Seven minutes to dawn

Кровать в квартире Таната, расположенной в тихом районе Ислингтона, была безупречно застелена задолго до того, как первые лучи солнца пробились сквозь лондонский смог. Нат проснулся за семь минут до будильника, как всегда. Семь минут – достаточно, чтобы собраться с мыслями, предугадать неизбежный звонок, почувствовать себя хозяином времени. Этот ритуал, кажущийся незначительным для постороннего, был для Ната краеугольным камнем его мира, символом абсолютного контроля, который он ценил превыше всего. Он любил предвидеть, опережать, знать наперед. В этом была его сила. Легкая, почти медитативная разминка, холодный душ, от которого кожа покрывалась мурашками – ощущения, которые Нат встречал с едва заметной улыбкой – идеально выглаженная рубашка, отутюженная им лично (никаких химчисток, только личное участие, только безупречность) – каждый элемент утреннего распорядка служил своеобразной подготовкой к предстоящему дню. Дню, где он, доктор Нат Танат, старший патологоанатом в престижной лондонской больнице, сталкивался с последствиями человеческих ошибок, глупостей, слабостей и уязвимостей. Он препарировал тела, устанавливал причины смерти, выносил свой вердикт, оставаясь отстраненным и безучастным. В смерти, как и в жизни, Нат видел лишь механику, набор причинно-следственных связей, которые поддавались анализу и контролю. Завтрак состоял из чашки крепкого, обжигающе горячего черного кофе, сваренного в его собственной, любовно собранной и тщательно откалиброванной кофемашине Gaggia Classic. Никакого сахара, никакого молока, никаких сиропов – только чистый, горький, ничем не замутненный вкус, способный моментально взбодрить и предельно сфокусировать сознание. Нат пил кофе, стоя у окна, глядя на просыпающийся Лондон. Город гудел, дымил, спешил. Мир кипел жизнью, полной хаоса и случайностей, и Танат находил извращенное успокоение в осознании того, что в его собственной, тщательно выстроенной жизни он мог свести случайность к абсолютному минимуму. Если что-то шло не по плану, он умел это исправить. Изысканно, методично, безукоризненно. Он не был социопатом. По крайней мере, так он себя убеждал. Скорее, рационалистом, перфекционистом, человеком, ценящим порядок, структуру и предсказуемость. В его мире все должно было иметь свое место, свою функцию, свою заранее определенную цель. Люди – тоже. Они были пешками на шахматной доске его жизни, и он умело перемещал их, добиваясь нужного результата. Он не испытывал к ним ненависти или презрения. Скорее, снисходительную жалость. Они были слишком слабы, слишком эмоциональны, слишком подвержены влиянию импульсов и иррациональных желаний. Он же – был над ними, контролировал ситуацию, наблюдал за ними, как за подопытными образцами под микроскопом. Однако сегодня его привычный, доведенный до автоматизма распорядок был нарушен. Он проснулся с ощущением непонятной тревоги, с легким, едва уловимым зудом неудовлетворенного желания. Этот зуд был для него неким подобием внутреннего сигнала, говорящим о том, что в его отлаженной системе образовался какой-то сбой. Решив, что дело в недостатке свежего воздуха, однообразии и смене обстановки, Нат нарушил традицию и отказался от привычного кофепития дома. Вместо этого, он решил зайти в небольшую, уютную кофейню, расположенную в тихом переулке недалеко от больницы Святого Варфоломея. "The Serene Bean" была для Ната местом, где он позволял себе небольшую передышку, минутную слабость, кратковременное отступление от железной дисциплины. Он ценил этот уголок за умиротворяющую атмосферу, за мягкий джаз, льющийся из динамиков, и, конечно же, за необыкновенный, ни с чем не сравнимый вкус кофе. Кофе здесь был не просто напитком, приготовленным из молотых зерен, а произведением искусства, алхимическим чудом, созданным руками мастера. •••••• Дверь "The Serene Bean" мягко звякнула колокольчиком, возвещая о его прибытии. Этот звук, обычно раздражающий, сегодня показался Нату мелодичным и многообещающим. Он вошел, позволяя теплому аромату свежесваренного кофе и корицы окутать его, словно невидимое одеяло. Танат окинул взглядом помещение, отмечая детали: приглушенный свет, причудливые картины, развешанные на стенах (определенно, не его вкус, слишком хаотично и эмоционально), уютные диванчики в