FAMIGLIA: Cosa Nostra

Тишина в бункере после спасения капореджиме Эспозито была обмачива. Утром следующего дня Данте сидел за столом в их импровизированном с Санто кабинете. На полу, припечатавшись к стене, с закрытыми глазами сидел Киро. Его дыхание было ровным, что служило иллюзией его внешнего спокойствия. Тэкито сидел на стуле напротив стола, опустив голову вниз, будто бы пытаясь разглядеть под своими ногами саму бездну. Вико сидел рядом с Киро, держась рукой за свою рану и положив голову на плечо брата. Ему был рекомендован постельный режим, но как только Данте получил звонок из Милана, он упрямо твердил, что не может просто лежать и смотреть в потолок. — Ему осталось недолго, Данте, — тихо, почти шепотом, говорил голос из телефона. — Я знаю, что у вас сейчас своих дел по горло. Но если бы вы могли приехать попрощаться, я думаю, что он был бы рад. — Мы приедем, Дон Манфреди, — сухо ответил Данте. — Мы что-нибудь придумаем и обязательно приедем. Киро широко раскрыл глаза и глубоко вдохнул, будто бы его выбросило из глубокого моря на берег реальности. Вико прижался к нему сильнее, будто это могло как-то помочь. — Как там Вико? Слышал, он получил сильное ранение. — Порядок. Я надеюсь, отцу вы не говорили об этом? — Данте окинул взглядом своих братьев, а после вновь устремил свой взгляд на лежащий перед ним телефон. — Ты же знаешь его, Данте. Мимо старика ни капля информации не проскочит. Он волновался. — Мы здесь справимся, пусть лучше побережет себя до нашего приезда. Спасибо, Дон, за информацию. Мы скоро будем. — Хорошо, мы ждем вас. В кабинете стало тихо. Лишь гул вентиляции и всхлипы Вико были слышны. — Я поговорю с Санто, — нарушив тишину, сказал Данте. — Им вдвоем с Гастоном будет немного тяжко, Джин. Санто не сможет разорваться, — ответил Тэкито. — Но мы должны быть там. Я не знаю, может попросим Ачиля приехать, чтобы он взял на себя некоторую работу? — Не думаю, что это хорошая идея, — пробубнил Киро, все еще смотря в потолок. — Выхода нет. Собирайтесь пока что, мы выезжаем сегодня. Данте быстро покинул кабинет, оставив братьев. — Отец... — проскулил Киро, зажмуриваясь. Дон Витторио «Алонзо» Амаранте. Властный, беспощадный Дон огромного итальянского клана Коза Ностра. Его воля была цементом, скрепившим сотни душ, его холодная, бездонная жестокость — законом, что прорастал в сердцах, как стальной корень. Он был богом во тьме, и за ним шли — слепо, фанатично, омывая его трон реками чужой крови. Он убивал, грабил, пытал. Его ненавидели, боялись и уважали. Дон Витторио «Алонзо» Амаранте был самим послом смерти. И он же был отцом для четверых брошенных, растоптанных жизнью, детей. Он был их щитом, кровом, тихим причалом в бушующем море жестокости. Он был их единственным светом, а они — его единственной, тщательно скрываемой человечностью. И вот этот свет начал тихо угасать. Мир замер, разрываясь меж ликованием и скорбью, не зная, оплакивать ли падение дьявола или скорую смерть отца. Пришло время прощаться.

