Seven minutes to dawn

В операционной, освещенной ярким, безжалостным светом ламп, царила холодная, отстраненная атмосфера, привычная для Ната, словно ставшая его второй кожей. Белые, идеально чистые стены, холодные металлические столы, звенящий, отрывистый звук хирургических инструментов, ударяющихся о стальные подносы – все это создавало гнетущее ощущение стерильности, безэмоциональности и неминуемости. Однако, сегодня даже эта привычная, почти родная обстановка не могла заглушить бушующие в душе Ната чувства, не могла остановить поток навязчивых мыслей. Образ Хонга, его нежный, словно лучик солнца, взгляд, его робкая, немного смущенная улыбка, его мягкие губы, преследовали Таната, словно навязчивый мотив, который невозможно выкинуть из головы. Он, с профессиональной бесстрастностью, склонился над телом, проводя стандартное, рутинное вскрытие. Жертва автомобильной аварии – молодой мужчина, с поломанными костями, множественными внутренними повреждениями и потухшим взглядом. Нат выполнял свою работу машинально, словно робот, запрограммированный на определенные действия, его мысли были далеко отсюда, в другом, более теплом и приятном месте. Он с жадностью вспоминал их вчерашний вечер, их неловкую игру в поки, смущенный, почти испуганный взгляд Хонга, их едва коснувшиеся друг друга губы, оставившие на его сердце неизгладимый след. Он мечтал о том, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Внезапный, резкий звонок телефона, нарушивший тишину операционной, вырвал его из сладких воспоминаний, вернув в суровую реальность. На экране высветилось такое знакомое и желанное имя – Хонг. Сердце Ната непроизвольно забилось чаще, а на губах появилась нежная, искренняя улыбка, которую он не мог сдержать. Он, словно завороженный, ответил на звонок. – Привет, милый, – его голос, обычно сдержанный и немногословный, прозвучал непривычно мягко, даже нежно, нарушив стерильную тишину морга, словно теплый луч солнца пробился сквозь холодные тучи. – Привет, Нат, – голос Хонга был тихим, словно он боялся нарушить покой и порядок, словно сомневался в том, что имеет право отвлекать Таната от его работы. – Как работа? Не сильно устал? – Все в порядке, – ответил Нат, стараясь скрыть растущее волнение и желание поскорее увидеть Хонга. – Обычный день. Как всегда. А ты что делаешь? Чем занимаешься? – Рисую, – ответил Пичетпонг, и Нат мог представить, как он сейчас сидит в своем кабинете, окруженный красками и холстами, погруженный в свой творческий мир. – Но что-то сегодня совсем не клеится. Муза, видимо, ушла в отпуск. Никак не могу сосредоточиться, мысли разбегаются. – Почему? – спросил Нат, стараясь скрыть свое нарастающее волнение и надежду. Что же такого произошло, что мешает Хонгу творить? Не связано ли это с ним? – Не знаю, – ответил младший, и в его голосе звучала какая-то задумчивость, какая-то неуверенность. – Просто… думаю о тебе. Думаю о том, что произошло вчера… Танат, словно громом пораженный, затаил дыхание, замер, словно статуя, не смея пошевелиться и произнести ни слова. Он ждал продолжения, как приговора. – Я… я тоже об этом думаю, – прошептал он, словно выдавая сокровенную тайну, словно боясь, что кто-то подслушает его признание. Его голос дрожал от волнения и предвкушения. На другом конце провода наступила тишина, напряженная и волнующая, нарушаемая лишь тихим, сбивчивым дыханием Хонга в телефонной трубке, словно тот тоже затаил дыхание, ожидая его реакции. – Я хотел бы… увидеть тебя сегодня вечером, – робко, словно не решаясь, произнес Хонг, и в его голосе звучала какая-то неуверенность, какая-то надежда. – Если ты, конечно, не против… Нат, словно получив долгожданное подтверждение своим чувствам, почувствовал, как его сердце начинает бешено колотиться в груди, как кровь приливает к лицу, как по всему телу пробегает дрожь. Он, казалось, почти достиг своей цели. Еще немного, еще один шаг, и Хонг будет полностью в его власти. – Я… я буду, – ответил он, его голос звучал хрипло, словно он долго молчал, словно его горло пересохло от волнения. – Я обязательно буду. Он, словно одержимый, закончил вскрытие как можно быстрее, действуя