углу, заваленные подушками (слишком расслабляюще, слишком небрежно). Но взгляд его непроизвольно вернулся к стойке, словно притянутый магнитом. Там стоял… он. Хонг Пичетпонг. В тот момент мир вокруг Ната словно перестал существовать. Все звуки приглушились, краски стали ярче, а сердце бешено заколотилось в груди, словно пойманная в клетку птица. Тонкие, почти андрогинные черты лица, обрамленные непокорными прядями пепельных волос, непослушно выбивающихся из-под повязки. Большие, влажные голубые глаза, в которых плескалась какая-то тихая грусть, оттененная искорками неукротимого вдохновения. Они смотрели с такой чистотой, с такой открытостью, словно предлагали заглянуть в самую душу. Он был одет в простую белую футболку, слегка обтягивающую худощавое тело, и просторный холщовый фартук, небрежно перевязанный на талии и густо испачканный разноцветными кофейными пятнами. Этот фартук, словно палитра художника, придавал ему вид творца, алхимика, превращающего обыденность в нечто прекрасное. Сейчас Хонг был полностью поглощен своей работой: сосредоточенно вымерял количество молотого кофе, внимательно прислушиваясь к тихому жужжанию помпы, колдуя над созданием сложного узора из молочной пены, превращая обычную чашку латте в маленькое произведение искусства. Его движения были плавными, грациозными, исполненными какой-то тихой, почти сакральной красоты. Нат стоял, словно зачарованный, совершенно не в силах отвести взгляд. Он чувствовал, как внутри него поднимается какая-то темная, первобытная волна, сметающая на своем пути все рациональные доводы и сдерживающие факторы. В Хонге было что-то… первозданное. Что-то такое, что резонировало с самой глубиной его души, что-то, что он искал всю свою жизнь, но не мог сформулировать. Он был не просто красив, он был… совершенен. Совершенен в своей неидеальности, в своей юной наивности, в своей беззащитной невинности. В нем чувствовалась какая-то хрупкость, ранимость, которая пробуждала в Нате не только желание обладать, но и болезненное стремление защитить, уберечь от всех бед и невзгод этого жестокого мира. Но уберечь – только для себя. Танат ощутил странный, непривычный прилив адреналина, смешанный с терпким вкусом голода. Желание, которое он испытывал, было не просто мимолетным влечением, не просто физическим влечением. Это было что-то гораздо большее, что-то глубокое, темное и абсолютно всепоглощающее. Он хотел обладать этим человеком, заполучить его целиком и полностью, подчинить его своей воле, сделать его частью себя. Он хотел проникнуть в его разум, его душу, его сердце, слиться с ним воедино, раствориться в нем, стать им. Он хотел контролировать каждый его вдох, каждый его взгляд, каждое его движение. Он будет моим. Эта мысль, холодная, расчетливая и безжалостная, пронзила его сознание, как стальной скальпель, разделив его на две части. Одна – рациональный, сдержанный доктор Танат, а другая – темный, одержимый хищник, готовый на все ради своей добычи. Нат знал, что это будет непросто. Хонг казался недоступным, как дикий цветок, растущий на неприступной скале. Но он привык преодолевать препятствия. Он привык получать то, что хотел. И Хонг Пичетпонг был тем, что он хотел больше всего на свете. Он хотел обладать им, как художник жаждет обладать холстом, скульпор – камнем, композитор – нотами. Хонг станет его шедевром, его самым совершенным творением. И он сделает все, чтобы этого добиться. Абсолютно все. Хонг, словно почувствовав на себе этот тяжелый, обжигающий взгляд, слегка покраснел, кончики его ушей предательски вспыхнули румянцем. Он опустил глаза, стараясь скрыть замешательство за маской профессионализма. — Чем могу помочь? — пробормотал он, тщательно выговаривая каждое слово, словно это была сложная скороговорка. — Американо, пожалуйста. Двойной, — ответил Нат, его голос был низким, бархатным, обволакивающим, с едва уловимым намеком на хрипотцу, словно от долгого молчания. В этом голосе чувствовалась сила, уверенность, и какая-то скрытая, опасная глубина. Хонг кивнул, стараясь не смотреть в глаза этому странному посетителю. Он принялся за заказ, выполняя каждое движение четко и отточено, как робот, запрограммированный на определенную последовательность действий. Но, несмотря на все его усилия, он не мог избавиться от ощущения, что его сверлят