Нас не должно было быть

Лукреция шла к лаборатории, когда кампус уже давно погрузился в тяжёлый, бархатный мрак. Единственный источник света исходил от старого газового фонаря на углу общежития, и его слабый отблеск едва достигал подножия башни. Она поднялась по винтовой лестнице, и каждый её шаг гулким эхом отдавался в напряжённой тишине. Внутри пахло озоном, машинным маслом и слегка жжёной изоляцией. Лукреция не могла не заметить: пол был чисто подметён, но пульты управления выглядели так, словно пережили микро-взрыв. Неприятные воспоминания нахлынули на неё с силой приливной волны. Она вспомнила треск в собственных ладонях, дикий крик и ощущение безграничной, всепоглощающей власти. Она стояла, переводя дыхание, когда из-за высокой конусообразной махины, занимавшего полкупола, вышел Айзек Найт. Он был одет небрежно: в тёмной рубашке, рукава которой были закатаны до локтей, открывая чётко очерченные, сильные предплечья, его волосы были неаккуратно взъерошены, а под глазами залегли тени от недосыпа. Но не это приковало взгляд Лукреции. В его обычно ледяных глазах поселилось что-то новое — осторожность, смешанная с нездоровым, лихорадочным любопытством. — Я знаю о проклятии, — Айзек не стал тратить время на приветствия. Он поднял свой левый локоть, и в его руке оказался дневник Фолкнера, который он держал, как улику. — Откуда он у тебя? — Лукреция небрежно поправила рукав. — Ты выронила, — его голос был ровным, без привычного сарказма. — Слишком спешила убежать от меня. — Если ты и так всё знаешь, зачем позвал? — она сделала резкий шаг вперёд, сокращая расстояние, её тень, удлинённая тусклым светом аварийных ламп, легла на него, вынуждая к диалогу. — Мне нужно увидеть полную картину. Ни в одном личном деле не было указано ничего подобного, — Айзек начал допрос. — И время твоего рождения не 00:00. Я проверил в архиве. Лукреция закатила глаза. — Даже не буду спрашивать, как ты туда пробрался, — она вздохнула, понимая, что отпираться бессмысленно. — Это сейчас не так важно. Просто ответь на вопрос, — Айзек нетерпеливо постучал пальцем по кожаному переплёту. — Матушка сильно постаралась, чтобы изменить время моего рождения в документах. Никто не должен был знать. Мортиша родилась в 23:45, а я в 00:00. — И за все шестнадцать лет никто не узнал о твоей особенности? — В его голосе сквозило чистое, научное изумление. — Мы были осторожны… до недавних пор, — она бросила на него резкий взгляд. — Зелье Мортиции подавляет эту силу, но и оно не идеально. Всё равно такие, как я, не доживают даже до двадцати пяти. Со временем мои способности меня и уничтожат, если я не научусь с ними справляться. А как видишь, — её жест, указывающий на следы на пульте, был красноречивее любых слов, — у меня это пока плохо получается. Лицо Айзека изменилось. Прежняя надменность исчезла, уступив место мрачной задумчивости. — А что, если ты перестанешь принимать зелье? — Тогда будет повторение того, что случилось здесь. В более крупном масштабе. И прости... за это, — она медленно обвела пальцем вокруг комнаты, и её палец, словно стрелка компаса, в конце концов остановился и указал прямо на его грудь, в ту самую точку, где под тканью рубашки скрывалось механическое сердце. — Я была не в себе.  Айзек просто кивнул, словно подтвердил техническую ошибку, и присел на высокий стул возле письменного стола, скрестив руки на груди. — Телекинез, электрокинез... что ещё умеешь? — он спросил, и в его голосе снова прозвучал отголосок старой насмешки, но на этот раз Лукреция не услышала в ней ни капли уничижительного сарказма. Его вопрос был чистым, академическим интересом. — Достанешь кролика из шляпы? Лукреция медленно перевела на него свой взгляд и сосредоточилась. Она не стала тратить остатки энергии на физические проявления. Вместо этого она сконцентрировалась на нём, как на единичном объекте в пространстве. Айзек почувствовал это мгновенно. Сначала это было лёгкое, едва уловимое давление в самой глубине черепа, словно невидимая рука сжала его мозг. Затем кровь в висках начала пульсировать с такой силой, что ему почудился её шум, а на лбу и ладонях выступила холодная, липкая испарина. Он судорожно вцепился в края стола, его пальцы побелели от напряжения, а глаза округлились, отражая смесь изумления и первобытного страха. Ему стало трудно дышать, грудь сжало, как будто атмосферное давление вокруг него выросло в десятки раз, вдавливая его в кресло. Он чувствовал, как границы его физического тела, обычно такие чёткие и подконтрольные, начинают таять, расплываться