***

— Данте, тебя вызывает Дон, — сообщил консильери Коза Ностра. Данте не спеша поднялся по винтовой лестнице. Он остановился перед кабинетом Дона, сделав глубокий вздох и постучался. — Заходи, — послышался грубый, властный голос за дверью. Данте зашел в кабинет, натягивая на себя легкую улыбку. Дон посмотрел на него из под лобья, отвлекаясь от бумаг. Его лицо было словно высечено из старого, выжженного солнцем сицилийского мрамора — массивная челюсть, тяжёлый подбородок, волевой выступ, о который, казалось, разбивались все чужие желания. Нос с горбинкой, будто не раз ломанный в давних, забытых разборках, придавал его профилю хищную, орлиную резкость. Но самой первой меткой, которую замечал всякий, осмелившийся поднять на него взгляд, был шрам. Грубый, багровый шрам, тянущийся от края скулы до самого угла рта, будто кто-то пытался наспех слепить его лицо заново. А над этой каменной картой насилия возвышались глаза. Глубоко посаженные, цвета старого, выдержанного в дыму обсидиана. Они не горели огнём ярости — нет, они были холодны, как глыба льда на океанской глубине. Его взгляд мог остановить спор на полуслове и заставить похолодеть сердце даже у самого отпетого головореза. — Добрый день, Дон Алонзо. Консильери Итало сказал, что вы вызывали меня, — тихо сказал Данте, не отрывая взгляда от Дона. — Верно сказал. Ничего не хочешь мне рассказать? — Даже и не знаю. Только разве что... Киро недавно пристрелил очередного повара. Он пересолил ризотто. На лице Дона появилась широкая улыбка. Мрачное лицо Данте также озарилось сверящимися глазами. Хорошо сыграли. — Хватит валять дурака, иди сюда, — со смехом, вставая со своего стула и распахивая руки, сказал Дон. Данте сию секунду впечатался в Дона, даря ему крепкие объятия. — С возвращением, отец. Как Сицилия? — Стоит, родимая, сынок, — Дон бодро потрепал Данте за волосы, усаживая его в кресло. — Только вот слухи ходят, что Стидда планирует рэкеты. Ничего нового, в общем. И я, на самом деле, хотел с тобой обсудить как раз таки это, Данте. Данте сел, настороженно глядя на Дона. Алонзо медленно прошелся по кабинету, его тяжёлые шаги отдавались в тишине. — Стидда — лишь симптом, сынок. Болезнь глубже. Старые семьи слабеют. Они цепляются за прошлое, как утопающие за соломинку. А мир меняется, — он остановился у окна, глядя на свои владения. — Коза Ностра, которую мы знаем, слишком громоздка. Слишком заметна. Ей нужна новая кровь. Новая сила. Гибкая и смертоносная. Он повернулся к Данте, и в его обсидиановых глазах горел странный огонь. — Я старею, Данте. И я не хочу, чтобы моё наследие рассыпалось в прах из-за стычек старых грешников. Я хочу, чтобы ты основал свой собственный клан. Под своим управлением. Полный контроль над Сицилией. Чтобы твоё слово там было законом. Чтобы ты был тем, кто принесёт нашему делу новую эру. Данте замер, переваривая сказанное. Создать свой клан. Быть не просто солдатом, а Доном. Это было одновременно и величайшей честью, и неподъёмной ношей. — Отец… — он попытался найти слова. — Это огромная ответственность. Я… я не уверен, что готов. — Готовность приходит с действием, — парировал Алонзо. — Я видел, как ты руководишь людьми. Я видел твою голову на плечах. Ты не бездумный мясник, как многие. Ты мыслишь. И именно поэтому ты нужен там. В его голосе прозвучала непривычная нота уязвимости. Но Данте уже не впервые видел не всемогущего Дона, а уставшего человека, думающего о будущем своих детей. — Хорошо, я согласен, — наконец выдохнул Данте. Решение созрело внезапно, кристально ясное. — Но при одном условии. Алонзо поднял бровь, уголок его шрама дёрнулся в подобии улыбки. — Говори. — Киро, — твёрдо сказал Данте. — Он будет моей правой рукой. Моим капобастоне. Без него я не справлюсь. Тишина в кабинете стала густой, тягучей. Алонзо смотрел на него изучающе. — Киро? — он медленно проговорил. — Он достаточно непредсказуем. Огонь, который может сжечь и друга, и врага. — Именно поэтому он мне и нужен, — не отступал Данте. — Он — наша ярость. Наша непредсказуемость. Пока другие будут просчитывать логичные ходы, он будет делать то, чего от него никто не ждёт. И он предан мне. Как брат. Как никто другой. Я доверяю ему свою спину. И спины всех, кто пойдёт со мной. Алонзо долго смотрел на него, и постепенно его суровые черты смягчились. В его глазах мелькнуло одобрение. — Хорошо, — он кивнул. — По рукам. Он твой, — он сделал шаг вперёд и положил тяжёлую руку на плечо Данте. — Строй свою империю, сынок. Сделай её сильной. Сделай её такой, чтобы я мог гордиться тобой. И помни: мой дом всегда будет твоим домом. Данте почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Это было благословение. И прощание. — Спасибо, отец, — он снова обнял Алонзо, чувствуя, как под ладонью костлявеет некогда могучее плечо. — Я не подведу тебя. Он вышел из кабинета, и тяжёлая дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он стоял в коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, пытаясь перевести дух. Впереди была война, власть и невероятная ответственность. Но позади оставался отец, который, как и всегда, дал ему всё, что мог. И впереди были братья, его собственная семья с которыми он пройдёт этот путь. Он выпрямился. Пришло время становиться Доном.

