Не помню за тобой раньше такой чуткости. Чанбин бросил на него взгляд — не раздражённый, скорее усталый. — Потому что он почти мне доверился. И мне показалось, что если я уйду, то предам это доверие. А тогда... тогда мы ничего бы не узнали. Хенджин кивнул, медленно, будто взвешивая сказанное. — Ладно. — Он снова потянулся к стакану. — Слушай, я не против, что ты был с ним. Просто хочу понимать, что с тобой происходит. Ты стал другим. Чанбин ответил не сразу. Он посмотрел в сторону, будто что-то искал в глубине барной стойки. — Я сам пока не понимаю, — сказал он тихо. — Но что-то там есть. И если это поможет нам докопаться до правды — я не против быть немного «другим». Хенджин молча отпил ещё. Его взгляд, обычно лениво-ироничный, стал внимательным и тяжёлым. — Хорошо, — сказал он, поставив стакан. — А как вообще так вышло, что вы были вместе? Это случайность? Или ты что-то недоговариваешь? Чанбин задержал дыхание. Этот вопрос был неизбежен. Он провёл рукой по волосам, затем наклонился вперёд, опёршись локтями на стол. — Это не просто, — выдохнул он. — Сынмин… Я застал его у дома Джисона. Прямо на выходе. Он избавился от всего, что могло выглядеть подозрительно. Улик не было — потому что он от них избавился. На несколько секунд повисла тишина. — Что? — Хенджин медленно выпрямился. — Ты хочешь сказать, что он был там до нас, скрыл улики — и ты всё это знал? — Я догадался. — Чанбин посмотрел ему прямо в глаза. — Он не отрицал. Он был… напуган. Растерян. Он знал Джисона лучше нас. Я думаю, он просто хотел защитить его. Я не знаю. Хенджин резко выдохнул и откинулся назад, шумно потерев лицо ладонями. — Чанбин, мать твою… Ты хоть понимаешь, что делаешь? Он скрыл улики, это преступление. Ты покрываешь свидетеля. Возможно — подозреваемого. Это же дерьмо, в котором мы оба можем утонуть. Чанбин молчал. Затем тихо, почти с упрямством сказал: — Я прошу тебя довериться мне. Мы напарники. Ты знаешь, что я не стал бы играть в спасателя, если бы не был уверен. Я не дурак. Хенджин смотрел на него ещё с минуту. Потом резко кивнул, будто делая выбор против собственной воли. — Сука! Окей! Отлично! Напарники. — Он снова взялся за стакан. — Блядь, просто будь осторожнее. Потому что если ты ошибаешься, нас с тобой потащат вниз за компанию. — Знаю, — коротко ответил Чанбин. Некоторое время они сидели молча. За барной стойкой кто-то смеялся, в динамиках сменился трек. В этом тепле и полутьме казалось, что разговор можно оставить здесь. Но всё только начиналось.