Seven minutes to dawn

На следующее утро, словно после тяжелого кошмара, Хонг проснулся с тяжелым сердцем и чувством необъяснимой тревоги. Нат, обычно такой заботливый и нежный, уехал ночью, ничего не сказав, не оставив ни записки, ни объяснений. Его внезапное, таинственное исчезновение, словно черная тень, нависло над Хонгом, заставляя его беспокоиться и волноваться. Он, словно потерянный ребенок, метался по квартире, не находя себе места, словно что-то важное ускользало от него. Он, не выдержав неизвестности, решил позвонить Нату, надеясь услышать его голос, развеять свои страхи, но старший, словно назло, не отвечал на звонки, заставляя его волноваться еще больше. Весь день, словно проклятый, тянулся бесконечно долго. Хонг, не в силах сосредоточиться на работе, бродил по своей мастерской, как неприкаянный, то и дело поглядывая на телефон, ожидая звонка от Ната. Он не мог понять, что происходит, почему Танат так внезапно изменился, почему он так холоден и отстранен. Он боялся, что совершил какую-то ошибку, что обидел Ната, что разрушил их только что зародившиеся отношения. Вечером, когда Нат, наконец, как ни в чем не бывало, вернулся домой, словно призрак, возникший из ниоткуда, Хонг, будто сорвавшись с цепи, бросился к нему навстречу, крепко обнимая его, словно боясь, что тот снова исчезнет. – Где ты был? Я так волновался! – воскликнул он, задыхаясь от волнения, его голос дрожал, как осенний лист. Он, казалось, был готов расплакаться от облегчения. Нат, словно очнувшись от сна, обнял его в ответ, чувствуя, как сердце Хонга бешено колотится в груди, как птица, запертая в клетке. Он чувствовал его страх, его беспокойство, его любовь. Но даже это не могло смягчить его холодное сердце, не могло остановить его безумную одержимость. – Прости, милый, – прошептал он, стараясь придать своему голосу нежность и тепло, хотя на самом деле он чувствовал лишь пустоту и отчуждение. – Были дела на работе. Очень много… работы. Ты же знаешь. Хонг, почувствовав что-то неладное, отстранился от Ната, словно обжегшись, и внимательно, с тревогой в глазах, посмотрел ему в лицо, пытаясь разгадать его мысли, понять, что с ним происходит. – Ты выглядишь уставшим, – сказал он, его голос звучал неуверенно и обеспокоенно. – Все в порядке? Случилось что-нибудь? – Все прекрасно, – ответил Нат, стараясь улыбаться и выглядеть как можно более непринужденно, словно ничего не произошло. – Просто немного устал. Тяжелый день. Он, словно желая отвлечь Хонга от своих мрачных мыслей, нежно взял его за руку и повел в гостиную, где стояло старое пианино, хранившее тепло их общих вечеров. – Сыграй мне что-нибудь, – попросил Танат, стараясь придать своему голосу мягкость и чувственность, манипулируя его чувствами, словно опытный кукловод, дергающий за ниточки. – Мне нужно расслабиться. Мне нужно услышать твою музыку. Хонг, словно загипнотизированный, молча сел за старенький, расстроенный рояль, стоявший в углу комнаты, будто хранитель их общих воспоминаний. Его пальцы, тонкие и чуткие, бережно коснулись клавиш, и из-под них полилась знакомая мелодия – "Gymnopédie No.1" Эрика Сати. Эта простая, но глубокая композиция, сотканная из грусти, меланхолии и тихой надежды, как нельзя лучше отражала его собственную душу, его хрупкий внутренний мир. Нат закрыл глаза, полностью отдавшись музыке, позволяя ее волшебным звукам завладеть его сознанием, проникая в самые потаенные уголки его души. Он чувствовал, как напряжение, словно тяжелые оковы, постепенно спадает с его плеч, уступая место странному чувству умиротворения и облегчения. В музыке Хонга, в его интерпретации этой простой, но гениальной мелодии, было что-то особенное, что-то, что выходило за рамки обычного исполнения. Она была словно живое существо, дышащее, чувствующее, страдающее