***

— Мы присмотрим здесь за всем, Джин, — проводя ладонями по широким плечам, сказал Санто. — Я позвоню Ачилю, его помощь пригодится. — Спасибо, — с трудом выдавил из себя Данте, задерживая дыхание в попытках сдержаться. — Эй, — Санто аккуратно провел руками по волосам Данте, останавливаясь на его лице. — Иди сюда. Санто прижал к себе Данте, который опустил голову на его плечо. Тяжелый вздох раздался эхом по бункеру, а за ним тихий, скорбный плачь. Санто сжал губы, прикрывая глаза. Его сила в обличии человека в его объятиях сейчас была сейчас так слаба. Он пытался восполнить эту утрату своим присутствием рядом, но и знал, что это не плацебо. Постепенно дрожь в плечах Данте стала стихать. Он вновь сделал глубокий, прерывистый вдох и медленно отстранился. Его глаза были красными, но взгляд, который он устремил на Санто, снова приобрёл привычную сталь. — Прости, — он провёл рукой по лицу, сметая следы слабости. — Не извиняйся, — тихо, но твёрдо сказал Санто. — Никогда не извиняйся за это. Не передо мной. Данте кивнул, сжимая его плечо в безмолвной благодарности. В этом прикосновении было больше доверия и близости, чем в тысячах клятв. — Я позвоню Ачилю, — повторил Санто, возвращаясь к делу. Его голос снова стал собранным и решительным. — Мы справимся. А вы езжайте в Милан. — Спасибо тебе. Санто легко улыбнулся и прильнул к губам Данте давая понять, что это меньшее, что он может сделать для него.

***

Вико лежал на груди Гастона, который нежно гладил его по спине. — Когда мне было 9 лет, — тихо начал Вико. — Мне часто снились кошмары. Я тяжело привыкал к жизни в клане вокруг грузных альф-мафиозников, постоянного шума стрельбы и разговоров о мести. Отец всегда возвращался домой перед моим сном. Мог посреди кровавой бойни просто развернуться и уехать. Он приходил в мою комнату и ложился со мной. Выдумывал несуществующие сказки, в которых я был главным героем. А если я вскакивал посреди ночи, то он прижимал к себе и говорил, что все хорошо, ведь он рядом. Гастон не говорил ничего. Он просто продолжал гладить его по спине твёрдой, уверенной рукой. В его молчании не было ни жалости, ни снисхождения. Было понимание. Такое же глубинное и безмолвное, как океан. — А если я не мог уснуть, — продолжил Вико, его голос был тихим, почти призрачным в полумраке комнаты, — он начинал рассказывать о звёздах. Говорил, что каждую ночь они зажигаются, чтобы напомнить нам, что даже в самой густой тьме есть огоньки. И что пока мы видим их свет, мы не одиноки. Его пальцы бессознательно сжали ткань рубашки Гастона. — Он уходит, — прошептал Вико, и в его голосе снова задрожали слёзы, но на этот раз — тихие, исчерпывающие. — И я не знаю, как сказать ему «прощай». Как благодарить человека, который стал для тебя всем? Гастон наклонился и прижался губами к его виску. — Ты скажешь это, просто будучи там. Стоя рядом с братьями. Показывая ему, что всё, что он построил, всё, что он любил не рассыплется. Что его огоньки не погаснут. Он откинулся на подушки, увлекая Вико за собой, чтобы тот снова лежал на его груди, слушая ровный, успокаивающий стук его сердца. — А пока что я здесь. И не собираюсь никуда уходить. Ни днём, ни ночью. Если тебе приснится кошмар — я разбужу. Если захочешь звёзд — я их найду. Пусть даже придётся сорвать с неба. Вико закрыл глаза, и впервые за этот долгий, мучительный день его тело полностью расслабилось. Он нашёл свой якорь. Свой огонёк в ночи. И пока этот огонёк горел, он знал — он сможет пережить всё что угодно. Даже прощание.

***

За окном грохочет гроза, а в голове у семилетнего Тэхена — отголоски криков и звук падающей мебели из его прошлого. Каждый удар грома заставляет его вздрагивать и зажмуриваться. Дверь в комнату тихо скрипнула. Тэхен вжался в стену, ожидая удара. Но вместо этого он услышал низкий, спокойный голос. — Не бойся, это всего лишь гром. Он не войдёт сюда. В дверном проёме, освещённый вспышкой молнии, стоял Алонзо. Он был без пиджака, в одной жилетке. — Мне… страшно, — прошептал Тэхен, его голос дрожал. Алонзо вошёл, оставив дверь приоткрытой. Он не стал подходить слишком близко, сел на пол, прислонившись к стене напротив, чтобы быть на одном уровне с мальчиком. — Я знаю, — сказал он просто. — Знаешь, что я делаю, когда мне страшно? Тэхен молча покачал головой, широко раскрыв глаза. — Я считаю. Считаю вещи, которые могу контролировать. Вот, смотри, — он указал на торшер в углу. — Один — этот свет. Он горит, и я могу его выключить или включить. Два — эта дверь. Я могу её закрыть. Три — моё дыхание. Я могу сделать его глубже или тише. Попробуй. Тэхен с недоверием посмотрел на него, но затем неуверенно повторил. — Один… свет. Два… дверь. — Три — дыхание, — тихо подсказал Алонзо. — Глубокий вдох. Молодец. Они сидели так несколько минут, пока Тэхен, подражая Алонзо, ровно дышал и перечислял предметы в комнате. Гроза за окном начала отступать. — Видишь? — Алонзо мягко улыбнулся, и его шрам немного искривился. — Ты контролируешь больше, чем тебе кажется. И запомни: пока ты в этих стенах, ни одна буря, ни одна гроза, ни один человек не причинят тебе вреда. Потому что это твой дом. А я… — он сделал паузу, подбирая слова, — я всегда буду той стеной, что стоит между тобой и любой опасностью. Всегда. Он не обнял его. Не прикоснулся. Но в тот момент Тэхен почувствовал такую безопасность, какой не знал никогда в жизни. Он кивнул, и его глаза начали слипаться от усталости и облегчения. Алонзо дождался, пока мальчик уснёт, сидя на полу напротив, охраняя его сон, как самый преданный страж. Он был Доном, повелителем тьмы. Но в этой комнате он был отныне отцом, давшим своему новому сыну единственный подарок, который имел значение — чувство безопасности.

