FAMIGLIA: Cosa Nostra

Пока Милан был погружен в пучину скорби, туринский бункер гудел, словно потревоженный улей. Русские пришли на итальянскую землю, словно выждали момент, когда два клана ослабили хватку. ОПГ «Черные звезды» была не просто бандой. Это была длинная, почти невидимая рука российского правительства. Много лет назад итальянский президент, играя в свои политические игры, заключил с Кремлем сделку: в обмен на поддержку, русские бандиты станут его козырем в рукаве на случай мятежей или угрозы власти. Этой лазейкой, словно проклятым наследием, и воспользовался Санто, задействовав давние, почти забытые связи своего покойного отца, некогда близкого к президентскому кругу. Теперь, глядя на карту, усеянную алыми метками потерь, он с горечью понимал: он сам загнал их всех в капкан, из которого, казалось, не было выхода. Пока семья Эспозито отсутствовала, прощаясь с отцом, бразды правления взяли на себя оставшиеся члены Каса. И русские, холодные и безжалостные, атаковали стремительно и дерзко. Они терпеть не могли, когда договорённости нарушаются, и предательство Санто, решившего остаться с Эспозито, стало для них личным оскорблением. Они шли ва-банк, обрушившись и на предавших их Каса, и на Омбру Этерну, которая с самого начала была их главной целью. — Они бьют по логистике, — Гастон указал на карту, усеянную алыми метками. — Два склада за ночь. Они знают наши слабые места. — Они знают всё, — мрачно отозвался Санто, потирая переносицу. — Я лично им всё рассказал, когда думал, что это будет выгодно. — Отлично, Намджун! Просто превосходно! Хоть бы посоветовался с нами о своих грандиозных планах. — Даже не думайте начинать! — звонко оборвал их Ачиль, вставая с места. — Лучше подумаем, что делать. Вы ищете слабость в их атаках, а нужно — в их мотивации. Взгляды Санто и Гастона приковались к нему. — Русские здесь не по своей воле. Они, по сути, наёмники. А наёмники держатся на трёх китах: деньги, дисциплина и уверенность в победе. — Ачиль ткнул пальцем в карту. — Денег мы лишить их не сможем. Ломать дисциплину русских — всё равно что учить корову кататься на коньках. Остаётся третье. Мы должны заставить их усомниться. И он изложила свой план. Рискованный, почти безумный, но единственно верный. — Через каналы Стидды и Омбре Этерна мы подбросим информацию о готовящемся штурме западного склада. Там хранятся все наркотики, на которые русские положили глаз. Их основные силы будут стянуты туда. А мы в это время вернёмся в тот злополучный порт, что служит им временной базой. Там все их оружие, деньги, резервы. Мы заминируем его и подорвём всё к чертям. Ачиль выдохнул это на одном дыхании, его глаза яростно блестели, а тело, вопреки внутренней дрожи, двигалось в такт каждому слову, выдавая старого стратега, соскучившегося по работе. Но как только последнее слово слетело с его губ, силы оставили его. Словно сражённый внезапной волной тошноты и головокружения, он тяжело опустился на стул, и мир вокруг померк на секунду, поплыл в тумане. — Чимин, ты в порядке? — Санто подбежал к консильери, осматривая его. — Да, я в порядке, — промямлил Ачиль. — Просто немного взволновался. Гастон смерил Ачиля взглядом, задумчиво прикусывая губу. Когда же консильери встретился с ним взглядом, Гастон лишь хмыкнул с легкой улыбкой в ответ. — План хороший. Не думаю, что стоит терять время и придумывать что-то еще. Действуем, — полный решимости, отрезал Гастон. — Я возьму на себя передачу информации, а после присоединюсь к вам на порту, — сказал Ачиль, доставая свой ноутбук и бегая глазами по помещению. Гастон остановил свой взгляд на лице Ачиля. Он всеми фибрами своей души чувствовал, что с младшим что-то не так. — Гастон, ты со мной, нужно подготовить ребят, — сказал Санто, отходя от Ачиля. — Иди, я