Дети Эртеса

      — Дэтры ради, уже началось? — негромко сетовала Изабелль, услышав настойчивый стук в дверь.       Она разгладила складки на юбке и с непроницаемым выражением лица подошла к двери. Снова усердный, громкий стук. «Еще даже не вечер, а уже кто-то напился и подрался на празднике?!» — она все же отворила. На пороге стояли двое гвардейцев. Один из них нес на руках бессознательного мужчину в белых одеждах — Изабелль сразу узнала в нем местного миссионера.       — Госпожа Изабелль, помогите! — взмолился гвардеец. — Ему пробили голову бутылкой, пока он проповедовал!       Изабелль кивнула и сказала следовать за ней. По недлинным, но извилистым коридорам они прошли к лечебной зале. Мужчину уложили на чистую койку с аккуратно застеленной простыней.       — У вас такие красивые глаза…       — Виновного нашли? — спросила Изабелль, и гвардеец тут же забыл, что сказал мгновение назад.       — Нет… Нам рассказали, что преступником был пьяный сын Эртеса. Он был на крыше, откуда и сбросил бутылку, а потом быстро скрылся. В доспехах, госпожа Изабелль, куда-то взобраться очень сложно.       — Ясно. Спасибо вам, можете идти. — Она терпеливо дожидалась, пока гвардейцы, осыпав ее любезностями, наконец покинут комнату, и, услышав грохот закрывающейся двери, громко закричала: — Эрин!       Она спешно появилась в проеме. Щеки пылали здоровым румянцем, от болезненной худобы — ни следа. Только взгляд тот же, как и два года назад — как у маленького затравленного зверька. Кончики густых рыжих волос, повязанных бечевкой, выглядывали из-под капюшона, а на руках виднелись следы от работы — свежие царапины и пятна зеленого сока трав.       — Что случилось? — сдержанно и скромно спросила она, бросив быстрый взгляд на раненого.       — Очередное последствие глупого пьянства эртесовой черни. — Изабелль коротко махнула рукой в сторону койки. — Ему нужна твоя помощь.       Эрин молча кивнула. Подойдя к мужчине, аккуратно сняла обмотки с его головы и оценивающе посмотрела на опухший затылок. Глаза его были прикрыты, дыхание ровное, но слабое.       — Жить будет.       Изабелль прищурилась.       — Только без глупостей, — она повернулась и, не дожидаясь ответа, вышла из залы.       Эрин вздохнула и проводила взглядом ее горделивый силуэт. Присев у изголовья, она осторожно протерла место ушиба влажной тряпицей, а после нанесла густую мазь и тихо запела. Мужчина тут же пришел в себя и застонал.       — Тише, — мягко произнесла Эрин, прерываясь. — Все уже позади.       Она накрыла его руку своей ладонью, и лицо миссионера расслабилось, а дыхание стало глубже. Свет, пробивающийся сквозь зеленые витражи, мягко падал на ее лицо. Длинная мантия зашуршала, когда она накинула покрывало сверху.       А в душе кипела ненависть.       — Может, не стоило проповедовать чопорные догматы богини на пышном празднике? — тихо усмехнулась она, глядя прямо ему в глаза. Пристально, с притворной улыбкой.       Мужчина слабо покачал головой в знак протеста.       — Ну, тогда отдыхай, может, полежишь и чуть умнее станешь.       Эрин улыбнулась. Мужчину сморил сон. Он забудет то, что она сказала. А она — нет.       Улыбка сползла с ее лица. Эрин встала с кровати, страдальчески вздохнула и потянулась, припоминая, что еще сегодня надо сделать, чтобы не накликать на себя гнев Изабелль. Но она была рада, что мужчину принесли так удачно — не надо идти на дневную молитву вместе со всеми.       С резной полочки на стене на нее взирала статуэтка Дэтры. Фигурка была из белого камня, как и все, что имело хоть какую-то ценность в этом городе. Богиня была изображена в виде облаченной в свободные одежды фигуры, напоминающей человеческую. Лицо скрывал капюшон, под которым не было заметно даже рта, а всю ее мантию усыпали маленькие резные глаза.       Эрин бросила на фигурку недовольный взгляд, закатала рукава и пошла заниматься делами, но, стоило ей выйти в общий коридор, как голова сама вжалась в плечи, спина чуть сгорбилась, а шаг ускорился.       