взглядом. Пока кофе готовился, он украдкой поглядывал на Ната, стараясь уловить хоть какую-то подсказку, прочитать его мысли. В нем было что-то притягивающее, магнетическое, какая-то внутренняя сила, которая заставляла забыть обо всем на свете. В его взгляде чувствовалась какая-то… глубина, бездна, в которую можно было провалиться, не оставив и следа. Хонг обычно хорошо чувствовал людей, умел читать их эмоции, как открытую книгу. Но этого человека он не мог прочитать. Он был словно запечатанный ларец, полный тайн и загадок, и Хонг испытывал неудержимое желание его открыть. Он подал Нату горячий стакан с кофе, стараясь не касаться его пальцев. — С вас пять фунтов, — произнес он, чувствуя, как щеки снова начинают гореть. Нат расплатился, не отрывая от Хонга взгляда. Он взял стакан, сделал глоток, оценивающе прикрыв глаза. — Спасибо. У вас очень хороший кофе. — произнес он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. Затем сделал еще глоток. — Крепкий. Как я люблю. Я люблю кофе, который бодрит, — заключил он, глядя Хонгу прямо в глаза, словно предлагая ему выпить этот кофе вместе с ним, разделить этот горький вкус, проникнуть в его сознание. — Да, двойной американо — это довольно серьезно, — ответил Хонг, чувствуя, как напряжение немного спадает и на губах появляется робкая, неуверенная улыбка. Он инстинктивно потянулся к пряди волос, выбившейся из-под повязки, и заправил ее за ухо. — Не каждый может его оценить. Обычно люди предпочитают что-то более мягкое, более сладкое. Латте с сиропом, капучино с корицей… Что-то, что согревает и успокаивает. — Сладкое утомляет, — возразил Танат, его тон был ровным, без каких-либо признаков эмоций, но в глазах горел какой-то странный, нездоровый огонь. — Предпочитаю вкус, который заставляет проснуться, почувствовать жизнь во всей ее горечи и полноте. Вкус, который заставляет действовать. Как и в жизни. — Он пристально посмотрел на Хонга, словно просвечивая его насквозь, словно предлагая ему разгадать скрытый смысл его слов, заглянуть в его темную, запутанную душу. Хонг сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он внезапно ощутил себя словно пойманной бабочкой, приколотой булавкой к энтомологической доске, тщательно изучаемой под пристальным взглядом ученого. — Понимаю, — пробормотал он, стараясь не выдать своего волнения. — Я тоже иногда люблю кофе покрепче. Когда нужно взбодриться… или когда просто хочется чего-то… настоящего. Нат медленно обвел взглядом почти пустующие столики. Было около одиннадцати утра, и поток посетителей в "The Serene Bean" обычно был невелик в это время. — У вас сейчас не очень много посетителей, — констатировал он скорее, чем спросил. — Может, присядете ненадолго? Я бы хотел поговорить с человеком, который делает такой прекрасный кофе. Мне кажется, за этим стоит что-то большее, чем просто умение нажимать на кнопки и взбивать молоко. Пичетпонг замялся, почувствовав себя загнанным в угол. Это предложение было неожиданным, слишком смелым, слишком… личным. Он инстинктивно попятился, стараясь сохранить дистанцию. — Эмм… мне нужно следить за стойкой, — пробормотал он, нервно перебирая пальцами край фартука. — Да и… — Он не закончил фразу, но было понятно, что он чувствует себя неловко, что он не хочет этого разговора, что он боится нарушить привычный ход вещей. Встречаться с незнакомцами не входило в его планы. Однако, что-то в этом человеке, в его властном взгляде и уверенном тоне, заставляло его колебаться. — Ну же, не стесняйтесь, — настаивал Нат, в его голосе звучала мягкая, почти гипнотическая настойчивость, в которой чувствовалась стальная воля, спрятанная под маской вежливости. — Мир не рухнет, если вы отойдете на несколько минут. Тем более, я уверен, что ваш босс был бы рад, если бы его сотрудники были общительными и дружелюбными с посетителями. Это повышает лояльность клиентов и создает приятную атмосферу. Я бы даже сказал, что это входит в ваши должностные обязанности. Хонг колебался, разрываясь между желанием остаться и убежать. Что-то в этом человеке его пугало, какая-то внутренняя опасность, которую он чувствовал инстинктивно. Но одновременно с этим он испытывал необъяснимое любопытство, желание узнать его поближе, разгадать его тайну. И, в конце концов, профессиональная вежливость взяла