сейчас. Санто лишь быстро кивнул головой и вышел из комнаты. Гастон взял стул и поставил его прямо напротив Ачиля, поворачивая того лицом к себе. — Как себя чувствуешь? — поинтересовался Гастон. — Не переживайте за меня, — с натянутой улыбкой, но все тем же нежным взглядом, ответил Ачиль. — Я правда в порядке. Просто я так сразу бросился в работу. Отвык, бывает. — Нет, Чимин, это не отвык. Ты сам не свой с той секунды, как приехал. Ты точно ничего не хочешь рассказать? Напряжение, копившееся неделями, прорвалось наружу. Ачиль резко вскочил, его глаза вспыхнули. — Господи, Чонгук, я сто раз вам всем уже ответил: я в порядке! Перестань этот допрос и давайте просто разберемся с этими ебучими русскими! Гастон отшатнулся, словно от пощёчины. Он смотрел на Ачиля широко раскрытыми глазами, видя не гнев, а отчаянный, животный страх, прикрытый криком. Ачиль же почувствовал, как его лицо заливает краска стыда. — Прости. — Нет, все в порядке. Не стоило мне лезть. Я пойду, — нервно протрубил Гастон, не скрывая своего раздражения. — Чонгук, подожди! — Ачиль вскочил с места вдогонку за Гастоном, который сразу же сорвался прочь. Ачиль схватил его руку и уткнулся ему в плечо. — Это не просто и я не хочу на вас давить. Позволь мне просто выполнить свою работу и я обязательно все расскажу. Ты же знаешь. Гастон замер. Гнев отступил, сменяясь тяжёлым, гнетущим предчувствием. Он молча, почти грубо, обнял младшего, чувствуя, как тот мелко дрожит. Знает. Он знал, что за этим стоит что-то серьёзное. Просто в очередной раз позволил вспылить своему характеру. — Ладно, — он хрипло выдохнул, отпуская его и с силой хлопая по плечу. Он вышел из комнаты, оставив Ачиля в одиночестве, и тишина бункера вновь обрушилась на того всей своей свинцовой тяжестью. Ачиль глубоко вздохнул, пытаясь прогнать прочь дрожь в пальцах и подкатывающую тошноту. — Соберись, — отчаянно прошептал он себе. — Сначала работа. А потом все остальное. Его пальцы привычно заскользили по клавиатуре, запуская шифрованные каналы связи. Он плел паутину лжи для Стидды и Омбра Этерна, искусно вплетая в нее правдивые детали, чтобы приманка казалась несъедобной. Каждое слово, каждый намек были выверены. Русские должны были клюнуть.

***

Тем временем Гастон и Санто собирали штурмовой отряд. Воздух в оружейной был густ от запаха оружейного масла, холодного металла и подавленной, кипящей ярости. Солдаты Каса, мрачные и сосредоточенные, проверяли затворы, в их глазах читалась готовность к смерти. Они знали, что идут против невидимого, могущественного врага. — Западный склад — отвлекающий манёвр, — объяснял Санто, его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение натянутой струны. — Но для русских он должен выглядеть как наша главная цель. Пока они будут бежать туда, как стадо баранов, мы ударим здесь. — Он ткнул пальцем в карту порта, его ноготь безнадёжно исчертил бумагу. — Полная зачистка. Никаких свидетелей. Всё, что у них есть, должно быть уничтожено. Мы оставим их с носом. Гастон молча распределял оружие, его движения были точными и выверенными, но взгляд постоянно, предательски, скользил к двери, будто он ждал, надеялся увидеть Ачиля, идущего твёрдой походкой, с обычной своей лёгкой улыбкой. Но он видел лишь его бледное, испуганное лицо, его дрожащие руки и ту самую секунду, когда мир померк для него. Он знал Ачиля как себя. Что-то было не так. Когда Ачиль присоединился к ним у бронированных внедорожников, его лицо было маской холодного, почти неестественного спокойствия. Он кивнул Санто и Гастону, избегая смотреть последнему в глаза. — Информация ушла. У нас есть несколько часов, пока они не сообразят, что это ложь, — его голос звучал ровно, но был лишён всяких эмоций, словно он читал доклад. Колонна тронулась в путь, поглощая