Когда солнце гаснет

В салоне пахло выдохшимся кондиционером и чужими духами, впитавшимися в обивку кресел. За окнами плыли пятна света — ленивые, расплывчатые, как воспоминания, к которым не хочется возвращаться. Хенджин вел неспешно, не разрывая тишину, не торопясь. Давая время Минхо успокоится и решить, хочет ли он говорить. Минхо сидел ссутулившись. Он молчал. Потом выдохнул признание: — Я знал, что он не справляется. Голос прозвучал хрипло, будто прорвался сквозь затхлое молчание. Хенджин не повернул головы. Только мельком глянул, спокойно. Не торопил. — Не напрямую, — продолжил Минхо. — Он ведь умел... прятать. Даже когда ломался, выглядел собранным. — А я хотел верить. Что у него все под контролем. Что он держится. Потому что если нет… Я бы сломался следом. А я не был готов, — он провел ладонями по лицу, будто пытался стереть с себя последние дни. — Вы спрашивали, говорил ли он, что всё нормально? Да, говорил. Варил чай, ставил музыку, рассказывал что-то. Всё как всегда, — Минхо вздохнул. — Только не смотрел в глаза. Ни разу. С минуту в машине снова стояла тишина. Та, где каждый звук кажется лишним. — И вы тогда решили — всё в порядке? — мягко спросил Хенджин, не обвиняя. Минхо кивнул, едва заметно. — Я ведь тоже потерял Феликса… И в общем тоже справлялся как мог. И наверное, не верил, что могу действительно помочь. В общем, я подумал — если дать ему пространство, он справится. Он ведь сильный, — Ли прервался, словно ему нужно было время справиться с дыханием. — Просто я не понял, что “пространство” для него — это одиночество. Думаешь, я виноват? — спросил Минхо, не глядя на него. Хенджин ответил не сразу. Ему потребовалась секунда, чтобы подобрать слова, которые бы не спугнули возникшее доверие. — Думаю, вы не всемогущий. Не ясновидящий. И точно не смогли бы сделать выбор за него. Мы все думаем, что увидели бы, что поняли бы. А правда в том, что человек может быть сломлен — и ни один мускул на его лице не дрогнет. Только глаза. Но кто из нас умеет смотреть? Минхо тихо выдохнул. Словно слова Хенджина не утешили, но хотя бы позволили дышать. — Спасибо, — пробормотал он. — За то, что не стали делать из меня чудовище. Хенджин чуть улыбнулся. Машина все так же плыла сквозь город, фары растекались по лобовому стеклу, как акварель. — Он принимал что-нибудь? Снотворное, успокоительное? — спросил он ровно, почти буднично, но Минхо понял, к чему тот клонит. — Нет, — покачал головой. — Джисон считает это слабостью. Таблетки, психотерапию... всё это. Он из тех, кто говорит, что «надо просто перетерпеть». Но пьет. Иногда — много. Хенджин кивнул, отметил про себя. Но Минхо, будто увязнув в воспоминании, продолжил: — Последний раз... ещё до того, как он стал делать вид, что всё нормально... Он сказал: «Если бы я его заставил, может, Ликси был бы со мной». Он произнёс это глухо, почти шепотом, будто боялся, что слова оживят боль. Хенджин сжал пальцы на руле. — "Заставил" что сделать? — тихо уточнил он. Минхо посмотрел в окно. Несколько секунд он молчал. — Не знаю. Машина свернула на тихую улицу. Фонари здесь светили тускло, как будто устав от чужих историй. Дом Минхо вынырнул из темноты, обыденный и молчаливый, как и всё вокруг. Хенджин припарковался, не глуша двигатель сразу. Несколько секунд в салоне звенела та самая, выжженная тишина, которую уже не хотелось нарушать. Они вышли из машины. Хенджин потянулся и отдал ключи Минхо. — Если вдруг что-то вспомните… даже незначительное… — добавил Хенджин, мягко, почти не глядя. — Или просто захочется поговорить. Позвоните. Минхо кивнул. Не машинально, а осознанно. В его взгляде была неприкрытая благодарность. — Спасибо. За… всё