Нас не должно было быть

Несколько дней Лу не выходила из комнаты, и время текло для неё густым, неподвижным маревом. Комната близняшек, обычно пропитанная спокойным, лавандовым мраком, казалась теперь герметичной клеткой, защищающей её от самой себя. Она лежала, свернувшись клубком, ощущая себя выгоревшей спичкой. В памяти, словно битое стекло, снова и снова прокручивались последние мгновения в башне Яго: шок в глазах Айзека, треск тока, внезапная, пугающая тишина. Успокоительное зелье Мортиции с трудом сдерживало дрожь в её конечностях, но бессилие и стыд были слишком реальны. Мортиция, как всегда, была её непоколебимым якорем. Она двигалась по комнате бесшумно, передвигая стаканы с тёмными отварами и не задавая лишних вопросов. — Пора, дорогая, — тихо сказала Мортиция, присев на край кровати. — Преподавателям я сказала, что ты подхватила редкий, но вполне себе готичный вирус. Но долго так продолжаться не может. Лукреция медленно поднялась, ощущая, как каждый сустав протестует. — Я… я не уверена, что готова, Тиш, — прошептала она, её голос был сиплым от долгого молчания. — Что, если это повторится? — Ты справишься, — уверенно ответила Мортиция. — Твоя сила это не болезнь, а часть тебя. Просто тебе не хватало... передышки. Лукреция набрала в лёгкие воздух. Вопрос, который она боялась задать, наконец, вырвался. — Ты… ты видела его? Лицо Мортиции не изменилось, но Лу заметила, как она отвела взгляд в сторону. — Видела. С ним всё в порядке. Профессор Стоунхерст говорит, что в Башне был "перепад напряжения" — обычное дело для Айзека. Но… — она запнулась, переводя взгляд на сестру. — Но он изменился. Стал тише, практически ни с кем не контактирует, даже Гомес это заметил. — Стал тише. Конечно, тише. После того, как я чуть не сожгла ему его драгоценное механическое сердце, — пронеслось в голове Лукреции. Горькая усмешка коснулась её губ. Она чувствовала, что, даже будучи измождённой, она всё равно выиграла эту дуэль. Но это была пиррова победа, которая стоила ей внутреннего покоя. Она устала от этого гнета, от этого немого укора, который сама же себе и придумала. Стыд и тревога тяжёлым слоем пыли покрывали её изнутри. Нужно очиститься. Нужно смыть этот привкус страха и вины. Она решительно оттолкнулась от кровати. Душ был горячим и почти обжигающим, словно смывая не только дни бездействия, но и остатки выпущенного электричества. Лукреция стояла под струями воды, ощущая, как тепло проникает под кожу, расслабляя сжатые мышцы. Она надела безупречно отглаженную форму Невермора: тёмный пиджак и юбка, словно вырезанные из тени. В зеркале на неё смотрела усталая, но готовая к битве девушка. Её длинные, угольно-чёрные волосы были влажными, а две тонкие, пепельно-белые пряди обрамляли лицо, напоминая о её двойственной натуре. Она собрала волосы в тугой, строгий пучок на затылке, словно пытаясь физически сдержать всю свою неконтролируемую силу. К счастью, сегодня не было общих пар с Айзеком, а лишь несколько профильных дисциплин. Кабинет для Манипуляций Тенями был погружён в полумрак, его стены были обиты тяжёлым, чёрным шёлком, поглощающим любой лишний свет. В центре комнаты висел единственный старинный фонарь, бросая на пол дрожащий круг света. Лукреция сидела за партой, но её мысли были подобны спутанным нитям, витающим далеко от лекции. Она на автомате выводила каракули в тетради, а в голове, словно на сломанной плёнке, раз за разом прокручивала момент, когда её сила ранила Айзека. “Твоё механическое сердце несовершенно...” Она ощущала себя гнилой яблоней, которая внезапно сбросила на случайного прохожего увесистый, отравленный плод. Она осознавала свою вину, но одновременно ощущала и дикий, первобытный страх перед собой. Профессор Гриффин, сам похожий на ожившую тень, говорил о том, как нужно "лепить тьму". Лукреция попыталась сосредоточиться: она вытянула руку, и тень под фонарём изогнулась, превращаясь в некое подобие когтистой лапы, но тут же рассыпалась, стоило ей