темноту туринских улиц. Ачиль сидел на заднем сиденье, прильнув лбом к холодному стеклу, и смотрел на проплывающие огни города, которые казались ему сейчас похоронными свечами. Он чувствовал на себе тяжёлый, почти физический взгляд Гастона через зеркало заднего вида, но не подавал вида, сжимая руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Вместо этого он сосредоточился на ритме своего сердца, пытаясь унять предательскую одышку и волну тошноты, подкатывающую к горлу всякий раз, когда он думал о предстоящем штурме и о том, что он носит в себе. Порт встретил их солёным, колким ветром с Лигурийского моря и едким запахом гниющей древесины, ржавчины и чего-то ещё, сладковатого и гнилостного. Русские, как хищные пауки, обосновались в заброшенном административном здании и на причале, заставленном контейнерами, словно гробами. Группа разделилась. Санто, собравшийся с духом, повёл основную часть на зачистку периметра и минирование ключевых точек. Его фигура, прямая и решительная, скрылась в темноте. Гастон, Ачиль и двое проверенных бойцов, молчаливые и готовые на всё, поползли к заросшему люку стока, который, по данным разведки, был слепой зоной в их системе безопасности. Холодная, зловонная вода, пахнущая столетиями грязи и разложения, окатила их, как удар хлыста. Они двигались в кромешной, давящей тьме, разрываемой лишь тонкими лучами фонариков. С каждым шагом по скользкому дну дыхание Ачиля становилось всё более тяжёлым, свистящим, разрывая тишину. Он отставал, его ноги становились ватными, сердце колотилось где-то в горле. Гастон, шедший первым, замедлил шаг, пропуская вперед других бойцов. — Чимин, — тихо, почти беззвучно, позвал он, оборачиваясь. В свете фонарика его лицо было искажено тревогой. Ачиль лишь молча, с трудом, мотнул головой, давая знак идти дальше. Но его рука, упертая в сырую, покрытую слизью бетонную стену, предательски дрожала, выдавая состояние, далёкое от готовности к бою. Наконец, они добрались до решётки, ведущей в подвал. Один из бойцов бесшумно, с помощью кусачек, срезал проржавевшие болты. Со скрипом, казавшимся оглушительным в тишине, решётка отвалилась. Перед ними открылось хранилище — мрачное подземелье, заставленное ящиками с оружием, пачками денег и аккуратными блоками с кокаином, белым саваном укрывавшими будущие смерти. Работа закипела. Гастон с людьми быстро и эффективно расставляли заряды, их движения были отточены годами войны. Ачиль же, прислонившись к стопке ящиков, отчаянно пытался отдышаться. В ушах стоял оглушительный звон, в глазах снова поплыли тёмные пятна, а холодный пот стекал по вискам. Он с силой тряхнул головой, пытаясь вернуть ясность, прогнать накатывающую слабость. И в этот самый момент, когда его защита была равна нулю, из темноты, из-за угла стеллажей, словно рождённый самой тьмой, раздался спокойный, низкий голос с лёгким, но отчётливым акцентом. — Ti stavo aspettando. Pensavo che non saresti venuto. Из тени, отделяясь от мрака, вышел высокий, широкоплечий мужчина в безупречно сидящем костюме. Его лицо было почти бесстрастной маской, лишь в глазах, холодных и пронзительных, плескалось ледяное презрение. За ним, словно призраки, выросли ещё трое вооружённых до зубов людей, стволы автоматов смотрели в их сторону. Гастон резко развернулся, его рука молнией рванулась к кобуре, но было поздно. Короткие, приглушённые автоматные очереди хлестнули по его бойцам. Те, не успев издать ни звука, отлетели к стене и замерли, безжизненные. Предательская тишина стока была нарушена лишь плеском воды и тяжёлым дыханием. Ачиль выпрямился, оттолкнувшись от ящиков. Его слабость, словно по мановению волшебной палочки, испарилась, сгорев в леденящем адреналине. Он смотрел на русского, словно бык на красную тряпку, его собственный страх