механически, почти не глядя на тело. Он тщательно, почти маниакально, вымыл руки, стараясь смыть с них запах смерти и отчаяния, и поспешно переоделся в свою обычную одежду. Выходя из морга, он чувствовал себя другим человеком, словно он переродился, словно сбросил с себя тяжелый груз. Впервые за долгое время, за все эти годы, наполненные холодом, одиночеством и отстраненностью, он ощутил что-то, кроме привычной пустоты. Он чувствовал… надежду, веру в то, что он может быть счастлив, веру в то, что он может быть любим. И эта вера окрыляла его. Хонг ждал его дома, как верный пес, встречающий своего хозяина. Он, словно завороженный, стоял у двери, боясь пошевелиться, словно ожидая чуда. Он встретил его мягким, робким взглядом, его глаза сияли в полумраке квартиры, как два маленьких маячка, освещающих путь. – Я… я так рад, что ты пришел, – прошептал он, почти не слышно, и, не дожидаясь ответа, робко обнял Ната, словно боясь, что тот исчезнет, если его не удержать. Объятия были теплыми и неуверенными, как бы проверяющими, словно пытающимися понять, что чувствует старший. Они, словно околдованные, прошли в гостиную, где горел приглушенный свет торшера, отбрасывая на стены причудливые тени. В воздухе витал легкий аромат сандала и чего-то неуловимо творческого, что всегда наполняло квартиру Хонга. Пичетпонг, немного нервно, предложил чай, и они, словно старые друзья, привычно сели на диван, расположившись рядом, но не касаясь друг друга. Они молча смотрели друг другу в глаза, словно пытаясь прочитать мысли другого. Между ними витало ощутимое напряжение, словно натянутая струна, готовая в любой момент сорваться, словно предчувствие чего-то важного и неизбежного. Танат, чувствуя, что больше не может сдерживаться, что он больше не в силах выносить это тягостное молчание, нежно взял руку Хонга в свою, словно хрупкий цветок, боясь сломать его. Его пальцы нежно, почти благоговейно, погладили теплую кожу младшего, пытаясь передать ему все свои чувства, всю свою нежность, всю свою любовь. – Хонг, – начал он, его голос звучал тихо и неуверенно, почти шепотом, словно боясь разрушить хрупкую атмосферу момента, словно сомневаясь в том, что имеет право говорить о своих чувствах. – Я… я не знаю, что это такое… Что происходит между нами. Но мне… мне очень хорошо с тобой. Я никогда раньше не чувствовал себя… таким живым, таким настоящим. Хонг, словно понимая его без слов, нежно перебил его, приложив свой тонкий, трепетный палец к его губам, заставляя его замолчать. – Не говори ничего, – прошептал он, его голос дрожал от волнения и ожидания. – Я… я знаю. Я чувствую… то же самое. Он, словно повинуясь невидимой силе, медленно, почти нерешительно, наклонился ближе, сокращая расстояние между ними, создавая невыносимое напряжение. Взгляды встретились. Дыхание замедлилось. Мысли превратились в кашу, а разум перестал выполнять свою работу. Сейчас это не имело смысла. Ничего в этом мире больше не имело смысла. Напряжение нарастало с каждой секундой, с каждым невысказанным словом, с каждым подавленным желанием. Невольно Хонг не выдержал, вдруг что-то животное охватило его разум. Губы нервно, почти раздраженно, потянулись к Танату, пытаясь прекратить это тягостное напряжение. Нежно, робко их рты слились в поцелуе. В нем было столько искренности, столько чувственности, столько скрытого желания, что Нат, словно пораженный током, почувствовал, как его охватывает волна жара, как по всему телу пробегает дрожь, как кровь приливает к лицу. Он, словно очнувшись, ответил на поцелуй, углубляя его, становясь более смелым и настойчивым, позволяя себе раствориться в этом моменте, забыть обо всем на свете, отпустить все свои страхи и сомнения, и просто наслаждаться тем, что происходит между ними. Их губы, робко соприкоснувшись, слились в одно целое, образовав неразрывную связь, и время, словно повинуясь их желанию, вдруг остановилось, перестало существовать. В этом поцелуе, словно в капле росы, отражался весь мир, вся их жизнь, все их чувства: страх перед неизвестностью, надежда на счастье, жгучее, неутолимое желание, нежная, зарождающаяся любовь. Это был