Нас не должно было быть

Несколько недель слились в единый, непрерывный поток, сжатый в плотный, насыщенный тайной график. Для Лукреции и Айзека эти ночи, проведённые в башне Яго, стали новой, параллельной реальностью, существующей в промежутках между звонками и лекциями. Дни они проводили в Неверморе, стараясь сохранять маски обычных, ничем не примечательных студентов, а с наступлением темноты, когда кампус погружался в сон, их тени скользили по спящим коридорам, направляясь к своей обители из металла, стекла и сотен переплетённых проводов. Только Мортиция и Франсуаза знали об этом опасном союзе. Франсуаза, измученная приближением возможного следующего превращения, держалась, благодаря хрупкой надежде, которую Лукреция и Айзек давали ей. Атмосфера в лаборатории претерпела странную метаморфозу. Воздух, некогда заряженный взаимной неприязнью, теперь был наполнен гулом работающей аппаратуры, запахом паяльника и концентрированным, почти осязаемым взаимным терпением. Здесь не было места ядовитому сарказму: царили только холодная логика, сложнейшие схемы и растущее, хрупкое, как паутина, доверие. Лукреция устраивалась в старом, массивном кожаном кресле в углу. Оно было потёртым, но удивительно удобным, став её личным "постом наблюдения". Отсюда она наблюдала за Айзеком, перечитывая его записи, исписанные мелким, невероятно аккуратным почерком, и помогая ему адаптировать машину под сложную концепцию "энергетического сосуда". — Послушай, Найт, — её голос, обычно приглушённый, прозвучал чётко, разрезая монотонный гул трансформаторов. Она подняла взгляд от разложенных на коленях схем. — Твоя базовая схема определенно гениальна, но если мы используем мой импульс как катализатор, то нам нужна не просто изоляция. Нужен абсолютный поглотитель. Ты же не просто хирургически отделяешь ген хайда от Франсуазы, ты по сути вырываешь из неё комок чистой, дикой, неконтролируемой энергии. Если контейнер будет недостаточно прочен, он не просто треснет, он взорвётся. Айзек, с головой погружённый в настройку хрупкого шестерёнчатого механизма, тут же оторвался от работы. Его пальцы, державшие крошечную отвёртку, замерли. — Разумно, — он отложил инструмент, его взгляд стал острым и сосредоточенным. — Энергия будет слишком «грязной», слишком хаотичной для любого известного сплава. Нужен материал с иными свойствами. Что-то вроде обсидиана или вулканического стекла. Я изучал образцы в хранилище мистера Хейза — оно обладает уникальной способностью поглощать и рассеивать магические импульсы, не позволяя им резонировать и выходить из-под контроля. — Я достану его, — без тени сомнения кивнула Лукреция. — Просто сделай точные чертежи, какого размера и формы должны быть пластины. И, Айзек, — её голос стал тише, но твёрже, — сначала мы проведём пробный, контролируемый выброс. Я должна точно знать, какой объём силы могу отдать, не потеряв управление. Мы не имеем права на ошибку. Никакую. — Её пальцы невольно коснулись тонкого, ещё розового шрама на запястье — немого напоминания о цене потери контроля. — Согласен, — Айзек выпрямился, его взгляд, обычно устремлённый в будущее, встретился с её. — Только полный контроль, Фрамп. Иначе никакого запуска. Их общение стало отдалённо напоминать дружеское, как бы парадоксально это ни звучало. Лукреция поймала себя на мысли, что его присутствие, его сфокусированная энергия её больше не раздражают. Даже их споры о применимости второго закона термодинамики к магическим процессам носили теперь характер интеллектуального фехтования, а не войны. Айзек же с головой ушёл в чертежи. Он развернул огромный лист пергамента на столе, и запах старой бумаги и графита смешался с ароматом лаборатории. Лукреция, пока он чертил, взяла с его стола металлический рефлектор, который он использовал для фокусировки света, и стала полировать его, счищая