Guardian Angel

Утром пятнадцатого июля в родильном отделении общей больницы Мустафу Инко Мидория кричала, пока медсестра держала её за руку. Она давно перестала звать мужа. Хисаши был в командировке и не успевал к рождению сына. Но это было нормально — она знала, что он делает всё для их растущей семьи. Её мысли прервал новый пронзительный крик, когда врач снова велел ей тужиться. Роды длились уже несколько часов, она потеряла счёт времени, но помнила, что поступила в больницу накануне около шести вечера. «Почти всё, Инко, последний рывок!» — сказал врач, помогая ребёнку появиться на свет. Наконец всё было кончено. Инко рыдала от облегчения, пока врач хвалил её за терпение. Она с благодарностью улыбнулась коллегам. Все они так поддерживали её во время беременности. Казалось, вся больница с нетерпением ждала появления малыша Инко. Внезапная суета вывела её из забытья. Врачи перешёптывались о чём-то, переглядываясь. Несмотря на боль, Инко почувствовала — что-то не так. «Майя...» — прохрипела она, с трудом открывая глаза. Майя была её любимой коллегой. Молодая, всего 25 лет, а уже дипломированная медсестра. Майя ободряюще улыбнулась, но в её глазах Инко заметила тревогу. Причуда Майи позволяла ей видеть общее состояние пациента — при взгляде на человека в её голове возникали подробные отчёты. «Всё хорошо, Инко, отдохни, с ним всё в порядке», — мягко сказала она, отводя зелёные пряди со лба Инко. Та хотела возразить — ей нужен был сын, её малыш, — но истощённое тело решило иначе, и Инко погрузилась в сон без сновидений.