поцелуй, наполненный искренностью и уязвимостью, поцелуй, который говорил больше, чем любые слова. Они, словно очнувшись от сна, медленно отстранились друг от друга, тяжело дыша, словно после долгого и трудного подъема на вершину горы. В глазах Хонга, таких глубоких и бездонных, как ночное небо, отражалось смятение и неуверенность. – Я… я не знаю, что все это значит, – пробормотал младший, запинаясь, глядя Нату прямо в глаза, словно ища в них ответы на свои вопросы, словно надеясь найти там подтверждение своим чувствам. – Это значит, что мы что-то чувствуем друг к другу, – ответил Нат, его голос звучал тихо, но уверенно, словно он точно знал, что говорит. – Что-то… сильное и настоящее. Что-то, что нельзя игнорировать. В ту ночь, наполненную нежностью, страстью и откровениями, они были ближе друг к другу, чем когда-либо раньше, как два заблудших путника, нашедших приют в объятиях друг друга. Они, словно сбросив маски, открыли друг другу свои сердца, поделились своими самыми сокровенными страхами, своими самыми смелыми надеждами, своими самыми заветными мечтами. Они, словно увидев друг друга впервые, поняли, что между ними существует что-то особенное, что-то ценное и хрупкое, что-то, что нужно беречь, холить, лелеять и развивать, чтобы оно расцвело во всей своей красе. Они чувствовали, что их души, словно два кусочка пазла, идеально подходят друг другу, что они созданы друг для друга. Но, несмотря на это ощущение счастья и гармонии, Нат знал, что его болезненная одержимость Хонгом, его маниакальное желание контролировать все и вся, его неконтролируемая ревность, может все разрушить, словно карточный домик, оставить после себя лишь пепел и разочарование. Он прекрасно понимал, что ему, во что бы то ни стало, нужно избавиться от Туи, устранить угрозу, защитить свою только что обретенную любовь, даже если для этого придется запачкать руки в грязи. После того, как пьянящий поцелуй с Хонгом, словно нектар, оставил на его губах сладкий привкус надежды и опьяняющей страсти, после того, как он почувствовал, что почти обрел то, о чем мечтал всю свою жизнь, Нат больше не мог позволить ни малейшим сомнениям одолевать себя, не мог позволить никаким препятствиям встать на его пути. Он знал, что должен действовать быстро, решительно и беспощадно, чтобы уберечь Хонга от любого возможного "загрязнения" извне, от любых влияний, которые могли бы отдалить его от него. И Туи, с его навязчивым вниманием, с его прошлым, с его флиртом, был главным источником этого "загрязнения", главным раздражителем, который нужно было немедленно устранить. Выскользнув из теплых объятий мирно спящего Хонга, словно вор, крадущийся в ночи, Нат, подобно тени, бесшумно растворился в ночной тишине, оставив позади тепло и свет. Он не мог рационально объяснить себе, почему он поступает именно так, почему чувства собственничества и ревности настолько сильно завладели им, превратив его в одержимого маньяка, готового на все ради своей цели. Он просто знал, что должен это сделать, что это его долг, его миссия, что он не имеет права отступить. Дни и ночи, проведенные в тщательно спланированном выслеживании Туи, научили его многому, превратили его в настоящего профессионала, знающего все тонкости и нюансы слежки. Он знал, где Туи работает, где обычно проводит вечера, с кем общается, какие места посещает. Он изучил его распорядок дня до мельчайших деталей, словно свои пять пальцев, запомнил все его привычки и маршруты, как заученный наизусть стих. И сегодня, в этот тихий, ничем не примечательный вечер, он точно знал, где найти свою жертву, знал, куда направиться, чтобы осуществить свой безумный план. Туи, словно ничего не подозревающая жертва, как и обычно, направлялся после работы к своему дому, напевая под нос какую-то незатейливую, легкомысленную мелодию, словно в его жизни не было никаких проблем и забот. Нат, как тень, двигался за ним, припарковав свою машину в нескольких кварталах от цветочного магазина, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Он шел за ним по пятам, сохраняя дистанцию, словно хищник, методично выслеживающий свою добычу, ожидая подходящего момента для