уступил место яростной, животной ненависти. — Che diavolo? — тихо сказал Ачиль. — Il piano era buono, signore Achille, — русский сделал шаг вперед. — Quasi perfetto. Ma hai sottovalutato la nostra paranoia. Lasciamo sempre una riserva sugli oggetti chiave. Per ogni evenienza. Soprattutto quando abbiamo a che fare con coloro che hanno già tradito una volta. И прежде чем кто-либо успел среагировать, из-за угла, словно воплощённая тень, вынырнул ещё один русский, огромный, с лицом, не выражавшим никаких эмоций. Его движения были стремительны и точны. Вместо выстрела он рванулся вперёд и грубо схватил Ачиля, приставив лезвие боевого ножа к его горлу. Сталь холодным, смертельным поцелуем прижалась к коже, и тонкая алая полоска тут же выступила на бледной шее. Гастон замер, его пистолет был направлен на бандита, но палец застыл на спусковом крючке, парализованный ужасом. Выстрелить — значит наверняка убить Ачиля. Капореджиме закипел от бессильной, всепоглощающей ярости, видя, как жизнь его брата висит на волоске. — Lascialo andare, bastardo. Altrimenti, ti farò a pezzi, — проревел он, но русского это лишь развеселило. — Sei così preoccupato per il tuo bambino omega? È fantastico. Ho bisogno di Santo, altrimenti avrà la testa dei suoi concileri con un fiocco come regalo per Natale. Ha un giorno per venire da me di persona. Русские, используя замешательство и прикрываясь Ачилем как живым щитом, начали организованный, почти неспешный отход. Они вышли из подвала через скрытый в стене вход, который, судя по всему, вёл прямо на улицу. Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком, похоронившим последние надежды и оставившим после себя гробовую тишину. Гастон стоял в ледяной, зловонной воде, не чувствуя ни холода, ни вони, ни усталости. В ушах стоял оглушительный, давящий звон, заглушающий всё, кроме бешеного, яростного стука его собственного сердца, выбивавшего барабанную дробь отчаяния. Он смотрел на запертую дверь, за которой в неизвестность, в лапы к холодным, безжалостным хищникам, исчез Ачиль. Его пальцы, одеревеневшие от холода и шока, с трудом разжали мёртвую хватку вокруг пистолета. Словно в густом тумане, он набрал номер. Сигнал пошёл раз, два. В трубке послышались приглушённые выстрелы и тяжёлое, хриплое дыхание Санто. — Гастон? Докладывай. Мы почти закончили здесь. Голос Гастона был чужим, плоским, лишённым всяких интонаций, доносящимся из другого измерения. Он выдавил из себя слова, одно за другим, как гильзы из опустевшей обоймы. — Они его взяли. На том конце провода наступила мёртвая тишина. Даже стрельба на заднем плане стихла, поглощённая этим известием. — Кого? — голос Санто стал тише, но в нём зазвучала опасная, хищная нота. — Кого взяли, Гастон? — Ачиля. Тишина в трубке стала абсолютной, звенящей. Гастон почти физически ощущал, как по ту сторону линии, в сердце Санто, нарастает ураган немой ярости и первобытного ужаса. — Что? — это был уже не вопрос, а низкий, звериный рык, полный неверия и боли. — Они ждали нас. Знали о плане. У них был резерв, — Гастон говорил механически, глядя в пустоту, на то место, где только что стоял Ачиль. — Они… они всё знали. — Куда они его увезли?! — крик Санто, полный чистой, неконтролируемой ярости, разорвал тишину в трубке. — Говори, чёрт возьми! — Не знаю. Они просто… ушли. Скрылись. Гастон закрыл глаза, снова видя насмешку в глазах русского, снова слыша его спокойный, чужой, неумолимый голос. — Тебе нужно явиться к ним лично. У тебя один день. Иначе… — он сделал паузу, горло сжал болезненный спазм, — он пришлёт тебе его голову. С бантиком. К Рождеству. Из трубки донесся странный звук, похожий на то, как раненый зверь готовится к последней, смертельной атаке — тяжёлое, свистящее, яростное дыхание. Когда Санто заговорил снова, его