***

Инко проспала целые сутки. За это время в больницу прибыл её муж. Выслушав персонал, он нахмурился. Ему говорили, что с сыном всё хорошо, что провели все возможные тесты и ничего тревожного не обнаружили. Но Хисаши это не успокоило. Он ненавидел неопределённость, а состояние сына, судя по словам врачей, было сплошной загадкой. «Он не издал ни звука», — пояснил доктор. «Появился на свет в полной тишине, что само по себе настораживает. Большинство младенцев плачут, едва покинув утробу, но ваш сын оставался спокоен. Мы проверили, не мутационная ли это причуда, но анализы ничего не показали». Врач отложил планшет и повернулся к компьютеру, пролистывая результаты обследований. «То есть... он не дышит?» — переспросил Хисаши. Именно это, по его мнению, имел в виду доктор. «О, нет, что вы! С вашим сыном всё в порядке. Дышит прекрасно, глаза открыл сразу — и, должен сказать, в них невероятно много осознанности для новорождённого». Врач рассмеялся, явно пытаясь разрядить обстановку. Хисаши с усилием сглотнул подступающий дым. «Когда я могу увидеть жену?» — прорычал он, стараясь совладать с гневом. Доктор вздрогнул, испуганно глядя на разъярённого мужчину. «Конечно! Инко вот здесь, г-н Мидория». Он поднялся и почти выбежал из кабинета. Хисаши последовал за ним, ворча под нос о бесполезных врачах. Инко уже не спала, когда он вошёл. Она разговаривала с Майей, умоляя показать ей сына. Та, в свою очередь, мягко, но настойчиво уклонялась от ответов. Увидев мужа, Инко бросилась к нему. «Успокойся, Инко», — жёстко сказал он, садясь рядом с кроватью. — «С нашим сыном всё в порядке. Врачи просто проводят анализы, потому что он не закричал при рождении». «Да... конечно. Ты прав, Хисаши. Всё хорошо», — всхлипнула она, понемногу приходя в себя. «Не волнуйтесь, Инко, вашего сына уже везут в палату. Все тесты завершены, его уже искупали. Поздравляю — вы стали родителями здорового мальчика», — сказал доктор. «Спасибо», — устало прошептала Инко. «Вы уже выбрали имя?» — не удержалась Майя, подпрыгивая от нетерпения. Она обожала работать в родильном отделении. «Да, мы назовём его Изуку», — отрезал Хисаши, раздражённый её чрезмерной энергичностью. Майя ахнула от восторга, наперебой с Инко обсуждая, какое это прекрасное имя. Та наконец расслабилась — впервые с того момента, как проснулась в одиночестве. Вскоре новая медсестра привезла маленького Изуку. Младенец, завёрнутый в зелёное одеяло, уже был покрыт тонкими зелёными волосиками. Инко застыла, едва его взяла на руки. Он был таким крошечным. И в тот миг она поняла — готова на всё ради своего мальчика. Несколько лет спустя Следующие несколько недель стали для Инко настоящим испытанием. Она только что вернулась с двойной смены в больнице, неся на бедре своего малыша, пока открывала дверь их квартиры. Хисаши снова уехал в командировку, поэтому ей приходилось брать Изуку с собой на работу. К счастью, при больнице был детский сад, но с каждым разом Инко всё больше раздражала необходимость им пользоваться. Каждый раз, когда она забирала сына, воспитатели жаловались на его поведение. Сегодня он напугал всех детей в группе, и его оставили одного в углу, где его занимала только сломанная игрушка, брошенная в него другими детьми. «Мне жаль, Мидория-сан, я пыталась включить Изуку в игры, но дети его боятся. Он не разговаривает, почти не двигается! Всё, что он делает — это смотрит на всех. Мы больше ничего не можем сделать. Боюсь, вы не сможете больше приводить его сюда. Это плохо сказывается на других детях», — сказала воспитательница. Инко сглотнула слёзы, усаживая Изуку в манеж. Ребёнок следил за её движениями своими большими зелёными глазами. Она сдержала дрожь — этот взгляд она ненавидела больше всего. Он казался невыносимо тяжёлым для малыша. «Изу, солнышко, тётя Мицуки завтра придёт с Кацуки, они побудут с тобой, пока мама на работе, хорошо?» — сказала Инко с кухни, разворачивая энергетический батончик. Изуку моргнул и медленно опустился на пол. Инко тяжело вздохнула. Она не понимала, почему Изуку так отставал в развитии. Кацуки начал говорить почти год назад! А Изуку до сих пор не произнёс ни слова. Хотя он уже начал стоять самостоятельно, но никуда не ходил. «Ладно, малыш, пора спать», — вздохнула она, сдаваясь в ожидании ответа. Когда она взяла его на руки, Изуку поднял ручки и обвил её шею. Инко откусила батончик, благодаря небесам, что он хотя бы понимал её. На следующее утро Инко проснулась с ужасной мигренью. Часы показывали 5:30. Она должна была спать до шести, но пульсирующая боль в висках не оставляла выбора. Со стоном она поднялась, её спина пронзительно хрустнула. Было смешно — она ещё молода, нет и тридцати, а уже чувствовала себя совершенно разбитой. Изуку стоял в своей кроватке, склонив голову и уставившись в стену. Инко нахмурилась — в такие моменты он напоминал кошку, видящую призраков. Майя часто показывала фотографии своего кота, замершего в такой же позе. «Пойдём, малыш, приготовимся к встрече с Кацуки», — сказала она, подходя к кроватке. Изуку поднял ручки, на его лице появилось решительное выражение. Час спустя, выкупанный и одетый в комбинезон с Всемогущим, Изуку сидел на полу. Инко прижала его к себе. «О, Изу, мама так сильно тебя любит. Пожалуйста, начни говорить скоро, хорошо? Я так беспокоюсь», — прошептала она в его зелёные кудри. Изуку крепче обнял её, и она решила, что он понял. «Спасибо, малыш», — улыбнулась она, отстраняясь, и к её изумлению, он улыбнулся в ответ. Лёгкий изгиб губ, веснушки, сместившиеся на вспыхнувших щеках. Она ахнула от восторга — это была первая эмоция, которую она когда-либо видела на его лице. Дверь распахнулась, и в квартиру ворвалась Мицуки Бакуго. Брелок-граната болтался на её пальце. «Ну что, сучка! Давно не виделись, красотка!» — крикнула она. Инко взвизгнула от возмущения. «Мицуки, я же просила не ругаться при Изуку!» «Тётя Инко!» — из-за спины Мицуки выскочил маленький Кацуки и врезался в объятия Инко. «Ну здравствуй, Кацуки. Готов к встрече с Изуку?» «Конечно! Сегодня я заставлю Зуку заговорить!» — объявил он, гордо выпячивая грудь. «Тебе пора, Инко», — Мицуки посмотрела на часы. — «Опоздаешь». Инко кивнула, попрощалась с Изуку и ушла, оставив их в квартире. «Так, а теперь, когда ворчуна нет, — Мицуки ухмыльнулась, — за мороженым!» — подхватила она детей и вышла из квартиры. Позже, в доме Бакуго, дети раскрашивали геройские раскраски цветными карандашами — Кацуки настаивал, что фломастеры для малышей. Когда Изуку закончил рисунок Всемогущего, Кацуки ткнул его. «Ладно, Зуку, хватит. Сейчас будем говорить», — скрестил он руки. Изуку отложил карандаш и сел прямо. «Начнёшь с самого важного слова. Ка-цу-ки», — медленно произнёс он. Изуку кивнул, его лицо напряглось. «Ка-» — голос сорвался. Щёки покраснели от напряжения. Кацуки смотрел с восхищением. Это была первая попытка Изуку за три года жизни. «Давай, Зуку! Почти! Ка-ц-у-ки». Глаза Изуку заблестели. «Ка-чан!» — выкрикнул он тонким голоском. Кацуки застыл в изумлении. Это было не его имя, но Изуку сиял от гордости. Он не стал поправлять, а просто повалил друга в объятия. «Молодец, Зуку! Теперь будет легко!» Изуку рассмеялся — тихий, мелодичный смех, от которого Кацуки отпрянул в изумлении. В этот момент дверь открылась. Мицуки застыла на пороге. «Чёрт возьми», — прошептала она, доставая телефон. Она успела заснять, как Изуку хохочет, а потом снова выкрикивает: «Ка-чан!» «Говорил же, что заговорю его», — самодовольно сказал Кацуки.