микроскопические частицы пыли. Она чувствовала, что её энергия, обычно разрушительная, впервые направлена на помощь, а не на борьбу. Она наблюдала, как его длинные, удивительно точные пальцы скользят по линейке, выводя безупречные геометрические формы, и в её груди рождалось странное, непривычное чувство — некое подобие спокойствия. Часы медленно ползли к рассвету. За окном купола низко висела луна, отбрасывая на стеклянную крышу серебристые, призрачные блики. Лукреция сидела в своём кресле, наблюдая, как Айзек работает. Он уже перешёл от чертежей к пайке тончайших проводов, и Лу смотрела, как свет паяльной лампы отражается в его глазах, а искры озаряют его сосредоточенное лицо. Она почувствовала, как на неё накатывает усталость, густая, словно патока. Шуршание ручки, тихое гудение катушек, отдалённый, монотонный стук метронома на его рабочем столе — всё это действовало на неё усыпляюще. Она попыталась побороть дремоту, но её веки с каждой секундой становились тяжелее. Голова медленно склонилась на бок, и Лукреция провалилась в глубокий сон. Айзек, закончив с пайкой критически важных контактов, отложил инструмент. Он повернулся, чтобы взять со стола новый блок питания, и увидел её. Лукреция спала, обнажая ту хрупкость, которую тщательно скрывала в бодрствовании. Её лицо, обычно напряжённое и настороженное, теперь было расслабленным и мягким, а белоснежная кожа казалась почти фарфоровой в тусклом свете ламп. Длинные, угольно-чёрные волосы рассыпались по кожаной обивке кресла, а две пепельно-белые пряди падали на лоб. Он подошёл ближе, его шаги были удивительно тихими для человека, который большую часть жизни провёл, управляя машинами. Он склонился над ней, чтобы рассмотреть. Её повадки во сне были по-детски невинны: одна рука была подложена под щеку, а губы были слегка приоткрыты. И в этот самый момент Айзек почувствовал нечто абсолютно новое и тревожное. Его механическое сердце, тот самый тикающий метроном его жизни, работавший с безупречной, безэмоциональной точностью, издало странный, несвойственный ему звук. Это был не сбой, не предсмертный хрип, а глухой, резонирующий удар где-то глубоко в груди, словно огромный, отполированный маятник качнулся с нерасчётной амплитудой и ударился о стенки своего стального ложа. Как будто что-то внутри, чётко отлаженное и предсказуемое, вдруг дрогнуло. «Сбой в системе», — подумал он, возвращаясь к своему холодному анализу, но его логика не дала объяснения этому ощущению. Это было тревожное, но не неприятное чувство. В лаборатории всегда было достаточно холодно и Айзек снял свой тёмный, плотный плащ, который он всегда носил, и аккуратно, почти не дыша, накрыл им спящую Лукрецию. Тяжёлая, тёплая ткань легла на неё, и она бессознательно, во сне, издала тихое, недовольное всхлипывание, сморщив нос, но не проснулась, лишь глубже уткнулась в кресло. Айзек отошёл от неё на шаг. Он посмотрел на свой плащ, укутывающий её, и впервые почувствовал нечто, похожее на защитный инстинкт. Это было иррационально. Он, человек, который верил только в расчёт и предсказуемость, совершал абсолютно нелогичный поступок. Разум подсказывал, что надо разбудить её, отправить спать в нормальную кровать. Но какая-то другая, новая часть его существа упрямо сопротивлялась, не желая нарушать этот хрупкий, беззащитный покой. Зная, что до утра осталось всего несколько часов. Айзек взял набор тонких хирургических отвёрток и принялся за калибровку резонатора. Теперь он работал почти бесшумно, его движения были аккуратными и замедленными, словно он не хотел нарушить неожиданную тишину и странный, тихий ритм, который задал его механический протез. И впервые за все годы, что тикающий механизм в его груди заменял ему сердце, он работал с необъяснимой погрешностью. И эта аномалия, к его величайшему изумлению, не требовала немедленного ремонта.