верх. — Хорошо… Только на минутку, — пробормотал он, стараясь придать своему голосу уверенность, которой на самом деле не чувствовал. Он подозвал свою коллегу, Лили, девушку с пирсингом в носу и ярко-розовыми волосами, и попросил ее присмотреть за стойкой. Лили подмигнула ему, бросив на Ната оценивающий взгляд. Хонг покраснел и поспешил подойти к столику. Он нерешительно остановился возле столика незнакомца, словно сомневаясь, стоит ли вообще садиться. Нат указал ему на стул напротив, с едва заметной, хищной улыбкой, играющей на губах. — Присаживайтесь. Не будем стоять, как два истукана. Хонг послушно сел, стараясь не смотреть Нату в глаза. Он чувствовал себя некомфортно, словно попал в ловушку. Он немного ерзал на стуле, поправляя фартук и отводя взгляд в сторону. Танат сделал еще один глоток кофе, медленно и смакуя, наблюдая за Хонгом, как кошка наблюдает за мышкой. — Итак, расскажите мне о себе, — произнес он, наконец, нарушив молчание. — Чем занимается такой талантливый бариста в свободное время? Что скрывается за этим фартуком и этими волшебными руками? Хонг немного расслабился, почувствовав нотки искреннего интереса в голосе Ната. Он выдохнул и постарался ответить как можно непринужденнее. — Я… я много чем занимаюсь, — ответил он, смущенно улыбаясь и теребя кольцо на пальце. — Кофе — это только часть моей жизни. Я еще рисую, немного играю на фортепиано. Мечтаю открыть свою собственную галерею. — Галерею? — переспросил Нат, слегка приподняв бровь. — Интересно. Какую живопись вы предпочитаете? Искусство – дело тонкое. А до этого чем занимались? — О… много чем, — Пичетпонг засмеялся, стараясь разрядить обстановку. — Я работал и тату-мастером, и репетитором итальянского, и даже продавцом в магазине одежды. Ищу себя, знаете ли. Пытаюсь найти то, что действительно мое, то, что заставляет меня чувствовать себя живым. — Понимаю, — кивнул Нат, медленно и задумчиво, словно обдумывая услышанное. — Ищете свое призвание. Это похвально. Многие люди тратят всю свою жизнь, так и не поняв, зачем они здесь. Вы, по крайней мере, стараетесь. Это уже многое значит. — Он сделал небольшую паузу, его взгляд стал еще более пристальным и пронзительным. — Сколько вам лет, если это не слишком личный вопрос? Хонг слегка покраснел, чувствуя себя неловко под этим изучающим взглядом. — Двадцать два, — пробормотал он, стараясь говорить непринужденно, но голос его слегка дрогнул. — Двадцать два, — повторил Нат, словно пробуя это число на вкус, словно оценивая его вес и значение. — Вся жизнь впереди. Вы молоды, полны энергии и возможностей. У вас есть талант, страсть и желание. Этого достаточно, чтобы добиться всего, чего вы захотите. Вы обязательно найдете то, что ищете. Просто не бойтесь рисковать, не бойтесь пробовать новое и не бойтесь совершать ошибки. Ведь именно ошибки делают нас сильнее и мудрее. ••••• Они проговорили около получаса. Нат умело направлял разговор, задавая вопросы, которые, казалось, проникали в самую суть. Он внимательно слушал ответы Хонга, запоминая каждую деталь, каждую мелочь, каждые полутона. Он узнал о его мечтах — о своей галерее, где он сможет выставлять свои работы и работы других молодых художников, о путешествиях по миру, о познании новых культур и традиций. Он узнал о его страхах — о страхе одиночества, о страхе неудачи, о страхе не оправдать надежды, которые на него возлагали. Он узнал о его увлечениях — о музыке, о живописи, о фотографии, о всем, что связано с красотой и творчеством. Он узнал, что Хонг — сирота, что он вырос в приюте, что у него нет семьи, кроме нескольких друзей, с которыми он поддерживает связь. Эта информация только подстегнула его интерес, словно разжигая пламя в его душе. Хонг был словно чистый лист, нетронутый, неиспорченный, на котором он мог написать свою собственную историю, создать свой собственный шедевр. Наконец, Хонг посмотрел на часы, висевшие на стене, и вскочил со стула, словно его ударило током. — Простите, мне пора, — пробормотал он, чувствуя вину за то, что оставил Лили одну на стойке. — Мне нужно вернуться к работе. — Конечно, — сказал Нат, медленно поднимаясь со своего места. — Я не буду вас задерживать. Спасибо за разговор. Было очень приятно. Он протянул младшему руку. — До скорой встречи, Хонг. Надеюсь, я еще увижу вас