***

Кацуки оказался прав — как только Изуку начал говорить, речь пошла легко. Спустя пару недель после «чуда», как называла это Инко, Изуку снова гостил у Бакуго. Он долго смотрел на Мицуки немигающим взглядом, и та наконец спросила, о чём он думает. Изуку наклонил голову и, указывая на её руки, сказал: «Глицерин. Вы выделяете глицерин через кожу, который увлажняет её и влияет на нейроны, делая вас вспыльчивой». Он произнёс это на одном дыхании, глаза будто остекленели. Мицуки смотрела на него в полном недоумении. «Что за чёрт?» — пробормотала она. «Вау, Зуку умный!» — похвалил Кацуки, похлопывая друга по голове. Позже Изуку проделал то же самое с Масару, подробно описав его причуду «Кислотный пот», прежде чем убежать в комнату Кацуки. Вскоре все соседи знали о странном зеленоволосом мальчике с пронзительным взглядом, который знал о причудах больше их самих. Люди начали сторониться семьи Мидория, думая, что Инко выведывает их секреты.

***

На четвертый день рождения Кацуки Изуку сидел с семьёй Бакуго за столом, когда внезапно указал на Кацуки и объявил: «Взрыв! Ты можешь выделять нитроглицерин через пот на ладонях и подрывать его силой мысли. Как и у Мицуки-сан, нитроглицерин повлияет на твои нейроны». Все уставились на Изуку, а Мицуки с упрёком посмотрела на сына: «Кацуки, ты что, скрывал свою причуду?» «НЕТ! Я бы не стал прятать такую крутую причуду!» — взорвался он, и в тот же миг из его ладоней вырвались крошечные искры. Кацуки с изумлением смотрел на свои руки. «Зуку, ты что, предсказываешь будущее?» Изуку отрицательно покачал головой. Он и сам не понимал, откуда берутся эти знания. К почти пяти годам Изуку причуда так и не проявилась. Хисаши терял терпение. Все соседские дети уже демонстрировали свои способности. Даже Качан начал беспокоиться. «Инко, я договорился о встрече с доктором Цубасой. Он разберётся с причудой Изуку», — сообщил Хисаши за завтраком. — «Ты отведешь его сегодня. Я уезжаю в командировку». Инко молча кивнула. Командировки мужа становились всё чаще. В кабинете доктор Цубаса показал им рентгеновский снимок стопы Изуку. «Сожалею, Мидория-сан. Причуда не проявится. Видите этот дополнительный сустав в мизинце? У людей с причудами его нет. Это признак отсутствия способностей». Когда они вернулись домой, Хисаши уже не было. Сначала Инко думала, что он уехал по работе, но через неделю пришло письмо: «Уехал в Америку. Мне нужно время принять диагноз сына».