вспомнить, как надулись вены на лбу Айзека от гнева. Лукреция с усилием отдёрнула руку. Тень на полу не слушалась её. Напряжение в её мышцах было таким сильным, словно она несколько часов носила на спине каменную плиту. Тихий, монотонный голос профессора Гриффина сливался с глухими ударами часов в коридоре, отсчитывающих секунды до конца её пытки. Тёмный оттенок стен казался ей липким и душным. Она ждала последнего удара часов, как спасения. Наконец, прозвенел звонок, резкий и освобождающий. Студенты, словно тени, освобождённые от заклятия, потянулись к выходу, и Лукреция, не оборачиваясь, последовала за ними. *** День медленно перевалил за полдень. Лукреция торопливо шла к общежитию, стараясь ни с кем не пересекаться. Внезапно, её резко схватили за руку. Хватка была стальной, горячей и требующей внимания. — Найт! — резко выдохнула Лукреция, разворачиваясь. Айзек стоял близко. Он выглядел уставшим, под его глазами залегли тени, но его взгляд был более беспокойным и сосредоточенным, чем обычно. Напускной сарказм исчез, его место заняла неприкрытая, требовательная серьёзность. — Нам нужно поговорить. Сейчас же, — его голос был ниже и жёстче обычного. — Ты мне должна объяснения. — Если скажешь кому-то хоть слово, — Лукреция шагнула вперёд, сокращая опасное расстояние между ними, — я надеру тебе зад и взорву к чертям собачьим твою лабораторию вместе с башней Яго! Он не отступил, лишь слегка наклонил голову, изучая её лицо. — Это был твой дар? Телекинез? Электричество? Я думал, ты всего лишь провидица... Что это было, Фрамп? Я не поверю, что это "перепад напряжения". — Мне не о чем с тобой говорить, — Лукреция устало отвела взгляд, пытаясь вырвать руку, но его пальцы впились в её рукав с упрямой силой. — Выдумай себе очередную гениальную теорию и оставь меня в покое. Айзек не ослабил хватку. — Я могу помочь, — сказал он, и в его голосе промелькнуло нечто, похожее на искренность. — Нет, не можешь. Никто не может, — она резко дёрнула рукой. Рывок был достаточно сильным, чтобы высвободиться, но в этот момент из открытой сумки Лукреции, висевшей на плече, выпал увесистый, потрёпанный дневник. Лукреция, охваченная желанием немедленно сбежать, не заметила падения и ускорила шаг, растворяясь в толпе. Айзек опустил взгляд на траву. Там лежал блокнот в старой пошарпанной черной обложке. Н. Фолкнер "Обширное описание специфики поведения изгоев". Он поднял его и увидел, что внутри, между страницами, была закладка — маленькая, иссушенная веточка омелы, её листья были пепельно-зелёными, словно увядшие под серебряным светом. Он не сразу убрал его в плащ, продолжая стоять под аркой и анализировать ситуацию, как сложный технический сбой. «Я могу помочь». В его предложении не было сарказма, только чёткая, логическая потребность — ему нужен был контроль, а она явно теряла его. Но её реакция? Угрозы, ярость, отчаянное отрицание. «Никто не может». Эта фраза зацепила его. Он покачал головой, словно сбрасывая с себя паутину нелогичных эмоций, и, засунув дневник в карман пальто, развернулся. Его путь вёл в общежитие, но теперь это была не дорога к отдыху, а дорога к тайне. Айзек вошел в свою комнату, которую делил с Гомесом Аддамсом. Их спальня была идеальным отражением столкновения двух миров. Половина Айзека была образцом технологического аскетизма: железный каркас кровати, рабочий стол, заваленный блестящими, хромированными инструментами и аккуратно разложенными чертежами. Всё вокруг говорило о дисциплине и логике. Половина Гомеса была праздником хаоса и страсти: бархатные подушки, небрежно брошенная рапира, запах дорогого одеколона и кожи. На его столе громоздились блокноты, исписанные любовными стихами, посвященными Мортиции, и засохшая роза в чернильнице. Эти две половины резко контрастировали, но сосуществовали в недостижимом для других равновесии. Комната была пуста. Айзек бросил пальто и рухнул на свою строгую кровать, не заботясь о том, помнётся ли простыня. Он открыл дневник Фолкнера на месте, отмеченном веточкою омелы. Пазл в его голове начал складываться с пугающей скоростью. «...