это. — Берегите себя, Минхо. Минхо постоял рядом еще несколько секунд, прежде чем подняться по ступенькам к дому. Хенджин смотрел ему вслед — не как полицейский, а как человек, которому не всё равно. Потом достал телефон и вызвал такси. Ему нужно было обсудить то, что он узнал, с Чанбином. В дверь кабинета Хенджин буквально влетел, не сбавляя шага. Лицо — сосредоточенное, а в глазах — тот самый огонёк, когда догадка наконец начинает складываться в ясную картину. — Ты был прав, — бросил он с порога. Чанбин оторвался от папки, нахмурился: — В чём именно? — Это было не самоубийство. Или, по крайней мере, не попытка, — Хенджин облокотился о край стола, не дожидаясь приглашения. — Мне всё же удалось разговорить Минхо. И он сказал: Джисон никогда бы не стал принимать таблетки. Никакие. Ни снотворное, ни успокоительное. Он считает это слабостью. — А врач сказал, что в крови были препараты, — медленно проговорил Чанбин. — Значит, кто-то их ему дал. — Или подсыпал, — кивнул Хенджин. — И ещё. Минхо вспомнил одну фразу. Джисон сказал: «Если бы я его заставил, может, Ликси был бы со мной». — Заставил что? — Чанбин нахмурился ещё сильнее. — Поговорить? Остаться? Принять помощь? — Не знаю, — тихо ответил Хенджин. — Но этот стакан… Кто в здравом уме будет использовать осколок, если рядом — опасная бритва? Это же его ванная. Он наверняка брился. Бритва ближе, проще, тише… — Именно. Всё слишком небрежно. Слишком… театрально. Как будто кто-то хотел, чтобы это выглядело как срыв. Хенджин кивнул. Губы его чуть дрогнули, будто он сдерживал что-то — эмоцию или мысль: — Надо поговорить с Джисоном. Как только врачи разрешат. Только он может рассказать, что случилось на самом деле. — И, может, объяснит, кого он имел в виду. Кого не заставил. — Чанбин произнёс это почти шёпотом. — И почему «Ликс был бы с ним». Они переглянулись. Ответы были ближе, чем когда-либо — и, возможно, тяжелее, чем они были готовы услышать. *** Палата была тиха, только прибор на тумбочке монотонно отсчитывал секунды его пульса. Джисон лежал, уставившись в потолок, с тем пустым взглядом, который бывает у людей, переживших что-то, на что у них нет слов. Сынмин сидел рядом, почти не дыша, крепко сцепив пальцы на коленях. — Скажи… — голос дрогнул, но Сынмин взял себя в руки. — Это правда? Ты… правда сделал это с собой? Джисон моргнул. Медленно перевёл взгляд на него. Казалось, он долго вслушивался в вопрос, прежде чем ответить. — Я не знаю. — Он говорил хрипло, будто голос его тоже сломался. — Я... почти ничего не помню. Сынмин наклонился вперёд: — Но хоть что-то же помнишь. Хоть немного. Пожалуйста. Молчание. Затем Джисон выдохнул, сжав пальцы в кулак: — Я пил. Много. Один. Всё казалось… будто через вату. В голове гудело. Потом… кажется, кто-то пришёл. Я не уверен. Словно тень. Голос. Говорил со мной. — Кто? — Сынмин напрягся. — Ты видел его? — Нет. Только голос. Мужской. Он говорил спокойно. Уверенно. Я не помню слов, только ощущение… будто я должен его слушать. Будто он знал, от чего мне станет легче. — Джисон… — Сынмин нахмурился, голос его дрожал, — ты помнишь, как... началось всё это? Ванная, кровь… — Боль. — Джисон закрыл глаза. — Я помню только боль. Резкую. И тишину. А потом — всё исчезло. Он повернулся к нему, и на мгновение в его глазах мелькнул страх, почти детский: — Если это был я... значит, я совсем не знал, на что способен. А если нет — то кто-то был там со мной. Но кто? Я не помню даже, как впустил его в квартиру. Сынмин молчал. Его руки дрожали. Он хотел сказать что-то — важное, нужное, спасительное, — но в этот момент дверь тихо открылась. В палату вошли Чанбин и Хенджин. — Хан Джисон, — первым