***

Тэкито сидел со своим планшетом в руках, стараясь абстрагироваться от новостей с Милана. Он тщательно отслеживал ближайшие сигналы, пытаясь понять, где могут заседать враги. Тэкито не мог похвастаться особенно близкой связью с Доном Алонзо, в отличии от своих братьев. Они часто спорили и пререкались, во многом их взгляды, касаемо мафиозных дел расходились. Алонзо всегда был вспыльчивым, властным человеком, который ходил по головам. Тэкито был стратегом, хододным и расчетливым. Но Тэкито всегда уважал его и был благодарен. Вне зависимости от решений Дона, его сложного характера и сомнительной сущности. В этой жажде быть всегда правым, Алонзо находил место для понимания, компромисса и отступлению. Ни для врагов или союзников. А только для семьи, в которой Тэкито был для него таким же сыном, как и Киро, Данте и Вико. Пришло сообщение. Тэкито вяло вытащил телефон из кармана своих черных джинс и посмотрел на экран. «Позвони мне, как будет время. Целую.» Тэкито позволил легкой ухмылке овладеть и тут же набрал номер. — Юнги, — голос Ачиля был нежным и теплым, словно теплый луч солнца в холодную погоду. — Мне звонил Санто. Я сейчас в Алессандрии, но уже выезжаю к вам. — Мне жаль, что тебя дергают из безопасного места в это жерло вулкана. — Ни разу! Я уже давно порываюсь к вам, но мне жаль, что такой повод. Тэкито прикусил язык и закрыл глаза. Кажется, будто только сейчас до него начинает доходить реальность происходящего. — Amore mio, как ты? — спросил Ачиль шепотом. — Я не знаю, Чимин, — Тэкито почувствовал, будто его горло кто-то сдавливает и каждое слово дается с трудом. — Странное ощущение. Я просто надеюсь, что он доволен жизнью, которую прожил. — Конечно! Он построил целую империю, которой невозможно не восхищаться. Но его главной гордостью и победой навсегда останетесь вы. — Не думаю, что мной можно гордиться. Я просто выполнял всегда то, что мне говорили. — Не говори так. Вы все для Дона Алонзо были больше, чем исполнители. На любой встрече с кем угодно он всегда говорил о вас, как о своих детях, пусть и не по крови. Тэкито лишь молча кивнул, зажмуривая глаза. — Я скоро буду. И у меня есть для тебя новости. Как вернешься из Милана, с радостью поделюсь. Я люблю тебя. — С нетерпением жду, интригант. Я тоже тебя люблю. Звонок был завершен. Тэкито сложил на своем лице руки и лег головой на стол. С утра он просто был бомбой замедленного действия. И вот он взорвался. Он не плакал об отце. Он плакал о том странном, колючем уважении, что родилось в огне их бесчисленных столкновений. О человеке, который видел в нём не просто инструмент, а ум, достойный того, чтобы ему иногда, в самые важные моменты, уступать. И вот скоро его не станет. И от этой мысли становилось оглушительно и болезненно тихо в сердце.