***

Некоторые психиатры утверждают, что все социопаты переживают «стрессовое» событие, которое ломает психику человека, фундаментально меняя его. Возможно, это произошло с Инко в день, когда Хисаши оставил их. Или, возможно, она всегда была такой — отстранённой и напряжённой. Так или иначе, это не имело значения. Инко изменилась. Инко одержимо искала лекарство для своего сына. Она была уверена, что у него есть причуда. Он был слишком умен для пятилетнего ребёнка. Она полностью погрузилась в свою одержимость, исследуя каждый уголок интернета в поисках исцеления. Изуку тоже изменился. До диагноза у Изуку и Качана был план стать лучшим геройским дуэтом. Качан был убеждён, что Изуку проявит мощную причуду, и они станут непобедимыми, но после диагноза Изуку вернулся домой с разбитым сердцем. В тот вечер он ушёл в свою комнату, крепко сжимая семейный ноутбук. В тот день он загуглил «Герои без причуд» и был потрясён, увидев страницу с результатом «НИЧЕГО НЕ НАЙДЕНО». Вместо этого он нашёл интервью своего любимого героя Всемогущего, где тот говорил: «Без причуд? Ха-ха-ха, нет, они не могут быть героями. Они не могут быть ничем в этом обществе. Они — непозволительная обуза. Но не бойтесь, ведь Я ЗДЕСЬ, чтобы защитить всех». В тот день любовь Изуку к герою разбилась, что погнало его в кроличью нору поисков надежды в каждом уголке интернета. Чем дольше он искал, тем более подавленным становился. За всю историю Геройской Эры никогда не было героя без причуд. В ту ночь Изуку провёл часы, прочёсывая интернет, пока наконец через обходные сайты и ссылки не попал в Даркнет и, как следствие, в Подполье. Изуку был шокирован Подпольем. Он даже не слышал о нём. Но ещё более шокирующим, чем само существование Подполья, было то, что скрывалось в его недрах — именно там маленький Изуку нашёл свою надежду. Те, кто действовал в подполье, часто сражались и без причуд. Итак, в течение двух лет и Инко, и Изуку потеряли себя в своих исследованиях. Изуку узнал всё, что мог, о подполье. Всего за два года он изучил всех известных фигур теневого мира — их причуды, гражданские жизни и даже маршруты патрулирования. Он изучал не только героев. Изуку заполнил десять разных тетрадей детальным анализом подпольных героев, вигилантов и злодеев. По пути он заметил, что ему достаточно взглянуть в глаза человека, чтобы узнать всё о его причуде. Как будто он мог прочитать саму их сущность. Свои исследования он тщательно прятал под матрасом. С тех пор как его отец уехал, мама стала нервной и вздрагивала от каждого звука. Она раздражалась каждый раз, когда он заговаривал о причудах. Он довольно быстро понял, что лучше молчать, если не хочет, чтобы на него кричали. Она также запретила ему видеться с Качаном. Она сказала, что Качану небезопасно находиться рядом, пока она не разберётся, что не так с Изуку. Она следила, чтобы он большую часть времени оставался в своей комнате, где никому не мог навредить. «Это для всеобщей безопасности, Изуку. Ты же хочешь быть героем, верно? Что ж, вот как ты можешь им стать. Сиди здесь и тихонько жди, пока мама ищет для тебя лекарство», — говорила она, запирая его в комнате. И затем однажды Инко открыла его дверь. Изуку поморгал, привыкая к свету, заполнившему его комнату. Лампа на потолке перегорела год назад. «Мама?» — спросил он. «Иди сюда», — приказала она. Изуку нахмурился от суровости в её тоне. Он решил слушаться без вопросов. Мама не любила, когда он задаёт вопросы. Инко привела его в столовую, закрыв за собой дверь. Она приказала ему снять рубашку и лечь на стол. Изуку повиновался, не переставая хмуриться. Инко вышла из комнаты, строго приказав Изуку не двигаться, и вскоре вернулась с большим чёрным рюкзаком за плечом. Она бросила рюкзак на пол, подошла к нему и, порывшись в нём, вытащила несколько туго свёрнутых верёвок, каждая из которых была стянута узлом. «Так, лежи смирно, пока я всё делаю. Не хочу, чтобы ты пострадал», — сказала она, разматывая верёвки. Затем она начала привязывать Изуку к столу. Сначала она привязала одну верёвку к его левой ноге, убедившись, что она достаточно тугая, чтобы он не мог двигаться. Затем она повторила то же самое с правой ногой, привязав её к правой ножке стола. После этого она проделала то же самое с его руками, используя для каждой руки по верёвке и ножке стола. Изуку начал беззвучно плакать уже после того, как была привязана первая нога. Верёвки впивались слишком сильно. Но он не хотел шуметь. Блеск в её глазах заставил его замолчать от страха. Когда его конечности были привязаны, Инко достала странный нож, которого Изуку никогда раньше не видел. Он был длинным и тонким, с S-образным изгибом, отчего напоминал змею. Инко заметила его взгляд и улыбнулась. «Знаешь, что это? Уверена, ты знаешь. Это священный жертвенный кинжал. Я даже окунала его в святую воду на прошлой неделе. Интересно, как громко ты будешь кричать?» — пробормотала она. Глаза Изуку расширились от страха. Его мама никогда раньше так не разговаривала. Она была словно совсем другим человеком. «Ма-мама...» — выдавил он сквозь рыдания. Ему это не нравилось. Инко ударила его рукояткой кинжала так сильно, что его голова дёрнулась в сторону. Почти сразу же кровь из рассечённой щеки и брови залила его левый глаз. Изуку рыдал от боли, всё его лицо пульсировало. «Тихо, Демон! — закричала она. — Я два года искала этот ритуал, и ты не испортишь его!» Рыдания Изуку не прекратились, но он постарался сделать их тише, когда мать поднесла лезвие к его коже. «Я изгоню тебя. Ты заплатишь за то, что сделал с моим сыном». — прорычала она. Изуку открыл рот, чтобы умолять маму остановиться, но прежде чем слова сорвались с его губ, Инко приставила остриё кинжала к его грудине, и вместо слов он закричал. Инко работала методично. Она тщательно выводила на коже гомункула узоры, которые изучала всё это время. Надписи были на вавилонском языке, который она почерпнула из книги об изгнании злых духов. Она вырезала слова на его груди — чужой язык легко поддавался после года тщательной практики. Она практиковалась в нанесении этих символов на всём, что попадалось под руку, даже использовала кухонные ножи на окороках и мёртвом бродячем коте, которого нашла. Инко использовала заклинание из пятой таблицы и, закончив вырезать слова на его коже, начала читать их — и на оригинальном языке, и на своём.