и надеющееся. Она была словно отражение его самого – ранимого, но сильного, нежного, но страстного, замкнутого, но открытого для тех, кому он доверял. Она была словно зеркало, отражающее его душу во всей ее красоте, во всей ее трагичности. Слушая эту музыку, Нат впервые за долгое время почувствовал не только любовь, не только страсть, не только одержимость, но и… сострадание. Ему вдруг захотелось защитить Хонга от всего зла, от всех невзгод, от всего мира, который, как он считал, не достоин его. И в этот момент, безумная ревность, сжигавшая его изнутри, на мгновение отступила, уступив место трепетной нежности и желанию просто быть рядом, просто оберегать его сон. Когда Хонг, словно очнувшись, закончил играть, оставив после себя лишь звенящую тишину, наполненную невысказанными словами и несбывшимися мечтами, Нат, будто притянутый невидимой силой, подошел к нему и нежно, но крепко обнял его, прижимая к себе, словно боясь, что он исчезнет, растворится в воздухе, словно пытаясь запечатлеть в своей памяти этот момент тишины и гармонии, понимая, что он может быть последним. – Спасибо, – прошептал он, прижимаясь щекой к его мягким волосам, вдыхая их тонкий аромат, словно пытаясь впитать в себя его спокойствие и умиротворение. – Мне стало намного лучше. Твоя музыка всегда помогает. Хонг, почувствовав его напряжение, прижался к нему крепче, пытаясь согреть его своим теплом, поделиться с ним своей энергией. – Что-то случилось? – спросил он, с тревогой всматриваясь в его лицо. – Ты какой-то странный сегодня. Словно не ты. Нат, словно оказавшись перед выбором, замолчал, обдумывая, стоит ли ему рассказывать Хонгу о своих мрачных мыслях, о своем безумном плане, о своей зловещей одержимости, о своей ревности, пожирающей его изнутри. Он всегда старался держать свои эмоции под строгим контролем, скрывая свои слабости и переживания от посторонних глаз, словно строя неприступную крепость вокруг своей души. Но в глазах Хонга, таких же чистых и искренних, как горный ручей, он видел столько неподдельной заботы, столько любви и сочувствия, что не мог устоять перед искушением открыться ему, довериться ему, поделиться с ним своим бременем. – Просто… – начал Нат, запинаясь и подбирая слова, словно пытаясь найти оправдание своим действиям, словно готовясь к исповеди. – У меня было тяжелое детство. Мой отец был сложным человеком. Он всегда требовал от меня совершенства, не прощая ни малейшей ошибки. Он научил меня контролировать все и вся, потому что только так, по его мнению, можно было выжить в этом мире. Он нарочито драматично понизил голос, словно рассказывая страшную сказку, словно пытаясь вызвать жалость и сочувствие. На самом деле, он просто манипулировал Хонгом, играя на его чувствах, зная, что тот всегда готов поддержать его, понять его, простить ему все. – Мне так жаль, Нат, – прошептал Хонг, прижимаясь к нему еще крепче, пытаясь своим теплом заглушить его боль, словно желая взять на себя часть его страданий. – Я знаю, что это звучит странно, – продолжил Нат, играя роль жертвы, словно признаваясь в своем самом большом грехе. – Но я боюсь потерять контроль. Боюсь, что если я позволю себе расслабиться, то все рухнет. И… я… потеряю тебя. Он, словно опытный актер, сделал паузу, давая Хонгу возможность осознать всю глубину его переживаний, давая ему возможность проявить свою любовь и преданность. – Ты никогда меня не потеряешь, – ответил младший, глядя ему в глаза, в которых отражались искренность и любовь. – Я всегда буду рядом с тобой. Что бы ни случилось. Он, словно в подтверждение своих слов, нежно поцеловал Ната, касаясь его губ своими, как хрупкий цветок. В этом поцелуе было столько нежности, столько понимания, столько тепла, что Нат, будто лед под лучами солнца, почувствовал, как его