заговорил Хенджин, — нам нужно поговорить. Наедине. Сынмин выпрямился, словно его ударили. — Нет. Я не уйду. — Голос звучал жёстко, даже угрожающе. — Он только пришел в себя. И я останусь. Хенджин уже открыл рот, но Чанбин опередил его, шагнув ближе к кровати. — Сынмин, — мягко, но твёрдо, — мы здесь с официальным визитом. Это часть расследования. Нам нужно задать Джисону вопросы — и получить честные ответы. Без свидетелей. Даже если этот свидетель — вы. — Честные? — переспросил Сынмин, с вызовом глядя на него. — Вы правда думаете, что он солжёт мне? После всего? — Дело не в лжи. — В голосе Чанбина не было раздражения, только усталость. — Поймите, мы обязаны всё сделать правильно. Сынмин… пожалуйста. Вы можете подождать за дверью. Это не займёт много времени. Сынмин ещё секунду смотрел на него, затем на Джисона. Тот не говорил ни слова, только опустил глаза, будто ему было стыдно. Это решило всё. — Я буду ждать прямо за дверью. — Сынмин встал, взглядом предупредив обоих. — И если хоть что-то пойдёт не так… — Не пойдёт, — сказал Хенджин. — Обещаю. Сынмин вышел, дверь мягко закрылась за ним. Наступила короткая тишина. Хёнджин подошёл ближе, вздохнул: — Джисон. Мы здесь не для того, чтобы обвинять. Но нам нужно понять, что случилось. — Было бы неплохо, если бы я сам это понимал, — хрипло ответил Джисон. Он говорил спокойно, но в голосе слышалась усталость, как будто каждое слово давалось с трудом. — Я помню только, что пил. Много. Хотел заглушить всё, что крутилось в голове. — Ты был один? — спросил Чанбин, пристально наблюдая за ним. Джисон качнул головой. — Не знаю. Кажется, кто-то приходил. Голос… был. Не помню лица. Только голос. Спокойный, ровный, как будто ничего не происходило. Как будто он знал, что делает. — Что он говорил? — тихо спросил Хенджин. — Я не помню точно. Как в тумане. Он… вроде что-то предлагал. Я не помню даже как пил таблетки. Только алкоголь. И боль. Молчание повисло в палате на несколько долгих секунд. Потом Чанбин заговорил вновь, чуть изменив тон: — Ты помнишь ту ночь, когда к тебе приходил Феликс? Джисон вздрогнул. — Да. Конечно. — Он был с тобой долго? — Не очень. Мы... поссорились. — Джисон отвёл взгляд. — Я попросил его остаться, он отказался. Я пытался его переубедить. Наверное, слишком резко. Он ушёл. И умер. — Почему ты хотел, чтобы он остался? — Потому что я его любил. — Ты сказал ему что-то, что могло бы его напугать? — осторожно уточнил Хенджин. — Я не знаю... Может быть. Я был на грани. И я был пьян. Я не угрожал, нет. Но я говорил вещи, которые звучали... неадекватно. Чанбин слегка наклонился вперёд. Какие именно вещи? — голос Чанбина звучал резко. Джисон напрягся. Пальцы его вцепились в простыню. — Я попросил его остаться. — И? — Он отказался. Сказал, что это неправильно. Что я не в себе. — Джисон опустил взгляд. — И ты не попытался это изменить? — Чанбин смотрел на него холодно, прямолинейно. — Ты просто отпустил его? Джисон стиснул зубы. Вдохнул, выдохнул. И, наконец, заговорил, чуть срываясь: — Я поставил ему ультиматум. Либо он остаётся со мной, либо… всё. Он больше никогда меня не увидит. Повисла тишина. — Потом я… Я в отчаянии предложил ему… — Джисон запнулся, а потом выпалил: — Секс. Просто по дружбе. Без обязательств. Хоть что-то. Хоть какая-то близость. Хенджин замер, а Чанбин лишь холодно кивнул: — И он? — Он отказался. Сказал, что я для него просто друг. Что он так не может. — Что было дальше? — голос Чанбина стал тише, но ещё твёрже. Джисон горько усмехнулся: — Я спросил, почему нет. Сказал: если ты всё равно спишь с кем попало, то почему не со мной? Он отвернулся, не желая видеть ни их лиц, ни отражения