***

— Твоя стратегия по ослаблению клана Рицци, — начал Алонзо, и его голос был низким, как гул подземного толчка. — Она труслива. Убийство их бухгалтера? Подбросить улики конкурентам? Это не война. Это детская пакость. Тэкито даже не моргнул. — Это эффективно. Прямая атака будет стоить нам десятки солдат. Мой способ — ноль. Мы получим их территорию без единого выстрела, посеяв между ними и Ндрангетой вражду. — Мы — воины, а не шлюхи, плетущие интриги! — Алонзо ударил кулаком по столу, заставив вздрогнуть чернильный прибор. — Мы смотрим врагу в глаза! Мы бьём в лоб! — Коза Ностра, быть может и да, а Эспозито — прагматики, — холодно парировал Тэкито. — Или ты предпочитаешь класть наших людей в могилы ради устаревшего понятия «чести», которое никого, кроме нас самих, не волнует? Воздух в кабинете наэлектризовался. Любой другой на месте Тэкито уже получил бы пулю между глаз за такую дерзость. Алонзо медленно поднялся, его тень накрыла Тэкито. — Ты иногда забываешь, с кем говоришь, сынок. — Я говорю с Доном, который хочет победы, — не отступал Тэкито, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине. — А победа не имеет морали. Она имеет результат. Они измеряли друг друга взглядами целую вечность. Гнев в глазах Алонзо был настоящим, физически ощутимым. Но потом, неожиданно, что-то в них изменилось. Гнев сменился на тяжёлую, усталую ясность. Он медленно опустился обратно в кресло. — Хорошо, — проскрипел он. — Исполняй. Но если твой «результат» выльется вам в проблемы, отвечать будешь не перед Советом и даже не перед Данте. Лично передо мной. Понял? Тэкито кивнул, скрывая удивление. Он выиграл. Он ожидал всего, кроме этого. — Понял, Дон. Он уже собирался уйти, когда голос Алонзо остановил его, став на удивление тихим. — Юнги. Тэкито посмотрел на него. — Твоя голова… она работает иначе. Не так, как у всех нас. Иногда это раздражает. Чаще — спасает жизни. Не теряй этого, — Алонзо отвернулся, глядя в окно, словно разговор был исчерпан. — И в следующий раз, когда захочешь оспорить мой приказ, просто напомни мне о бухгалтере Рицци. Может, я и послушаю. Тэкито прикусил щеку, сдерживая улыбку. Он поймал на себе лисий взгляд Алонзо, который также сдавливал в себе эмоцию поражения, граничащую с гордостью за сидящего перед ним консильери Эспозито. — Обязательно напомню, Дон. Можете не сомневаться. Алонзо, не выдержав, рассмеялся и развернулся к окну.

***

Киро сидел на водительском месте машины. Он нервно барабанил пальцами по рулю в ожидании братьев. Со стороны он выглядел, на удивление, самым спокойным. Руки лежали на руле чётко, осанка прямая, лицо — отстранённая маска. У него с Доном Алонзо были, наверное, самые близкие отношения среди всех. Он был тем первым брошенным щенком, которого Алонзо подобрал в парке и не просто приютил, а вдохнул в него новую жизнь, дав имя «Солнце». Он был тем, кого Алонзо без колебаний называл сыном. Однако за внешним штилем скрывалась внутренняя буря горечи. Не громкая и яростная, как обычно у него, а тихая, едкая, разъедающая изнутри. Сейчас, сидя в машине, Киро чувствовал, как эта самая горечь подступает к горлу. Он был его «Солнцем». Алонзо был его Северной звездой. Тем, кто не просто дал ему кров, а дал ему выбор. Кто видел в клочке окровавленного мальчишки не просто будущего убийцу, а человека. И теперь эта звезда готова была погаснуть. Он боялся не вида смерти. Он боялся тишины, которая наступит после. Тишины, в которой не будет этого низкого, властного голоса, способного на странную, неуклюжую нежность. Голоса, который для Киро был синонимом слова «дом». Он глубоко вздохнул, заставляя маску бесстрастия снова застыть на лице. Братьям нужен был сильный Киро. Весёлый Киро. Их безумный щит. Он должен был им стать. Хотя бы на время этой поездки. Но внутри маленький трехлетний Хосок, сидевший на скамейке в парке, снова ждал. Однако на этот раз он знал — его уже никто не найдёт и не спасёт.