нападения. Его сердце бешено колотилось в груди, а в голове роились сумбурные мысли, смешанные с ужасом и вожделением. Когда Туи, словно по злой иронии судьбы, свернул в узкий, темный переулок, где уличные фонари давно перегорели, погрузив его во мрак, Нат, как бы получив сигнал, ускорился, стремясь настигнуть его, прервать его беззаботное существование. – Эй, Туи, – окликнул он, его голос, нарушивший тишину ночного города, прозвучал неожиданно громко, зловеще и угрожающе, словно предвещая неминуемую беду. В его голосе не было ни капли сочувствия, ни капли сожаления, лишь холодная, расчетливая злоба. Туи, словно ужаленный, вздрогнул от неожиданности и резко обернулся, словно ожидая увидеть за спиной что-то ужасное. Увидев Ната, его лицо, еще недавно расслабленное и безмятежное, исказилось от страха и непонимания. В его глазах мелькнуло осознание опасности. – Что… что тебе нужно? – прохрипел он, запинаясь и сглатывая, пытаясь сохранить хоть какую-то видимость спокойствия, хотя его голос выдавал сильное волнение. Он явно не ожидал увидеть Ната в этом темном переулке, явно не понимал, что ему нужно, явно чувствовал, что над ним нависла какая-то угроза. – Нам нужно поговорить, – ответил Танат, медленно, растягивая слова, словно смакуя каждое из них. Его взгляд был холодным, как лед, и безжалостным, как сталь, в нем не было ни капли сочувствия или сожаления, лишь твердая решимость и безумная одержимость. – О Хонге. Он, словно хищник, готовящийся к броску, медленно сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и Туи, словно жертва, загнанная в угол, инстинктивно отступил назад, споткнувшись о какой-то мусорный бак. – У нас… нет ничего общего, – пробормотал Чаяторн, заикаясь от страха, словно надеясь, что если он это произнесет, то это станет правдой. – Оставь меня в покое. – Ты ошибаешься, – ответил Нат, его голос звучал тихо, но в нем слышалась стальная уверенность. – У нас есть… кое-что общее. Очень важное. Хонг. Он, не давая Туи возможности среагировать или убежать, резко, словно молния, схватил его за руку, сжимая ее так сильно, что тот вскрикнул от пронзительной боли, словно его кости раздробились. – Отпусти меня! – закричал Туи, запаниковав и пытаясь вырваться из цепкой хватки Ната, но тот держал его крепко, не давая ему ни единого шанса на спасение. Но Нат, подпитываемый своей одержимостью, своей ревностью и своим безумным страхом потерять Хонга, был намного сильнее, чем испуганный и дезориентированный Туи. Он, словно обезумевший зверь, одним рывком затащил его в свою машину, захлопнул двери и заблокировал их, словно захлопывая крышку гроба. – Куда ты меня везешь? – кричал Туи, запаниковав и колотясь в стекло, словно пленник, оказавшийся в ловушке. Его крики, полные ужаса и отчаяния, эхом отдавались в замкнутом пространстве машины. Танат, как будто оглохнув, молчал, игнорируя его отчаянные вопли и мольбы. Его взгляд, застывший и неподвижный, был прикован к дороге, словно он находился в трансе. Он целенаправленно ехал в заброшенный морг, который он давно приметил для "особых" случаев, для тех ситуаций, когда нужно было избавиться от нежелательных свидетелей или "вразумить" непокорных. Место, где никто не услышит крики о помощи, где никто не помешает ему осуществить свой безумный план, где он сможет полностью контролировать ситуацию. Дорога, казалось, тянулась бесконечно долго, словно замедлившись во времени. Туи не унимался, продолжая кричать, молить о пощаде и отчаянно пытаться вырваться из цепких объятий ремня безопасности. Нат, словно оглохнув, игнорировал его, как будто он был назойливым комаром, жужжащим над ухом. В его голове была лишь одна мысль: "Хонг будет моим. Навсегда." Наконец, словно после долгого кошмара, они приехали. Нат, не говоря ни слова, заглушил двигатель и вытащил дрожащего от страха Туи из машины, словно куклу. Тот, почувствовав, что надвигается неминуемая беда, отчаянно попытался убежать, вырваться на свободу, но Нат, чья сила была подпитана одержимостью, схватил его за шиворот и, не церемонясь, потащил к покосившимся дверям заброшенного морга, словно ведя на казнь. – Нет! Пожалуйста! Не