Дэтра в своем разочаровании так ни разу и не почтила Эрин личными наставлениями. Она иногда приходила к Изабелль, но Эрин не знала, о чем они говорят. Сама она лишь несколько раз просыпалась от того, как пристально смотрят с потолка десяток рассерженных глаз, но они сразу смыкались и растворялись в воздухе.       Великая миссия, ради которой нужно пожертвовать людскими благами, так и осталась загадкой. Очередным издевательством, при воспоминании о котором сердце сбивалось с ритма.       Остальные жрицы попали сюда по собственной воле, бежав, видно, от голода или несчастного брака, и ничем, кроме сильнейшей любви к Дэтре, они не отличались. Но все по указке Изабелль косо смотрели на Эрин, порой поглядывая, не затевает ли та побег. Но в какой-то момент, спустя много месяцев, Эрин удалось убедить всех, что она изо всех сил стремится искупить свои грехи.       Эрин завернула за угол, на кухню, где обычно готовила отвары. Налив воды в котелок, поставила его на огонь и добавила шалфей. Шалфей, запах которого напоминал ей о горах. Когда его аромат распространялся по помещению, она всегда старалась задерживать дыхание.       Жизнь в храме так ей и не полюбилась. Вместе с другими жрицами она вставала с рассветом, трудилась и молилась до глубокой ночи. Обитательницы храма были похожи на бойцов гвардии — такие же суровые, организованные и педантичные. Эрин, привыкшую жить в свое удовольствие, такой режим изводил: она чахла от постоянного труда и гнета фанатичности жриц.       Отвар кипел, а Эрин все не торопилась вставать с места, мучая себя мыслями о том, как долго и одинаково проходят дни. Немного кипящей воды выплеснулось за край котелка, и тлеющие дрова неприятно зашипели. Она все же поднялась с места и лениво поплелась за банками.       У них с Изабелль в комнате стоял деревянный обшарпанный письменный стол. Один на двоих, без ключей и секретных ящичков. Но в одном из ящиков давно было сделано второе дно. Открывалось оно снизу, подпираемое через образовавшуюся в треснувшем дереве щель маленькой железной заколкой, которой Эрин закалывала волосы. Там покоилось множество неотправленных писем.       Она писала на маленьких клочках бумаги, когда за ней еще следили. Со временем послания стали больше. В каждом из них плескалась неизбывная боль. Каждое из них - одному человеку. Эрин никогда не перечитывала их. Грим тоже не прочтет.       Отвар оказался разлит по банкам. Эрин с большей охотой направилась к оранжереям, чтобы проверить, как растут ее чабрец и зверобой.       Изабелль поручила ей заботу о больных и обучение других жриц целительскому мастерству. Любой, кто переступал порог храма в поисках исцеления, оказывался в руках Эрин. Она находила утешение в мысли, что хотя бы эти знания не пропадут зря, хоть порой и приходилось лечить пьяниц или назойливых проповедников, как сегодня.       Большую часть растений Эрин выращивала сама или просила кого-то из жриц сходить в поля или на рынок. Но иногда Изабелль ночью вставала на стук в дверь и возвращалась с пучком какой-нибудь травы. Правильно срезанной и засушенной. Старшая жрица небрежно кидала растения на стол, ворчала что-то под нос и ложилась спать. Эрин не понимала, откуда посреди ночи у порога храма берутся травы.       Допытаться не выходило, Изабелль упорно молчала. Но Эрин была уверена, что она знает все. Она была единственной, к кому приходила Дэтра. Единственной, кто ведал божественные замыслы, но держал их в строгом секрете. Изабелль заставила стереть себе память. Это не давало покоя.       После забвения что-то изменилось в старшей жрице. Слов она больше не подбирала. Говорила чопорно, скупо. Дэтру и вправду любила всем сердцем и слепо следовала ее заветам. Эрин не раз спрашивала у нее, пришло ли время рассказать остальное. А Изабелль забыла, что должна была рассказать. Забыла и об улыбке того мужчины, что упал головой на ее колени.       Если Изабелль способна была любить хоть кого-то, кроме своей богини, то об этом уже не узнать.       