***

Киро только что отчитался о выполнении сложного задания — «убеждении» одного непокорного судьи. В воздухе пахнет дорогим коньяком и старыми книгами. Алонзо молча наливает два бокала. Протягивает один Киро. Тот берёт автоматически, скрывая удивление. Обычно их общение после заданий ограничивается кивком или парой фраз. — Садись, Киро, — голос Дона негромок. Киро опускается в кресло, чувствуя, как что-то сжимается у него внутри. Это тон голоса он слышал лишь несколько раз в жизни. Всегда перед чем-то важным. — Я решил, что Данте возглавит свой клан, — начинает Алонзо, вращая бокал в мощных пальцах. — Полный контроль над Сицилией. Ему нужны свои люди. Надёжные. Те, на кого можно положиться не только в бою, но и в мыслях. Киро молчит, пристально глядя на отца. Сердце начинает биться чаще. — Ему нужен капобастоне. Правая рука. Человек, который будет его мечом и щитом. Который будет чувствовать угрозу, прежде чем она возникнет. Который будет готов сжечь весь мир, чтобы защитить своего Дона. Алонзо поднимает взгляд. Его глаза буравят Киро. — Он выбрал тебя. Также к вам примкнут Тэкито в качестве консильери и Вико, как капореджиме. Воздух застывает. Киро замирает, бокал в его руке неподвижен. Он слышал об этих планах и о том, что Алонзо думает о Данте в роли Дона нового клана, но… он? Капобастоне? Второй человек в новом клане? — Я? — его собственный голос звучит хрипло и незнакомо. — Да я же как местный клоун. Какой из меня капобастоне? — Твоё место — в огне, рядом с Данте, — Алонзо отрезает решительно. — Ты не просто солдат, Киро. В тебе есть ярость, но в тебе есть и сердце. Ты видишь людей. По-настоящему. Данте будет вынужден принимать жёсткие решения. Ему понадобится кто-то, кто напомнит ему, ради кого и ради чего он это делает. Киро опускает взгляд, не в силах выдержать тяжести этого взгляда и этой веры. Он всегда был оружием. Громким, дерзким, иногда неуправляемым. А тут ему предлагают стать опорой. — Я… я не знаю, справлюсь ли, если честно, — это признание даётся ему невероятно трудно, вырываясь шёпотом. Алонзо встаёт и обходит стол. Он подходит к Киро и кладёт тяжёлую руку ему на плечо. Прикосновение твёрдое, но не грубое. — Справишься, — говорит он, и в его голосе нет ни капли сомнения. Только та самая железная уверенность, что двигала горами и ломала судьбы. — Потому что ты — мой сын. И я в тебя верю. Больше, чем в кого бы то ни было. Он сжимает его плечо, и в этом жесте — прощание с одним Киро и благословение другому. Прощание с солдатом и благословение командиру. Практически отцовское напутствие сыну, уходящему в самостоятельную жизнь. — Так что, будешь приглядывать за моими младшенькими, да? — в голосе Алонзо снова проскальзывает та самая, редкая нота нежности.

***

Дорога до Милана тянулась в бесконечности. Машина мчалась по скоростному шоссе, унося братьев из Турина навстречу самому тяжелому разговору в жизни. В салоне царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь гулом двигателя и мягким шуршанием шин. Данте сидел на пассажирском сиденье, уставившись в лобовое стекло невидящим взглядом. Его пальцы бессознательно сжимали и разжимали складки на брюках. Он был Доном, лидером, но в этот момент он был просто сыном, который боялся того, что ждёт его в конце пути. На заднем сиденье Вико приткнулся к окну, его лицо было бледным и застывшим. Он смотрел на мелькающие за стеклом поля, но видел совсем другие картины — тёплые, безопасные вечера в кабинете отца, где тот учил его разбирать и собирать пистолет с завязанными глазами. Каждый километр отдалял его от этого прошлого, и боль нарастала, тупая и ноющая. Тэкито, сидевший рядом с ним, уткнулся в планшет, но давно уже не видел цифр и схем на экране. Его взгляд был обращён внутрь себя, в те редкие, ценные воспоминания, где его холодный расчёт находил понимание, а не сопротивление, в глазах человека, который был ему не кровным отцом, но стал им по выбору. За рулём был Киро. Его руки лежали на руле с показной расслабленностью, но по напряжённым мышцам его шеи и челюсти было видно — внутри него бушевал шторм. Он вёл машину почти машинально, его мозг был там, в Милане, в полутемной комнате, где ждал его самый главный человек. Первым не выдержал Вико. — Он… он будет в сознании? — его голос прозвучал хрипло и несмело, нарушая давящую тишину. — Дон Манфреди сказал, что периоды ясности бывают, — монотонно, глядя в экран, ответил Тэкито. — Но большую часть времени он спит. Под сильными обезболивающими. — Хорошо, — прошептал Вико, снова поворачиваясь к окну. — Хорошо, что не болит. Эти слова, такие простые и такие страшные, повисли в воздухе. Да, хорошо, что не болит. Но от этого не становилось легче. — Он будет рад нас видеть, — тихо, но чётко сказал Киро, не отрывая глаз от дороги. Его голос прозвучал с неожиданной нежностью. — Всегда рад. Даже если не сможет этого показать. Данте закрыл глаза, слыша, как сжимается его сердце. — Мы должны быть сильными, — внезапно сказал Тэкито, поднимая голову. Его взгляд был ясным и твёрдым, каким бывал только в моменты принятия самых сложных решений. — Для него. Он не должен видеть нашу слабость. Он должен видеть… что всё, что он построил, в надёжных руках. Что его сыновья выросли такими, какими он хотел их видеть. Они ехали дальше, и тишина снова опустилась на салон, но теперь она была другой. Не пустой и давящей, а наполненной общей, молчаливой решимостью. Они не просто ехали на прощание. Они ехали отдать последний долг. Показать человеку, давшему им всё, что его жертва не была напрасной. Что его солнце, его разум, его ярость и его сердце — всё это будет жить. В них.