голос был похож на скрежет камней, перетираемых в глубине ада. — Где ты? — В стоке. У склада. — Жди. Не двигайся с места. Я сейчас. Связь прервалась. Гастон медленно опустил телефон, его рука бессильно повисла вдоль тела. Он прислонился лбом к холодной, мокрой, грубой бетонной стене, пытаясь загнать обратно тряску, пробирающую его насквозь, и ком отчаяния, стоящий в горле. Перед глазами стояло лицо Ачиля — испуганное, но в последний момент полное решимости и странного спокойствия. И эта тонкая, алая полоска на его шее, как клеймо позора на его собственной совести. Он с силой сжал кулаки, и тогда ярость, долго сдерживаемая, наконец прорвалась наружу, сметая оцепенение. С коротким, сдавленным, животным рыком он с размаху, со всей силы, ударил кулаком по неумолимому бетону. Острая, очищающая боль пронзила костяшки, но он почти не почувствовал её. Он дышал, как загнанный волк, его грудь ходила ходуном, а в ушах бился в такт каплям, падающим с потолка в чёрную, как сама смерть, воду. Он дал слово. Он обещал доверять, защищать. И теперь русские, эти тени из чуждого мира, утащили его брата в ад. И единственное, что оставалось, единственный выход, который он видел, — это пойти и вырвать его оттуда. Или умереть, пытаясь. Цена не имела значения. Спустя несколько минут, которые показались вечностью, в тоннеле послышались шаги. Быстрые, тяжёлые, полные нечеловеческой решимости. Из темноты, как призрак возмездия, вынырнула фигура Санто. Его одежда была в пыли, копоти и пятнах чужой крови, в руке он сжимал автомат, а на лице застыло выражение такой первобытной, необузданной ярости, что даже Гастон, видавший виды, на мгновение инстинктивно отшатнулся. Санто подошёл вплотную, его глаза, горящие в полумраке адским огнём, впились в Гастона, словно пытаясь выжечь из него правду. — Повтори всё, — приказал он тихо, но так, что каждый звук был подобен удару кинжала. — С самого начала. Каждое их слово. Каждый взгляд. Каждую чёртову деталь. И Гастон, глядя в глаза своему Дону, в глаза человека, который был готов ради одного своего человека сжечь дотла весь мир, начал свой страшный, беспощадный доклад. Когда Гастон закончил свой доклад, он с трудом поднялся на ноги. Ноги были ватными и не слушались, подкашиваясь, словно после многочасового боя. Внутри все было вывернуто наизнанку: ярость, горечь, стыд. Он, капореджиме Гастон, всегда державший слово и защищавший своих, чувствовал себя не солдатом, а провинившимся мальчишкой, который подвел самого дорогого человека. Санто приблизился так близко, что Гастон почувствовал исходящий от него запах — едкую смесь пороха, пота и холодного металла. Этот запах войны теперь навсегда будет ассоциироваться у него с провалом. — Как они узнали? — прошипел Санто. Каждое слово было отточенным, как лезвие бритвы, и впивалось в сознание. — План знали только мы трое. Только мы! Гастон молчал, сжимая челюсти до боли. Тот же вопрос, как ядовитый червь, точил и его изнутри. Предательство? Утечка? Его собственная оплошность? — Я спрашиваю, как они узнали?! — Санто внезапно рванулся вперед, с силой, рожденной отчаянием, вцепившись обеими руками в воротник мокрой куртки Гастона и с размаху пригвоздив его к холодной бетонной стене. Голова Гастона с глухим стуком ударилась о шершавую поверхность, и в глазах на мгновение помутнело от боли и шока. — Я не знаю! — наконец вырвалось у Гастона. Он попытался оттолкнуть Санто, но тот, ослепленный яростью и страхом, был сильнее. — Ты совсем с ума сошел? Думаешь, я с ними в сговоре?! Я бы скорее сам себе пулю в лоб пустил! — Я думаю, что моего консильери, моего брата, утащили эти ублюдки, пока ты стоял и смотрел! — крикнул Санто, его голос сорвался на высокой ноте, выдавая непереносимую боль. В глазах Гастона помутнело уже не от боли, а