надо! – кричал Туи, захлебываясь слезами, вцепившись в одежду Ната, словно утопающий хватается за соломинку. В его глазах читался невыразимый ужас, осознание того, что его жизнь висит на волоске. Вход в заброшенный морг, с облупившейся краской и выбитыми стеклами, напоминал зияющую пасть, готовую поглотить любого, кто осмелится войти внутрь, словно портал в иной, загробный мир, где нет места свету и надежде. Внутри царила промозглая, давящая тишина, нарушаемая лишь редкими каплями, падающими с прогнившего потолка, и пропитанная тошнотворным запахом гнили, разложения и отчаяния, запахом смерти, который, казалось, въелся в каждую щель, в каждую стену этого проклятого места. Туи, попав в эту мрачную обитель смерти, задрожал всем телом, словно осенний лист на ветру, чувствуя, как ледяной ужас, как цепи, сковывает его душу, парализуя волю. Нат, словно зомби, ведомый лишь своей безумной целью, не обращая внимания на мольбы и крики Туи, с нечеловеческой силой затолкал его в одну из комнат, освещенную лишь тусклым, призрачным светом, едва проникавшим сквозь грязные, запыленные окна, создавая зловещие тени, танцующие на стенах. В центре комнаты, словно алтарь, возвышался старый, ржавый стол, на котором когда-то препарировали тела, покрытый слоем запекшейся, почерневшей крови и остатками человеческих тканей. Вид этого жуткого стола, словно вызвавшего к жизни все самые страшные кошмары, вызвал у Туи неконтролируемый приступ тошноты. – Что… ты собираешься делать? – прошептал он, с трудом выговаривая слова, его голос дрожал от первобытного страха, от осознания того, что он находится в руках сумасшедшего. Нат, словно не слыша его вопросов, словно находясь в трансе, не ответил ни слова. Он, с хладнокровной расчетливостью профессионала, достал из своей сумки заранее приготовленные веревки и, не торопясь, методично, начал привязывать Туи к столу, фиксируя его руки и ноги, лишая его последней надежды на спасение. – Пожалуйста, не надо! – кричал Туи, захлебываясь слезами, отчаянно дергаясь и силясь вырваться из веревок, но тщетно. – Я… я ничего тебе не сделал! – Ты… посмел… смотреть… на… Хонга, – ответил Нат, медленно, словно выплевывая слова, каждое из которых звучало как смертный приговор. Его голос был холоден, как лед, и бесстрастен, как у палача, приводящего в исполнение приговор. – Ты… посмел… думать… о… нем. За… это… ты… должен… заплатить. Он, словно кукловод, завершил процесс привязывания Туи к старому, ржавому столу, фиксируя его руки и ноги, лишая его малейшей возможности сопротивления. Туи лежал беспомощный и беззащитный, словно бабочка, приколотая булавкой к энтомологической коллекции, словно жертва, принесенная на алтарь безумия. Нат, будто готовясь к сложному хирургическому вмешательству, медленно, с каким-то маниакальным удовольствием, достал из своей черной сумки, словно из ящика Пандоры, набор хирургических инструментов, предназначенных для вскрытия трупов. Скальпель с острым, как бритва, лезвием, пинцет, которым обычно вытаскивают органы, длинные, острые иглы, плоскогубцы для дробления костей – все это зловеще блестело в тусклом свете, проникавшем сквозь грязные окна, создавая жуткие отблески на стенах и потолке, словно насмехаясь над жертвой. – Что ты собираешься делать? – кричал Туи, его голос, сорвавшийся на визг, наполнил комнату животным страхом. – Пожалуйста… не надо! Я обещаю! Я больше… никогда не посмотрю на Хонга! Я… никогда не приближусь к нему! Просто отпусти меня! Нат с полным безразличием проигнорировал его отчаянные мольбы, его жалкие обещания, его животный страх. Он, не торопясь, словно смакуя каждый момент, взял в руки холодный, блестящий скальпель, как опытный хирург, готовящийся к сложной операции, и медленно, с каким-то жутким предвкушением, подошел к столу, на котором лежал привязанный Туи, словно жертва, принесенная на алтарь безумия. – Это будет… больно, – сказал он, его голос звучал тихо, спокойно и ровно, словно он разговаривал с пациентом, успокаивая его перед болезненной процедурой. – Но ты… Ты это заслужил. Ты… заслужил… каждую… каплю… боли. Он, словно маньяк, одержимый своей целью, опустил