***

Спальня в миланской резиденции была погружена в полумрак. Воздух был густым и стерильным, пах лекарствами и тихой грустью. На массивной кровати, казавшейся сейчас слишком большой, лежал Алонзо. Его могучее тело было истощено болезнью, черты лица заострились, но глаза — те самые, обсидиановые глаза — всё ещё хранили остатки былой силы. Он был в сознании. — Так, ну что, кто пойдет первым? — дрожащим голосом спросил Киро. — Может быть ты? Ты его любимчик, солнышко, — отрезал Тэкито. — Даже я сейчас серьезнее некуда, остряк, — скорчив гримасу ответил Киро, но подошел к двери. Дверь приоткрылась. Киро подошёл к кровати, его обычно развязная походка была сейчас твёрдой и уважительной. — Отец, — шепотом и со своей фирменной улыбкой, обратился Киро. — Вы приехали, — хрипло отозвался Алонзо, слабо улыбаясь. — Садись. Я рад, что вы здесь. — Соскучились, представь себе. Немного надоела эта туринская суета, решили вот навестить. Алонзо смотрел на Киро с улыбкой. Киро взял его руку в свои, не переставая сиять улыбкой, которой пытался скрыть факт того, что он готов прямо сейчас разрыдаться, как мальчишка. — Солнце моё, — голос Алонзо был тихим, но в нём теплилась знакомая нежность. — Ты был моим самым ярким огнём. Моей гордостью. Никогда не тускней. И охраняй их. Будь их щитом и их светом. Киро кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он наклонился и положил свою голову на исхудавшую руку отца, сжимая её с такой силой, в которой была вся его боль, верность и обещание. — Я люблю тебя, — проскулил Киро, прильнув губами к руке отца. Следующим был Вико. Он подошёл и сел прямо на кровать, пытаясь сдержать дрожь. — Мой мальчик, — прошептал Алонзо. — Ты нашёл свою силу. Не в кулаке, а в сердце. Я всегда это знал. Будь счастлив. Ты заслужил это больше всех. Вико не сдержался. Тихая слеза скатилась по его щеке. Он прижался лбом к одеялу у руки Алонзо, беззвучно стал благодарить его за каждую сказку, за каждую ночь, когда тот прогонял его кошмары. За ним вошёл Тэкито. Он остановился у кровати, его поза была, как всегда, собранной, но взгляд выдавал глубочайшую внутреннюю борьбу. — Мой упрямец, — Алонзо посмотрел на него с тем самым редким пониманием. — Я горжусь тобой. Ты стал лучшей версией себя, о которой даже я не мог мечтать. Оставайся всегда собой. Это мой последний приказ. Тэкито медленно кивнул, его горло сжалось. В этом напутствии было прощение за все их споры и высшее признание его ценности не как инструмента, а как сына. Он сел на колени перед кроватью отца и посмотрел ему в глаза. — Бухгалтер Рицци, отец. Бухгалтер Рицци. Алонзо тяжело рассмеялся, положив свою руку на голову Тэкито. Юнги рассмеялся в ответ. Наконец, вошёл Данте. Он сел на стул у кровати, взяв руку отца в свои. В его глазах читалась вся тяжесть предстоящего разговора. — Расскажи мне, сынок, — тихо попросил Алонзо. — Что сейчас с вами? С Эспозито? Данте сделал глубокий вдох и начал говорить. Он говорил всё. О союзе с Касой. О войне. О предательствах. И затем, его голос стал тише, но твёрже, когда он заговорил о самом сокровенном. О Санто. О той связи, что родилась в огне и оказалась сильнее вражды. Он рассказал о Тэкито и Ачиле, о том, как его холодный брат нашёл, наконец, покой. О Вико и Гастоне, о двух раненых душах, исцеливших друг друга. Алонзо слушал, не перебивая. Его глаза были закрыты, но по легкому движению его бровей было видно, что он всё осознаёт. Когда Данте закончил, в комнате повисла тишина. — Объединитесь, — прошептал Алонзо, открывая глаза. В них горел последний, ясный огонь. — Не просто союз. Слей Эспозито и Каса в Коза Ностру. Под одним знаменем. Под твоим руководством. Ты — моё гордое наследие, Данте. Но их сила не должна пропасть. Создай новую империю. Единую. Для всех вас. Данте замер. Это было огромное, немыслимое решение. Споры рождались в его голове, но, глядя в глаза отца, видевшие то, что было за гранью, он понимал — это была не просьба. Это была воля. — Я сделаю это, отец, — тихо, но с непоколебимой решимостью, пообещал он. — Я объединю их. Твоя Коза Ностра будет жить. Новой, сильной. Я обещаю. На губах Алонзо дрогнула слабая, но безмерно счастливая улыбка. Он кивнул. — Позови всех. Данте вышел и жестом подозвал братьев. Они вошли и встали вокруг кровати — Киро, Тэкито, Вико, Данте. Четверо сыновей. Четверо столпов великого Дона Алонзо. Алонзо медленно перевёл на каждого из них свой взгляд, вбирая в себя их образы в последний раз. — Я так горжусь вами… — его голос был уже едва слышным шёпотом, но каждое слово было наполнено такой любовью, что воздух в комнате казался священным. — Всеми вами. Вы не просто бойцы. Не просто клан. Вы моя семья, которой я благодарен за возможность быть человеком. Его взгляд задержался на их лицах, впитывая каждую черту. Потом его веки медленно сомкнулись. Глубокий, ровный выдох вырвался из его груди и растаял в тишине. Тишина, что воцарилась после, была не мёртвой, а полной. Полной любви, благодарности и обещания, данного у смертного одра. Великий Дон Витторио «Алонзо» Амаранте ушёл из жизни. Но он ушёл не в одиночестве. Он ушёл, окружённый своей самой большой гордости и своим величайшим наследием — сыновьями, которые теперь несли в себе его волю, его силу и его любовь. И в этой тишине рождалась новая эра.