«Холод и дождь, что всё истребляют, Они — злые Духи, порождённые творением Ану. Боги чумы, возлюбленные сыновья Бела, потомки Нинкигал, Разрывающие всё наверху, несущие разрушение внизу.

Они — Дети Подземного мира, Громко ревущие наверху, лепечущие внизу. Они — горький яд богов.

Великие бури, ниспосланные с небес, — это они, Сова, что ухает над городом, — это они, Они — дети, рождённые Землёй».

Когда Инко закончила первую часть заклинания, она достала сосуд с маслом, которое было освящено тем же священником, что благословил и её кинжал. Она сказала ему, что её сын болен и ей нужно масло для его исцеления. Священник с радостью согласился.

Она аккуратно вылила масло на тело гомункула и руками втерла его в слова, вырезанные на его коже. Тело Изуку судорожно вздрагивало под ней — Демон внутри умолял её остановиться. Она ухмыльнулась, удовлетворённая страданиями Демона. Когда заклинание было полностью покрыто маслом, она вернулась к чтению заклятия.

«Те, что были рождены в творении Ану.

Стены высочайшие, стены толстейшие, Как потоп, они проходят сквозь них. От дома к дому они прорываются,

Ни одна дверь не может их закрыть, Ни один засов не может их остановить. Через дверь, как змеи, они скользят, Через петли, как ветер, они проникают;

Разлучают жену с объятиями мужа. Вырывают дитя из лона мужчины, Изгоняют мужчину из его дома.

Они — жгучая боль, что впивается в спину мужчины. Бог мужчины — пастырь, Ищущий пастбище для мужчины.