здесь. Хонг нерешительно пожал его руку. Его ладонь была теплой, мягкой и немного влажной. Нат задержал его руку в своей на мгновение дольше, чем следовало, чувствуя, как по его телу пробегает легкий электрический разряд. — До свидания, — пробормотал Пичетпонг, стараясь не смотреть Нату в глаза, и поспешил вернуться за стойку, чувствуя, как щеки горят огнем. Танат вышел из кофейни, чувствуя легкое головокружение. Он глубоко вдохнул свежий лондонский воздух, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он получил то, что хотел. Он познакомился с Хонгом. И он был уверен, что это только начало. Это был первый шаг на пути к его завоеванию. И он не остановится ни перед чем, пока не добьется своей цели. Хонг будет его. Он в этом не сомневался. Это было лишь вопросом времени. •••••• Вечером, вернувшись в свою квартиру после работы, Нат даже не снял пальто. Он автоматически направился к своему рабочему столу, где его ждал включенный ноутбук. Обычно, после тяжелого дня в больнице, он предпочитал проводить время в тишине и одиночестве, читая медицинские журналы или слушая классическую музыку. Но сегодня его мысли были целиком и полностью заняты другим. Его работа в патологоанатомическом отделении больницы Святого Варфоломея была рутинной, но, по его мнению, необходимой. Он проводил вскрытия, устанавливал причины смерти, писал заключения. Он был профессионалом, отстраненным и беспристрастным. Он относился к телам, как к сложным механизмам, которые сломались и нуждались в тщательном анализе. Он видел в смерти не трагедию, а научный интерес, возможность изучить устройство человеческого тела и понять, что привело к его поломке. Коллеги уважали его за хладнокровие, аналитический ум и безупречную точность. Они знали, что на него можно положиться, что он не дрогнет перед лицом смерти, что он всегда сможет найти ответ на любой вопрос. Они не знали, что за этой маской беспристрастного ученого скрывается одержимый маньяк, готовый на все ради достижения своей цели. Но сегодня его мысли были далеки от работы, от трупов и медицинских заключений. Сегодня его мысли были только о Хонге. Он жаждал узнать о нем все: его прошлое, его настоящее, его будущее. Он хотел проникнуть в его сознание, прочитать его мысли, завладеть его душой. Он чувствовал, что Хонг — это ключ к чему-то важному, что он поможет ему заполнить ту пустоту, которая глодала его изнутри. Он открыл поисковик и набрал "Хонг Пичетпонг". Его пальцы дрожали от нетерпения, когда он ждал результатов. Поиск выдал несколько результатов: аккаунт в Instagram, где Хонг публиковал фотографии своих картин и латте-арта, профиль на сайте, посвященном татуировкам (видимо, это его прошлое), несколько старых объявлений о поиске репетитора итальянского языка. Нат тщательно изучил каждый профиль, каждую фотографию, каждое слово. Он читал каждое описание, рассматривал каждую деталь, запоминая все, что могло помочь ему понять Хонга, проникнуть в его мир. Он хотел узнать все о его вкусах, его увлечениях, его друзьях, его врагах. Он хотел понять, что им движет, что его радует, что его пугает. Он хотел понять, как завоевать его сердце, как стать для него самым важным человеком в его жизни. Изучая страницу своего желания в Instagram, Нат наткнулся на несколько фотографий с друзьями. Молодые люди, смеющиеся и беззаботные, обнимающиеся и дурачащиеся. Они выглядели счастливыми, свободными и живыми. Нат почувствовал укол ревности, острый и болезненный, словно удар ножом. Он не хотел, чтобы Хонг делил свою жизнь с кем-то еще. Он хотел быть единственным человеком в его мире, единственным, кто имеет право на его улыбку, на его прикосновения, на его любовь. Танат закрыл ноутбук, резко захлопнув крышку. Его лицо исказилось от гнева и раздражения. Он понял, что ему нужно действовать быстро и решительно. Он должен завоевать Хонга, пока его не завоевал кто-то другой. Он должен отгородить его от всего мира, чтобы никто не смог помешать их счастью. И он не позволит никому встать у него на пути. Ни друзьям, ни коллегам. Хонг будет его, и он сделает все, чтобы этого добиться. Любой ценой. Это было больше, чем просто желание. Это была потребность, страсть, одержимость, которая заполнила все его существо. И он знал, что не остановится ни перед чем, пока не получит то, что хочет.