от бешенства. Чувство вины было отброшено, уступив место яростному, животному возмущению. Он изловчился, резко дернулся и сбил хватку Санто. — Я смотрел на нож у его горла! — проревел он, вкладывая в слова всю свою накопившуюся ярость, всю горечь и чувство бессилия. Его собственный гнев, замешанный на вине, наконец вырвался на свободу. — На лезвие, которое уже прорезало ему кожу! Ты хочешь сказать, я должен был стрелять? Рискнуть попасть в него, пока им пользовались, как живым щитом? Этого ты от меня хотел, Дон?! Они стояли друг напротив друга, груди ходили ходуном, а в воздухе, густом от сырости и вони, трещали искры ненависти и отчаяния. Двое альф, два брата, разъединенные общей бедой. — Он мой, сука, брат, — голос Гастона снова сорвался, но теперь в нем звучала хриплая, надрывная боль. — И ты думаешь, я его пустил на корм русским, с которыми, на секундочку, ты все это начал? Ты ебнулся, Намджун! Чем мы сейчас занимаемся? Стоим и воюем друг с другом, пока его, черт знает где, возможно, уже режут на части. Они ждут тебя, и это ловушка. — И я в нее пойду! — отрезал Санто, его глаза горели фанатичным огнем самопожертвования. — Мой долг... — Твой долг — не вестись на поводу у эмоций и не губить всю семью! — резко, властно перебил его Гастон. В его голосе впервые зазвучала не слепая ярость, а холодная, стальная решимость, рожденная на острие отчаяния. Он выпрямился во весь рост, снова становясь не подчиненным, а капореджиме, лидером. — Они забрали Чимина не просто так. Им нужна не его голова. Им нужна твоя. Они хотят, чтобы ты пришел один, очертя голову. Чтобы мы все побежали за тобой, как стадо, прямиком в расставленные силки. И они уничтожат нас всех разом. Санто тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки, его ноздри раздувались. Он ненавидел каждое слово Гастона, потому что знал — тот прав. Его порыв был самоубийственным, и цена ему — жизни всех, кто ему дорог. — Что ты предлагаешь? — наконец выдавил он, и в его голосе впервые появилась трещина, тень сомнения. — Бросить его? — Нет, — ответил Гастон без тени сомнения. Его глаза, еще минуту назад полные ярости, теперь горели холодным, расчетливым огнем. — Я предлагаю сделать то, чего они от нас не ждут. Мы не пойдем на пролом. Мы ударим с того направления, где они не ждут. Мы будем умнее. Мы будем хитрее. Он шагнул к Санто, стирая последние следы субординации. Теперь они были равны перед лицом общей беды. — Ты сказал им явиться лично. Хорошо. Ты явишься. Но не так, как они хотят. Мы найдем, где они его держат. Мы поднимем на ноги всех. Мы прямо сейчас звоним Эспозито, будим остатки Каса в Неаполе, всех, кто может держать оружие! Он наклонился и с глухим стуком поднял с мокрого пола свой пистолет. Механическим, отработанным движением он дослал патрон в патронник. Звук был твердым и окончательным. Санто замер, глядя на него. Буря в его глазах понемногу утихала, сменяясь темной, непроглядной холодностью, куда более страшной, чем ярость. Он медленно, почти незаметно, кивнул. Принятие решения принесло мучительное, но необходимое облегчение. — Хорошо. Действуй. Подними всех. Я хочу знать, где он. И найди мне того русского. Живым. Я хочу поговорить с ним с глазу на глаз. Он развернулся и уже пошел к выходу из этого проклятого стока, но в последний момент остановился, не оборачиваясь. Его плечи были напряжены. — Прости меня, Чонгук. Я просто... — он не нашел слов, чтобы описать ад, бушевавший у него внутри. — Я знаю, — резко, но без прежней злобы, отрезал Гастон. Он не мог слушать оправдания сейчас. Впереди была работа. Гастон вышел на улицу, и первый глоток холодного ночного воздуха обжег легкие, словно пламя. Он достал телефон. Его пальцы, еще дрожавшие от невыплеснутой ярости и унижения, с силой, заставляющей