Эрин зашла в теплицу и радостно ахнула, увидев буйствующие зеленые травы. Она склонилась над ними и едва не запищала от счастья — до того красивыми и сильными они росли. Пребывание в саду было отдушиной. Среди теплиц и низких грядок она чувствовала себя чуть свободнее. Здесь ее вольности не вызывали осуждения — наоборот, Изабелль негласно поощряла столь пылкую любовь к растениям.       Листья зверобоя росли без желтых пятен болезни, а кусты чабреца благоухали даже сильнее обычного. Эрин присела на корточки, чтобы посмотреть, есть ли новые побеги.       — Эрин! — раздался за спиной строгий возглас. Изабелль.       Эрин медленно выпрямилась и обернулась. В тени арки стояла старшая жрица, и мрачный взгляд янтарных глаз был направлен прямо на нее.       — Пойдем. Ты срочно нужна.       — Что, в храм уже нахлынули пьяницы и те, кому не посчастливилось отведать несвежей рыбы? — попыталась глупо отшутиться Эрин.       — Нет, ты нужна Дэтре. — Изабелль схватила ее за плечо и повела за собой. — Она ждет.       Сердце пропустило удар.       Эрин почувствовала, как дрожь пробежала по всему телу. За два года, прожитых без наставлений и насмешек твари, она начала забывать, кем на самом деле является богиня, что пыталась ее убить. Эрин замерла, упершись каблуками сапог в землю, невольно разрыхляя ее верхний слой. Внезапное громкое «Идем!» заставило вздрогнуть, и она перехватила руку Изабелль, глядя ей в глаза жалобно, выдавая свой страх. Изабелль отпустила ее плечо, шагнула ближе и, смягчившись, обняла. От тихого шепота, что Дэтра милостива, пробежали мурашки.       На ватных ногах Эрин следовала за ней, не зная, что ждет впереди.       «Это потому, что я опорочила ее догмы перед тем миссионером? Потому что из-за его ушиба я пропустила молитву? Что я сделала? Что ей от меня нужно? Чего, чего, чего она хочет?» — тревога накатывала, и Эрин никак не могла унять ее.       — Иди быстрее, — послышался голос старшей жрицы извне.       Они стояли перед молельным залом. Изабелль слегка подтолкнула Эрин внутрь и закрыла за ней двери.       Тихий хлопок эхом разнесся по пустой комнате со строгим аскетичным убранством, заставив вздрогнуть то ли от испуга, то ли от неожиданности. Высокие витражные окна пропускали тусклый зеленый свет, дорожками выстилающийся к статуе Дэтры у противоположной стены. Молчаливой и величественной, скрытой под тяжелой мантией, усеянной крохотными резными глазами. Такой же, как у маленьких статуэток по всему храму. Слабый шорох шагов не мог разбавить гнетущую тишину.       «Чего она хочет?»       Эрин села перед статуей, склонив голову, и принялась ждать. С каждой минутой тревога все больше давила на грудь, заставляя заходиться дрожью. К тому моменту, когда глаза Дэтры зашелестели повсюду, раскрываясь с тихим хлопком, Эрин нервно теребила подол платья дрожащими пальцами. Но распахнувшееся прямо в складках ткани око заставило отдернуть руки.       — Здравствуй, — послышался полный насмешки голос.       Окно с грохотом распахнулось, в лицо ударил резкий порыв ветра. Эрин пошатнулась и оперлась руками о пол, чтобы не потерять равновесие.       — Молчишь? Не благодарна за то, что я наконец простила и снизошла до тебя?       — Нет… Мне здесь плохо.       — Такова цена за неповиновение и растрачивание моей силы во вред невинным сердцам.       — Грим искренне меня любил. В чем я повинна? Что я могу сделать, чтобы вернуться домой?       — Тот дом больше не твой, а в тебе самой скверна. Твой смертный за два года забыл про тебя, — в голосе Дэтры слышалась насмешка. — Он же ни разу не пришел к тебе. Погряз в блуде, или, может, завел новую семью… Не с тобой. Обидно, страшно смотреть правде в глаза? — один маленький глаз раскрылся прямо перед лицом Эрин. — Ты моя.       — Чем я заслужила эти насмешки?       — Просто напоминаю, кто ты есть. Но я милостива и прощаю тебя за прошлые прегрешения. Не к чему таить старые обиды, когда наконец пришло время воплотить наш замысел в жизнь. Не плачь, подними голову!       