сердце начинает таять, как его душа оттаивает от долгой зимы. Он, словно очнувшись, обнял Хонга в ответ, прижимая его к себе, словно боясь, что он исчезнет, растворится в воздухе, оставив его снова в одиночестве и отчаянии. Они провели остаток вечера вместе, сидя на диване, обнимаясь, словно боясь отпустить друг друга, и разговаривая обо всем на свете, пытаясь заполнить тишину словами, пытаясь понять друг друга, пытаясь сблизиться еще больше. Нат, освободившись от тяжелого груза, чувствовал, как его душа наполняется теплом, светом и любовью, словно он, наконец, нашел то, что искал всю свою жизнь. Он понимал, что Хонг – самое ценное, что у него есть, его сокровище, его ангел-хранитель, и он сделает все, абсолютно все, чтобы сохранить его, защитить его от всех бед, даже если для этого придется запачкать руки в крови. Хонг, словно ослепленный любовью, окончательно доверился Нату, увидев в его глазах лишь отражение своей собственной души, такую же ранимую, такую же потерянную, такую же нуждающуюся в любви и заботе. Он, наивный и доверчивый, не подозревал, что за маской нежности, за словами любви, за ласковыми прикосновениями скрывается безжалостный манипулятор, одержимый контролем, готовый на все, абсолютно на все, чтобы сохранить свою добычу, свою собственность, свой объект вожделения. Он не понимал, что его любовь, его сострадание, его доброта лишь подпитывают безумие Ната, лишь укрепляют его уверенность в своей правоте, лишь приближают его к трагическому финалу. •••••• Поздно ночью, когда Хонг, утомленный душевными переживаниями, крепко спал, безмятежно посапывая во сне, словно ангел, Нат, словно демон, бесшумно поднялся с кровати и, стараясь не разбудить его, быстро оделся. Он не мог заснуть, его мучили кошмарные воспоминания о тяжелом детстве, о жестоком отце, о постоянном страхе, и неконтролируемая ярость, вызванная навязчивыми мыслями о Туи, о его наглости, о его близости к Хонгу, сжигала его изнутри, не давая покоя. Он, как лунатик, сел в свою машину и, сжимая руль побелевшими пальцами, помчался в сторону заброшенного, проклятого морга, словно ведомый какой-то темной силой. Его лицо, обычно выражающее хоть какие-то эмоции, было абсолютно бесстрастным, словно на него надели маску, словно в нем умерло все человеческое. Он точно знал, что должен сделать, он не мог больше откладывать это, он должен был закончить то, что начал, должен был избавиться от Туи навсегда. Туи, брошенный на произвол судьбы, все еще был привязан к холодному, ржавому столу, его истерзанное тело было покрыто кровоподтеками, ранами и ожогами, словно полотно, изрисованное болью и отчаянием. Он находился в полусознательном состоянии, словно балансируя на грани жизни и смерти, лишь слабые, едва слышные стоны, вырывающиеся из его пересохших губ, выдавали его присутствие, подтверждали, что он еще жив. Нат, словно зомби, подошел к нему, и с каким-то странным любопытством посмотрел ему в глаза, пытаясь увидеть в них отражение своей собственной души, словно ища там оправдание своим поступкам. – Ты помнишь кому принадлежит Хонг? – спросил он, с трудом разжимая пересохшие губы, словно заставляя себя произнести эти слова, словно проверяя преданность Туи, словно требуя клятвы верности. В его голосе не было ни сочувствия, ни сожаления, лишь холодная, безжалостная сталь. Туи, собрав последние силы, с трудом открыл запекшиеся от слез глаза и, словно через пелену тумана, посмотрел на Ната, видя перед собой не человека, а демона. – Хонг… принадлежит… тебе, – прохрипел он, запинаясь и задыхаясь, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом, хотя так и было. – Только… тебе. – Хорошо, – ответил Нат, словно получив долгожданное подтверждение своей власти, словно услышав признание в любви. – Но этого… недостаточно. Ты