острый, как бритва, скальпель на нежную кожу Туи и медленно, методично, с каким-то садистским удовольствием, начал резать, словно рисуя узоры на его теле. Чаяторн, не выдержав нестерпимой боли, закричал, издавая душераздирающий вопль, полный ужаса и отчаяния, его крики эхом разносились по холодным, промозглым стенам заброшенного морга, словно вопли проклятых душ. Обезумевший Танат продолжал свои пытки, наслаждаясь каждой секундой, упиваясь властью, которую он имел над беспомощным Туи. Он резал его кожу, словно бумагу, колол его тело, словно куклу вуду, вырывал куски мяса, словно хищник, терзающий свою добычу, причиняя ему невыносимую, адскую боль, заставляя его кричать и молить о смерти. Он хотел сломить его волю, уничтожить его душу, унизить его до предела, заставить его почувствовать свою ничтожность, свою бесполезность, свою полную зависимость от него. Он хотел, чтобы он понял, что Хонг принадлежит только ему, и никто не имеет права даже смотреть на него. – Скажи! Скажи! Скажи, что Хонг принадлежит только мне! – кричал Нат, словно одержимый, его лицо исказилось от безумной злобы и ревности, превратившись в гримасу, достойную фильма ужасов. – Скажи это! Прокричи это! Повтори это, пока я не поверю! – Хонг… принадлежит… тебе! – кричал Туи, захлебываясь слезами, кровью и соплями, словно из него вырывали душу. – Только… тебе! Пожалуйста… умоляю… прекрати! Хватит! Я… больше… не… могу! Нат, услышав долгожданные слова, вдруг остановился, словно очнувшись от транса, глядя на истерзанное, окровавленное тело Туи, привязанное к столу, словно распятый на кресте. Он чувствовал какое-то странное удовлетворение, словно выполнил важную миссию, но его безумная ярость еще не утихла, продолжая клокотать внутри. – Это… только… начало, – прошептал он, его голос звучал зловеще и угрожающе, словно голос демона. – Ты будешь повторять это… снова… и… снова… пока… я не поверю. Ты будешь страдать… пока не поймешь, что Хонг… – моя… собственность. Только моя. Он, будто одержимый, продолжил свои изощренные пытки, его действия становились все более жестокими, все более садистскими, все более бесчеловечными. Он хотел сломать Туи окончательно, уничтожить его не только физически, но и морально, стереть его из памяти Хонга, вырвать его из его сердца, сделать так, чтобы он никогда больше не смел даже думать о нем. Он хотел доказать себе, что Хонг принадлежит только ему, и никому больше. Часы, казалось, тянулись медленно и мучительно, словно приговор, отсчитывающий последние мгновения жизни. В заброшенном морге, пропитанном запахом смерти и отчаяния, время потеряло всякий смысл. Туи, привязанный к холодному столу, потерял счет времени, погрузившись в пучину боли, страха и отчаяния. Он чувствовал только нестерпимую боль, пронизывающий холод, сковывающий его тело, и всепоглощающий отчаяние, разъедающее его душу. Он молил о смерти, как о спасении, умолял Ната покончить с его мучениями, но Нат, словно жестокий палач, не давал ему умереть, продлевая его страдания, наслаждаясь его муками. Наконец, выдохнув всю свою злобу и ненависть, Нат остановился, обессиленный, но удовлетворенный, словно выполнив свой долг. Он, как гордый победитель, посмотрел на истерзанное тело Туи, лежащего на столе, словно изломанная, брошенная кукла, лишенная жизни и души. – Теперь ты понял? – спросил Нат, его голос звучал тихо, хрипло и приглушенно, словно он говорил из преисподней. – Хонг… принадлежит мне. Он… моя собственность. И никто… не смеет даже… смотреть… на него. Туи, сломленный физически и морально, молчал, не в силах произнести ни слова. Он был слишком слаб, слишком истощен, слишком подавлен, чтобы говорить, чтобы сопротивляться, чтобы даже дышать. Нат, увидев его молчание, принял его за признание, ухмыльнулся, и в его ухмылке не было ни капли сочувствия, лишь злорадство и превосходство. – Хорошо, – сказал он, его голос звучал почти ласково, словно он говорил с ребенком, выучившим урок. – На этот раз ты выучил свой урок. Надеюсь ты запомнишь его навсегда. В его голове, словно навязчивая мелодия, крутилась лишь одна мысль: "Хонг будет моим. И только моим. Я никому его не отдам."