***

День похорон выдался неестественно ясным и безветренным, словно сама природа замерла в почтительном молчании. Частное кладбище на окраине Милана, где вечным сном спали поколения Амаранте, было оцеплено людьми в тёмных костюмах. Чёрные лимузины выстраивались в бесконечную вереницу, выпуская на ухоженные дорожки мужчин с каменными лицами. Здесь собралась вся старая гвардия итальянского подполья — Доны, консильери, капореджиме. Но сегодня они пришли не демонстрировать силу. Они пришли отдать последние почести своему Королю. В центре лужайки, усыпанной лепестками белых роз, стоял гроб из тёмного полированного дуба. Рядом, неподвижно стояли четверо — Данте, Киро, Тэкито и Вико. Они были одеты в идеально сидящие чёрные костюмы, их лица — маски спокойствия. Но по напряжённым плечам Киро, по белизне сжатых кулаков Вико, по неестественной неподвижности Тэкито и по ледяной, сосредоточенной скорби в глазах Данте было ясно — для них это был не ритуал прощания с Доном. Это было прощание с отцом. Церемония была светской, лаконичной и пронзительно тихой. Священник, понимая, перед кем стоит, говорил коротко и об отце семейства, о силе духа. Но настоящая панихида творилась в молчании, в сотнях устремлённых на гроб взглядов, в которых читалось уважение, страх и осознание конца целой эпохи. Когда настало время прощания, первым к гробу подошёл Киро. Он положил на полированную крышку свою зажатую в кулаке золотую зажигалку — точную копию той, что всегда носил с собой Алонзо. Он не сказал ни слова, лишь на секунду прикоснулся к дереву, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое и горькое, прежде чем он отошёл, снова надев маску. За ним шагнул Вико. Он положил на гроб маленькую, потрёпанную книжку сицилийских сказок. Его рука дрожала, но он выпрямил спину, послав последний, полный любви взгляд тому, кто когда-то читал ему эти сказки, прогоняя ночные страхи. Тэкито подошёл с холодной чёткостью. Он возложил на гроб старинные серебряные шахматы. Это был молчаливый реверанс стратегу, признание всех тех партий, что они сыграли друг с другом, и благодарность за то, что его ходы видели и уважали. Последним подошёл Данте. Он был воплощением достоинства и скорби нового Дона, о котором никто пока что не подозревал. Он положил на крышку гроба тяжёлый перстень с печаткой — фамильную реликвию Амаранте, которую Алонзо передал ему в день их последнего разговора. Он не прикасался к гробу, стоя с прямой спиной. В его молчании был обет, данный отцу. Обет объединения. Гроб начали опускать в землю. В воздухе, разрывая тишину, прозвучали три одиночных, чётких залпа — прощальный салют от почётного караула из старейших солдат Коза Ностры. И когда гроб скрылся из виду, а первые комья земли с глухим стуком упали на крышку, сдержанность братьев дала трещину. Вико бесшумно зарыдал. Тэкито отвернулся, сжимая руки в бессильных кулаках. Киро стоял, глядя в яму, и по его лицу, наконец, скатилась одна единственная, яростная слеза, которую он тут же тут же смахнул с таким видом, будто это была пыль. Данте оставался неподвижным. Он смотрел в свежую могилу, и в его глазах глазах горел уже не только огонь скорби, но и стальная решимость. Толпа начала медленно расходиться. Братья остались стоять у могилы — четверо тёмных силуэтов на фоне уходящего солнца, связанные теперь не только кровью и клятвами, но и общей, вечной потерей, и общим, великим обещанием, данным тому, кто однажды спас каждого из них и навсегда останется их одним, общим отцом.