должен заплатить за свою дерзость. За то, что посмел смотреть на него. Нат безразлично подошёл ближе, начиная развязывать туго завязанные верёвки на теле Туи. Его движения были механическими, а взгляд устремлён в пустоту ••••• - На, выпей, - Нат протянул Туи стакан воды. Чаяторн, трясущийся, почти без сил, сидевший у ножки стола, казалось, совсем не понимал поведения Таната. Он с недоверием взглянул на старшего, но тот никак не изменился в лице, лишь ближе подставил стакан. Туи медленно потянул свои руки, на которых виднелись отметины от туго завязанных верёвок и порезов, и взял холодное стекло в ладони. Пахло странно. Пить хотелось до ужаса, а тут предоставился такой шанс, который Туи, хоть и с сомнением, но не хотел упускать. Первый глоток. Что-то жгучее проникло в горло, заставляя невольно откашляться. Серная кислота. Дышать стало трудно, в груди что-то жжет, казалось это конец. Конец?.. Нет. Танат лишь усмехнулся, его задумка работала как он хотел. Он легко подхватил кашлящего Туи на руки и закинул его на стол, отчего тот невольно пошатнулся. Скальпел блеснул в свете лампы, пока Танат зловеще навис над Чаяторном. Дыхание давалось Туи с трудом, парень хватался за все, что его окружало. Вдруг резкая рвота подошла ко рту, сдерживаться просто больше не было сил. Туи развернулся на бок, пытаясь хоть как-то облегчить свои страдания, но тошнота была сильнее. Казалось органы начали выходить вместе с жидкостью. Туи невольно взглянул на пол. Кровь. - Мерзость, - бросил Нат, разворачивая Туи обратно к себе. Он безразлично подвинул его ближе, нажимая скальпелем на грудь. Под остриём лезвия возникла красная жидкость, предательски вытекая из кожи все быстрее с каждой секундой. Надрез. Ещё один. Чаяторн казалось уже не дышал. Это ли не ад в человеческом представлении? – Ты хотел быть с Хонгом, – прошептал Нат. – Ты хотел коснуться его. Теперь ты получишь это. Он опустил штаны и резко вошёл в Туи. Что-то животное было в нём в тот момент. Ещё теплая плоть Туи обволакивала член Ната, принося ему какое-то удовлетворение. Безумие охватило Таната, и тот лишь с покорностью подчинялся ей. Что им движило? Одержимость? Ревность? Сейчас он видел перед собой только Хонга, и Танат вкладывал сюда всю свою страсть, хоть перед ним сейчас и лежал труп. В голове всплывали картинки пухлых губ Пичетпонга, его нежные руки, которые обвивали шею Ната с утра, его тонкая талия, всегда так манящая к чему то большему. Танат больше не мог сдерживаться перед этим желанием, он просто не хотел, и сейчас Туи попал под руку. А поступил бы он так с Хонгом? Странная мысль вдруг возникла где-то на задворках сознания. Нет. Ведь все происходящее сейчас было сделано ради нежной улыбки младшего и его блестящих глаз. Это ради Хонга. Нат бы не сделал это просто так. Так ведь..? Танат не останавливался, ему хотелось видеть как эта "грязь" страдает и получает по заслугам. Он продолжал втрахиваться в Чаяторна, надавливая на его живот, наблюдая как кровь струится от туда, как органы воспалились. В голове пронеслись воспоминания как этот цветочный мальчик ещё пару минут назад жалобно умолял его остановиться, как его грязные уста лишь твердили о том, что Хонг принадлежит ему. И в этом Туи был прав. Его взгляд, лишенный всякого проблеска человечности, скользнул по неподвижному телу Туи, лежащему в неестественной позе, словно сломанная кукла. Его глаза были пустыми и безжизненными, устремленными в никуда. - Я думал, ты продержишься дольше. - ухмыльнулся Танат. Но, к своему собственному удивлению, он не почувствовал ни раскаяния, ни сожаления, ни ужаса. Лишь странное, холодное удовлетворение, словно выполнил свой долг. Он просто сделал то, что должен был сделать, чтобы защитить то, что принадлежит ему по праву. Он защитил свою собственность.