под неумолимым ментальным напором её воли. Внезапно Лукреция прекратила. Напряжение в воздухе растворилось, оставив за собой лишь тишину и гул в его ушах. Айзек тяжело дышал, его рубашка прилипла к спине. — Это невероятно... — прошептал он, его голос был полон неприкрытого восхищения. — Управление молекулярной структурой объектов, психокинез и ясновидение в придачу... — Но кроликов из шляпы я, к сожалению, вытягивать не умею, — её губы тронула лёгкая, едва заметная тень улыбки, впервые за этот вечер. И тогда Айзек рассмеялся. Это был не его привычный едкий, короткий смешок, это было ощутимое, вырвавшееся наружу облегчение, сметающее остатки напряжения. Он откинул голову на спинку стула, прикрыв глаза на мгновение, словно пытаясь вместить в себя весь этот невероятный момент, и его скулы напряглись от непривычной полноты эмоции. Улыбка, широкая, безудержная и по-настоящему искренняя, обнажила безупречную линию его зубов и прочертила глубокие складки у уголков рта, который ещё мгновение назад был сжат в тонкую, напряжённую нить. Всё напряжение, державшее его тело стальной пружиной, спало, оставив на его лице лишь чистую, почти мальчишескую радость открытия и глубокое изумление перед необъяснимым феноменом, которым она была. — У меня очень редко получается держать это под контролем, — призналась Лукреция, её голос снова стал серьёзным. — Чему-то училась сама, методом проб и ошибок. Но некоторые способности так и остались для меня неподконтрольными. — Я всё равно тебя теперь немного побаиваюсь, — признался он, убирая дневник в карман, и в его словах не было лести, лишь констатация факта. — Не ты один, — горько усмехнулась Лу, и её взгляд на мгновение ушёл в сторону, в прошлое. — Мать с самого начала видела во мне чудовище. После выпуска меня ждёт либо пожизненное заточение в самом глухом подземелье фамильного особняка, либо палата в какой-нибудь частной лечебнице для «сложных случаев», где я стану объектом исследований для кучки восторженных нормисов. Лукреция подошла и вальяжно, с показной небрежностью, опустилась в свободное кожаное кресло в дальнем углу лаборатории, намеренно оставляя между ними пространство. — Отец тоже считал меня... сломанным механизмом, — Айзек оторвал взгляд от неё, уставившись в тусклый, укрытый царапинами пол. — Особенно после того, как одно из моих ранних изобретений вышло из-под контроля и пожар забрал маму. — Сочувствую, я не знала, — её ответ прозвучал тихо, но искренне, без привычной колкости. — А потом первое превращение Франсуазы забрало и отца, — задумчиво вздохнул Айзек, погружаясь в воспоминания. — Но это уже в прошлом, сейчас есть проблемы поважнее. Нужно спасти сестру, я не могу смотреть, как она мучается. Даже смирился с её желанием стать нормисом. — С аппаратом всё в порядке? — перевела тему Лукреция. — Да, перепад напряжения никак не повлиял. Я изучил тему артефактов, о которых ты мне говорила тогда, и думаю, что это может сработать, — Айзек поднял взгляд, и в нём снова загорелся огонь инженера. — Но я ума не приложу, как моё изобретение может помочь тебе. Лукреция хотела возразить, но Айзек её перебил, не давая вставить ни слова: — Я вижу, что ты это делаешь не из-за жалости к моей сестре, Лукреция. У тебя изначально были собственные мотивы. — О моих мотивах мы поговорим позже, — Лукреция выпрямилась в кресле, её поза стала более властной. — Если мои вспышки гнева пока что могут максимум обесточить здание, то превращение Франсуазы в хайда каждый раз забирает человеческую жизнь. Лукреция подняла голову и ещё раз обвела взглядом купол лаборатории, остановив свое внимание на конусообразной, массивной громадине аппарата, висевшей на нескольких железных прутах. Она смотрела на него, как на орудие спасения или казни. — Напомни, что это? — указала она пальцем. — Резонатор, — Айзек проследил за её взглядом, его голос приобрёл лекторские нотки. — Он генерирует высокочастотное электромагнитное поле, способное влиять на саму структуру клеток, отделяя человеческую сущность от сущности изгоя. Но вся эта теория пока бессмысленна, потому что я не могу решить главную проблему — как сгенерировать достаточное количество энергии для запуска. Нужен колоссальный, точечный, управляемый разряд. И тут Лукрецию осенило. Мысль ударила её с такой ясностью, что она физически ощутила её как вспышку за глазами. Её собственное тело, этот проклятый сосуд, был не проблемой, а решением. — Тебе не нужен Гомес, чтобы запустить машину, — она поднялась с кресла, сделав один, но решительный шаг к нему. — Это сделаю я.