они нарекли это Проклятием Кровавой Луны. Дети, рождённые в полночь Дня Всех Святых, в момент, когда Луна окрашивается в цвет старой крови, обречены быть сосудами для всепоглощающей энергии. Дар их нестабилен и подобен цепной реакции: ясновидение, телекинез, стихийная мапломатия... Каждая эмоция, каждый всплеск гнева высвобождает не один дар, а все сразу, с разрушительной силой. Если такой Сосуд не научится идеальному, хирургическому контролю, он взорвётся, уничтожив себя и всех вокруг...» Айзек закрыл дневник с силой, которая была почти насильственной. В голове больше не было сарказма или высокомерия, только леденящее осознание того, что он не просто перешёл ей дорогу, а чуть не спровоцировал катастрофу. Он вскочил с кровати, почти споткнувшись о рапиру Гомеса, и выбежал из комнаты. Айзек нашёл Мортицию и Гомеса в фехтовальном зале: огромном, высоком помещении, чьи стены были покрыты винтажными, потемневшими от времени зеркалами. В воздухе витал резкий, слегка металлический запах пота и адреналина. Он застал их за поединком. Это было не просто фехтование, а страстный, мрачный балет. Гомес, с неизменной широкой улыбкой, двигался как хищник, который наслаждается охотой. Он был поэтичен и опасен, а его рапира была продолжением его влюблённой души. Мортиция, облачённая в чёрную кожу, была грациозной и смертоносной. Она парировала его выпады с абсолютным хладнокровием, её глаза горели тихим, хищным огнём. Металл звенел, искры летели — это была мрачная, чувственная прелюдия, в которой каждое движение было признанием в любви, замаскированным под убийство. Гомес отклонялся назад, Мортиция шла вперёд, и в этот момент их лица были опасно близко, а их тени на зеркальных стенах сплетались в единый, тёмный силуэт. Дождавшись, пока Гомес с театральным вздохом признает поражение, а Мортиция изящно коснётся кончиком рапиры его сердца, Айзек подошел к ним. — Мортиция, мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Гомес, сияя, как всегда, обнял её. — Дорогая, я позволю тебе на мгновение окунуться в этот, как его... мир стерильной логики и интеллектуальных баталий. Не задерживайся, любовь моя. Когда они отошли в сторону, Айзек резко протянул ей дневник. — Я знаю про Проклятие Кровавой Луны. Мне нужно больше объяснений. Мортиция взяла дневник, её пальцы сжались на кожаном переплёте. — Это не моя тайна, Айзек, и не мне её рассказывать, — её голос был мягким, но непреклонным. — Ты видел, что происходит, когда её провоцируют. Поговори с Лу. И, пожалуйста, не распространяйся об этом. Если ты не хочешь, чтобы ей стало намного хуже. Это отразится на всех нас. Мортиция вернулась в комнату с первыми тенями вечера. Она застала Лукрецию за столом. На бумаге, освещённой лишь настольной лампой, Лу чёрным угольным карандашом выводила странные, лихорадочные рисунки. Это были угловатые, нервные силуэты, похожие на очертания лаборатории в башне Яго, но искажённые, словно разрушенные невидимым взрывом. — Это были видения? — Мортиция подошла ближе, её взгляд был полон беспокойства. — Нет. Я просто рисую то, что чувствую, — Лукреция не подняла головы, её голос был непривычно тихим. Мортиция мягко прислонилась к ней плечом, излучая тепло и спокойствие. — Как ты вообще? — мягко спросила Мортиша. — Фехтование прошло прекрасно, как всегда. Гомес сегодня был особенно вдохновлен моим новым приемом. — Я в порядке, — Лукреция наконец отложила карандаш, тяжело выдохнув. — Рада, что у вас всё хорошо. Моя голова… почти перестала гудеть. — Отлично, — Мортиция поцеловала её в макушку. — Тебе это было необходимо. Вдруг, порыв ночного ветра ворвался в открытое окно. Ветер сорвал одну из бумаг со стола, но одновременно с этим в комнату влетела небольшая, сложенная записка. Она мягко приземлилась на одеяло Лукреции. Внутри, написанное чётким, механическим почерком, было одно предложение: "Башня Яго. После отбоя."