костяшки белеть, набрали единственно верный номер. Война изменилась. Из войны кланов, из борьбы за территории и власть, она превратилась в нечто простое и страшное — в войну спасения. И на кону была не власть, не территория, а жизнь брата. — Слушаю, — раздался собранный, но уставший голос из трубки. — Данте, это Гастон, — голос Гастона был низким и твердым, как обсидиан. — Мне жаль прерывать ваш траур, но вы нам нужны здесь. Срочно. — Мы все равно планировали завтра возвращаться. Что случилось? — голос Данте стал настороженным. — Против нас подключились русские. Санто... немного сглупил, мягко говоря, — Гастон зажмурился, пытаясь собрать разрозненные мысли в единый, четкий доклад. В трубке послышался тяжелый, понимающий вздох Данте. — Мы хотели подорвать их перевалочный пункт, но... в общем, они взяли Ачиля. В заложники. На том конце провода наступила тишина, и Гастон почти физически ощутил, как по ней разливается леденящий ужас. Послышалось тяжелое, хриплое дыхание Дона Эспозито, перемалывающее эту информацию. — Вы знаете, где они его держат? — голос Данте прозвучал уже не как вопрос, а как требование, полукрик, вырвавшийся из самой глубины души. — У меня есть одно предположение. Старый театр на окраине, — Гастон говорил быстро и четко. — Но я не силен в таких делах, мне бы пригодилась помощь Тэкито, чтобы подтвердить свою догадку и найти точное местоположение. — Мы выезжаем сейчас же, — без малейших колебаний ответил Данте. Его голос снова обрёл стальную твердость. — Встречаемся в нашем бункере. — Спасибо, Дон.

***

Турин встретил братьев Эспозито не скорбным безмолвием, как Милан, а гнетущим, тяжелым ожиданием бури. Воздух на улицах был влажным и холодным, словно сама атмосфера впитала в себя страх и ярость тех, кто скрывался в подполье. Бункер, куда они вернулись глубокой ночью, напоминал раскалённый улей, готовый взорваться в любой момент. Воздух внутри был густым, спёртым, насыщенным невысказанными упрёками, гложущим страхом и яростной, почти отчаянной решимостью. Первым пересёк порог Тэкито. Его чёрное пальто было покрыто дорожной пылью, словно он принёс с собой пепел Милана, а на лице, обычно бесстрастном, застыла маска ледяной, сконцентрированной ярости. Его глаза, холодные и острые, как скальпель, мгновенно оценили обстановку, выискивая слабину, точку приложения своей гнева. За ним, словно две мрачные, неотделимые тени, следовали Данте и Киро. Данте нёс на своих плечах тяжесть не только потери отца, но и груз ответственности за всех своих людей, его взгляд был усталым, но непоколебимым. Киро, обычно неугомонный и болтливый, был мрачен и молчалив, его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Вико, замыкавший шествие, был всё ещё бледен от недавнего ранения и нарушения всех предписаний врачей, но его глаза горели лихорадочным огнем. Он держался за бок, но в его позе читалась готовность рвануться в бой, несмотря на боль и слабость. Гастон и Санто ждали их в центре командного зала, уставшие и измотанные. Карта города, испещрённая алыми пометками, как шрамами, лежала перед ними, безмолвное свидетельство их провала. Первым заговорил Тэкито. Он не смотрел ни на кого конкретно, его взгляд был обращён внутрь, туда, где бушевала буря. — Где он? — его голос был тихим, но в нём звенела закалённая сталь. Санто сделал шаг вперёд. Его собственный голос был хриплым от бессонницы, вины и напряжения. — Мы не знаем точно. Но у нас есть предположение. Старый театр «Реджио» на окраине. Заброшенный, изолированный, с подземными уровнями и кучей укрытий. Идеальное место для временной базы и неформальных переговоров, — он произнёс последние слова с горькой усмешкой, чувствуя, как жало собственной ошибки впивается в него ещё глубже. — Подтверждения? — одним словом, отточенным как