себя в чужих глазах. — Он ударил меня. Сильно. Потом ушёл. Я не пытался остановить. Просто... сел и продолжил пить. Молчание накрыло комнату, тяжёлое, как мокрое одеяло. Когда дверь за Чанбином и Хёнджином закрылась, в палате повисла гнетущая тишина. Джисон не шевелился — просто сидел, опустив голову, и дрожал. Слёзы текли беззвучно, катились по щекам и скапливались на простыне. Через минуту дверь мягко приоткрылась вновь, и в проёме появился Сынмин. Он вошёл осторожно, словно боялся нарушить хрупкое равновесие, сложившееся в этом пространстве боли и усталости. — Джисон… — тихо позвал он, подходя ближе. Джисон вскинул голову, глаза покраснели, на щеках блестели слезы, подбородок подрагивал. Он попытался что-то сказать, но голос сорвался. Вместо слов — всхлип. Сынмин не раздумывал. Он опустился рядом, обнял его за плечи, прижал к себе. Джисон уткнулся лбом ему в грудь, сжался, как ребёнок, и наконец дал себе волю — всхлипы превратились в тихий, сдержанный плач. — Всё хорошо. Я с тобой, — шептал Сынмин, мягко поглаживая его по спине. — Дыши. Просто дыши. Я здесь. Через несколько минут, когда дыхание Джисона выровнялось, он поднял голову. — Они… спрашивали про Феликса, — глухо проговорил он. — Я рассказал. Всё. Даже то, чего сам не хотел вспоминать. Сынмин кивнул, не перебивая. — Я думал, что заслуживаю наказания, знаешь? — Джисон смотрел куда-то мимо него. — Но сейчас… чувствую себя пустым. Грязным. Одиноким. — Ты не один, — мягко, но твёрдо сказал Сынмин. — Я здесь. И я не уйду. — Я поставил Ликси ультиматум… — голос Джисона дрожал. — Предложил ему… то, чего он не хотел. А потом… обозвал его. Обвинил. Он ударил меня. Ушёл. А на следующий день я узнал, что его больше нет. И теперь я никогда не смогу попросить прощения за свои слова. Сынмин не ответил сразу. Только крепче прижал его к себе, как будто пытался собрать заново всё то, что рассыпалось внутри Джисона. — Это не твоя вина, — наконец прошептал он. — И ты же знаешь, что Ликси бы тебя простил. Обязательно простил. Джисон закрыл глаза. *** Сынмин вышел из больницы, щурясь от дневного света. Холодный воздух обжёг лёгкие, но мысли были ещё острее. «Ты был влюблён в него? А он трахался со всеми, кроме тебя. Не обидно было? А может, ты решил взять своё? Подсыпал. Подождал. И когда он стал мягкий и послушный — получил, что хотел.» — голос Чанбина всплыл в памяти так чётко, будто тот стоял рядом. Сынмин сжал челюсть. Тогда он сорвался. Ударил. Но сейчас... Сейчас в голове всплыли слова Джисона: «Если он спит со всеми подряд, почему не со мной?» Он резко остановился. В груди защемило — знакомым, ледяным страхом. Страхом, что что-то ускользает. Что-то важное. Что-то ужасное. Если Джисон мог думать так... то кто-то другой мог подумать похоже. И сделать шаг дальше. Кто-то, кто теперь может попытаться подставить Джисона. Сынмин рывком достал телефон. Взглянул на часы. Чанбин и Хёнджин ушли... полчаса назад. Полчаса. Он побледнел. Сердце забилось чаще. Он не мог объяснить, откуда взялась эта тревога. Просто знал — что-то не так. И медлить нельзя. Сынмин застыл на месте, сжимая телефон в онемевших пальцах. Сердце колотилось где-то в горле, мысли скакали, как испуганные птицы. Нет. Нет, Чанбин не станет просто так ломиться в квартиру Джисона. Он не дурак, чтобы нарушить протокол в такой ситуации. Сынмин выдохнул, пытаясь вернуть дыхание в норму. «Чтобы провести обыск, нужен ордер. Он пойдёт по закону. Всё должно быть чисто, чтобы потом это можно было использовать в деле. Значит… еще есть немного времени. Час? Полтора? Пока он уговорит судью, пока его подпишут…» Он заставил себя идти — быстро, почти бегом. Он должен успеть.