Эрин повиновалась без промедления, страшась вызвать новую волну негодования богини. От злости она стиснула зубы, но не решалась и слова сказать о том, кто кого должен простить. Дэтра уповала на свою идеальность. Забыла о том, что когда-то была иной богиней. Божественный дух не выдержал истязания своего тела и сошел с ума. Дэтра — не злостная тварь. Но тысячелетия жизни смертных хранит и помнит уже не она, а останки былого разума. Эрин, сжав кулаки, следила за каждым шорохом. Взгляд метался по стенам от одного глаза к другому.       — Ты же знаешь, зачем нужна мне?       — Не знаю.       — Пять лет назад Элнор воевал с востоком. И тогда я решила, что до повторения этого недоразумения найду жриц, чтобы предотвратить очередное кровопролитие. Будешь мне помогать.       — Элнор хочет вступить в войну?       — Да. Умрет много, много людей, а Элнор заберет себе чужое. Так… Могло бы быть. Но ты все разрешишь одной песней — даром, способным вылечить самые глубокие раны.       — Но мои песни не лечат. Забвение заставляет забывать.       — Забвение — это исцеление, дорогая. Разве лучше страдать, чем отпустить боль? Представь, как король, освободившись от терзаний, станет добрее, мудрее. Если хорошо постараешься, то тебя будет ждать награда.       «Если ты послужишь человечеству, когда-нибудь все изменится. Добродетели не остаются без награды».       — Я буду свободна?       — Ты покинешь храм и больше не будешь заперта в четырех стенах. Это — твоя долгожданная свобода? Я дам ее тебе. А теперь - ступай. Изабелль тебя ждет.       Все тысячи глаз схлопнулись в один миг, но Эрин еще долго оглядывалась по сторонам, обхватив себя руками. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Судорожно сглатывая, Эрин встала на ноги и торопливо вышла из залы.       — Когда празднество стихнет, и принц Лорген уедет домой, ты пойдешь во дворец, — послышался голос Изабелль. — Хорошо подготовься.       Старшая жрица стояла, спиной опираясь о каменную стену. Смотрела куда-то в пустоту со скрещенными на груди руками.       Эрин, трясясь и всхлипывая, уткнулась девушке в плечо. Все мысли перепутались: Дэтра пообещала призрачную свободу, освобождение от тесных стен храма, но каждое слово могло быть пропитано ложью. Обманом, к которому нельзя подготовиться, и оставалось лишь ждать, когда и где плеть жгучим ударом рассечет кожу.       Изабелль всплеснула руками, но все же обняла ее.       — Пожалуйста, вспомни, что ты хотела мне рассказать.       Взгляд янтарных глаз был холоден.       — Я не говорила такого. Опять ты за свое?       — Изабелль! — Эрин отпрянула и утерла слезы. — Ты обещала! Обещала, а потом сказала стереть тебе память, но вспомни хоть что-нибудь, иначе я сниму с тебя забвение!       Изабелль переменилась в лице. Скривила губы и толкнула Эрин к стене, угрожающе выставляя руки вперед.       — Я ничего не знаю, — зашипела она. — Если ты правда стирала мне память, то не смей даже думать об этом! Ясно?       — Ты обещала…       — Хватит об этом, мои воспоминания могут нам с тобой навредить. Сейчас ты успокоишься и будешь готовиться к аудиенции с королем. Без глупостей.       — А что будет потом? Мне нужно будет стереть память и ему! Пойдем со мной, — Эрин схватила ее за ладонь. — Изабелль, пожалуйста!       — По замыслу Дэтры я уеду после того, как ты отправишься на аудиенцию.       — Куда ты уедешь?       — Одной Дэтре известно.

Мне тоже. Но это — совсем другая повесть.

      Изабелль оглянулась по сторонам. На крыше неподалеку от храма сидел человек, укрытый плащом. Руками он вцепился в черепицу, безжалостно ломая ее на мелкие кусочки. Под капюшоном скрывалась эртесова чернь, пребывавшая в страхе лишиться памяти. Грим знал, что приближаться нельзя, поэтому сидел неподвижно.       Наблюдал.       Янтарные глаза сощурились, смотря на него с укором. Укором, перемешанным с надеждой, что когда-нибудь все изменится.