Чей бог ведёт его к пище».

Инко достала баночки с ингредиентами и травами, полученными у аптекаря, и рассыпала их поверх масла. К этому моменту Демон рыдал так сильно, что его дыхание прерывалось, а тело выгибалось в судорогах. Закончив, она продолжила заклинание, тяжело дыша от изнеможения. Она не спала последние три дня, готовя всё необходимое. Она даже позаботилась написать Хисаши два дня назад, сообщив, что нашла лекарство для Изуку и применит его в этот день. Она с нежностью провела рукой по зелёным кудрям, которые, как она знала, принадлежали Изуку, прежде чем продолжить чтение заклинания.

«Будь ты демоном-старухой или гулем, Или вороватым духом,

Или блудницей (что умерла), чьё тело больно. Или женщиной (что умерла) в муках родов, Или плачущей женщиной (что умерла) с младенцем у груди. Или злым мужчиной (что умер),

Или злым духом. Или тем, кто бродит по соседству, Или тем, кто обитает в округе,

Или будь ты тем, с кем в один из дней [Я разделила трапезу]. Или тем, с кем в один из дней [Я разделила питьё],

Или тем, с кем в один из дней [Я умащала себя]. Или тем, с кем в один из дней [Я облачала себя].

Или будь ты тем, с кем я входила и ела, Или с кем я входила и пила, Или с кем я входила и умащала себя, Или с кем я входила и облачала себя.

Или будь ты тем, с кем я ела пищу, когда была голодна. Или тем, с кем я пила воду, когда испытывала жажду».

Инко с облегчением вздохнула — оставался всего один завершающий фрагмент, после которого она должна была поджечь шалфей и изгнать Демона из тела сына. Только тогда она могла бы должным образом похоронить своего мальчика. Она была уверена, что её сын был одержим с самого рождения. Всё, что она узнала, имело смысл. Одержимые демоном развиваются медленнее, с трудом общаются с окружающими, их взгляд становится пустым, а их знание вещей, которые они не должны знать, — даже озноб, который она так часто ощущала рядом с ним, — всё это свидетельствовало об одержимости. Это было единственное логичное объяснение. Инко достала шалфей и зажигалку и приступила к последним словам заклинания.

«Или тем, с кем я умащала себя маслом, когда была в скорби,

Или тем, кого, когда мне было холодно, я одевала,

прикрывая его наготу одеянием.

О лихорадка, я изгоняю тебя заклятьем Духов Небес. О злой дух, о лихорадка, я изгоняю тебя заклятьем Духов Небес. О лихорадка, что приблизилась,

Не приближайся к страждущему, О лихорадка! Да будешь ты изгнана Небом! Да будешь ты изгнана Землёй! Да будешь ты изгнана Эа! Да будешь ты изгнана Дамкиной! Да будешь ты изгнана Эн-улом! Да будешь ты изгнана Нин-улом! Да будешь ты изгнана Эн-кур-кур! Да будешь ты изгнана Нин-кур-кур! Да будешь ты изгнана Эн-да-шуриммой! Да будешь ты изгнана Нин-да-шуриммой! Да будешь ты изгнана Эн-дуль-азаггой! Да будешь ты изгнана Нин-дуль-азаггой! Да будешь ты изгнана Эн-уд-тиллой!»

Когда Инко закончила читать заклинание, она взяла зажигалку и подожгла шалфей. Она ахнула, когда масло на её руке вспыхнуло вместе с шалфеем. Она уронила пучок травы, яростно тряся рукой в воздухе в отчаянной надежде, что пламя погаснет. Шалфей упал на грудину Изуку, и в одно мгновение масло на его коже воспламенилось. Конвульсии Изуку стали неконтролируемыми, пока его плоть горела. Всякое чувство времени покинуло его разум, пока он кричал. В конце концов, пламя перекинулось на верёвки, удерживавшие его конечности, и Изуку высвободился. Его спина выгнулась, а обваривающаяся кожа корчилась в судорогах. В какой-то момент голос Изуку отказал — пламя опалило его голосовые связки, лишив дара речи. Инко за всё это время рухнула на пол, и злобная улыбка застыла на её лице, когда она испустила последний вздох. Её последние мысли были о её милом маленьком Изуку, которого она наконец отомстила. Она с нетерпением ждала встречи с ним снова. Изуку чувствовал, будто каждая клеточка его тела была объята пламенем. Его кожа давно сгорела, обнажив мышцы, которые судорожно бились в агонии. Его плечи горели огнённой болью, когда конвульсии наконец прекратились. Сознание покинуло его вслед за этим, наконец даровав ему отдых, которого он так отчаянно желал.

***

Дверь квартиры с грохотом распахнулась, и густой дым хлынул в проём, когда Хисаши Мидория протиснулся внутрь. Нехорошее предчувствие появилось у него в тот самый момент, когда он получил письмо Инко. Он не мог позволить ей всё испортить своим «лечением» Изуку, но, оказавшись в доме, он с ужасом понял, что опоздал. Первым на него обрушился запах. Отвратительный, вызывающий мгновенные рвотные позывы. Хуже этого зловония он в жизни не встречал. Его взгляд сразу же привлекло тело Инко. Оно было обугленным и высохшим. Кожа слезала с неё целыми пластами, аккуратно сложившись вокруг, а волосы полностью выгорели. На кухонном столе лежало то, что Хисаши с ужасом опознал как Изуку. Его глаза расширились при виде обезображенного тела собственного ребёнка. «Ты!» — проревел он. Он бросился сквозь пламя, не ощущая жара. Хисаши никогда ещё не был так благодарен своей врождённой устойчивости к огню. Изуку при его крике открыл глаза, и Хисаши зарычал при этом взгляде. «Ты всё испортил! Я сожгу тебя!» — снова рявкнул он, и драконий огонь вырвался из его рта. Изуку закричал, когда огонь отца опалил его кожу. Он хотел, чтобы это прекратилось. Хотел, чтобы всё это закончилось. Внезапно огненное дыхание Хисаши прервалось на полуслове. Изуку воспользовался представившимся шансом и рванул мимо отца. Он пронёсся через квартиру, и к тому моменту, как он распахнул дверь своей комнаты, отец уже кричал его имя, отчаянно пытаясь найти. Изуку нужна была сумка, его исследования, и нужно было бежать. Сообразив это, он схватил свой жёлтый школьный рюкзак с парты и набил его своими тетрадями о подполье. В последний момент он также сунул туда семейный ноутбук с зарядным устройством, стоявшие на тумбочке, и молнией застегнул рюкзак. Перекинув его через плечо и крепко прижимая к груди, он выбежал из комнаты. Хисаши был окутан стеной дыма в гостиной и не увидел, как Изуку выскочил за дверь. Вырвавшись из жилого комплекса, Изуку пронёсся мимо оцепления, мельком заметив Обратную тягу и других пожарных из службы Мустафу, а также героев, включая дуэт «Водяные шланги»! Изуку помчался прямо сквозь толпу, не удивляясь тому, что никто не попытался его остановить. Он даже не замедлил шаг, пробегая мимо Мицуки Бакуго, которую держал её муж. Та кричала, зовя Изуку и Инко, отчаянно пытаясь вырваться из объятий супруга, чтобы спасти подругу и племянника. Изуку бежал мимо них всех, и он не останавливался. Он бежал, пока его лёгкие не стали гореть огнём, а ноги не подкосились. Он очутился в лесу, понял он. Он узнал эту рощицу — здесь они с Качаном когда-то построили свой секретный штаб. Это была маленькая полянка, окружённая густыми тисовыми кустами. Двое детей когда-то потратили немало часов, сооружая крышу из упавших веток и листьев. Здесь Изуку чувствовал себя в безопасности; в этом укрытии с трудом помещались двое детей, лежа бок о бок. Он разрыдался от облегчения и рухнул на землю. Позже ему предстояло задаться вопросом, почему никто не остановил его. Позже он узнает, что его отец был арестован по обвинению в убийстве семьи. Позже он удивится, почему у него болят только плечи, и почему зрение стало острее. Позже он обнаружит, что его зелёные кудри сменились гладкими серебряными прядями. Позже он поймёт, что его глаза больше не изумрудные, как у матери, а золотые, с внутренним свечением в темноте. И, что шокирует больше всего, позже он обнаружит за своими плечами огромные крылья. Но сейчас Изуку оставался в блаженном неведении о тех изменениях, что произошли в его жизни, и просто спал.