лезвие, бросил Тэкито. Он стоял неподвижно, но по мертвенной белизне его сжатых кулаков и напряжённым мышцам челюсти было ясно — внутри него бушевал вулкан, готовый вот-вот извергнуться. Гастон, придя в себя, встал, сложив руки в карманы. — Пока нет. Мы боялись спугнуть их, отправив разведку. Но то эфирное сканирование, что Тэкито удалённо запустил, показало аномальную концентрацию защищённых, не наших и не итальянских радиосигналов именно в том районе. Это они. Тэкито молча кивнул, его пальцы уже летали по клавиатуре планшета, подключаясь к локальной сети бункера с яростной, почти маниакальной сосредоточенностью. Каждый щелчок клавиши был словно выстрел по невидимому врагу. — Ебучие русские свиньи! — сдавленно процедил Киро. Словно не в силах сдержать ярость, он с силой швырнул свою зажигалку об стену. Металл с грохотом отскочил и покатился по полу. — Я их на куски порву! Всех до единого! Выверну их кишки наизнанку! — Успокойся, Хосок, — строго, но без упрёка сказал Данте. Он не смотрел на брата, его взгляд был прикован к карте. — Сейчас твоя ярость нам не поможет. Поможет твоя голова. Твоя хитрость. Все садитесь. Нам нужно думать, а не рвать на себе волосы. — Ебал я в рот эти мыслительные процессы, Джин! — Киро закатил глаза, но всё же грузно опустился на стул. — Счёт идёт на минуты, если не на секунды! Пока мы тут сидим и думаем, они могут... — он не договорил, сглотнув ком в горле. — Штурмовать и всё! — Я не думаю, что они убьют Чимина, — сквозь ком в собственном горле, с трудом выдавил Тэкито. Он поднял взгляд на Санто, и в его глазах читалась не просьба, а требование к правде. — Он не их прямая цель. Им нужен ты. Он просто приманка. — Не в этом дело, просто... блять! — Киро резко, почти истерично рассмеялся и снова вскочил, с силой проводя руками по лицу. — А с каких пор мы тут именами своими башляем? Чимин да Юнги? Мы что, на детской площадке? Меня зовут Хосок, будете моими друзьями? — Как будто это так важно сейчас! — выпалил Вико, вскипев от нетерпения. Он инстинктивно дернулся, и резкое движение отозвалось болью в ране, заставив его схватиться за бок и скривиться. — Абсолютно согласен, зайчик. Это всё хуйня по сравнению с другим, — Киро повернулся к ним, и его лицо вдруг стало серьёзным, почти пугающим. — Чимин беременный. В комнате повисла гробовая, оглушительная тишина. Это известие ударило под дых сильнее, чем любое ранение, чем любая пуля. Воздух выкачало, оставив после себя вакуум, заполненный леденящим ужасом. — Ебучий случай... — прошептал Гастон, закрывая лицо руками. Его плечи сгорбились под тяжестью нового, невыносимого груза вины. Он знал, что с Ачилем что-то не так, но это. Тэкито побледнел ещё сильнее, если это было возможно. Его лицо исказилось звериным оскалом, а глаза, полые и горящие, уставились на Киро, словно пытаясь распознать в его словах чудовищную шутку. — Скажи, что это твоя очередная тупорылая шутка, Хосок, — сквозь стиснутые зубы, с тишиной, полной смертельной угрозы, прошипел он. — Тупорылее моих шуток здесь только ты, Юнги, не знающий, что такое презервативы, — Киро парировал без тени улыбки. — Прости, что не сообщил раньше. Ангелок сам попросил молчать. Наверное, боялся сглазить. Тэкито не закричал. Он с коротким, животным рыком, вырвавшимся из самой глубины его существа, с размаху швырнул стоящий рядом стул об стену. Дерево треснуло с оглушительным грохотом. Он начал метаться по комнате, как раненый зверь в клетке, его дыхание стало частым и прерывистым, а в глазах бушевало чистое, неконтролируемое безумие. Вико, превозмогая тянущую боль в боку, поднялся и шагнул ему навстречу. Он не говорил ни слова, просто поймал Тэкито в середине его безумного пути и заключил в крепкие, несмотря на слабость, объятия. Он чувствовал, как сердце брата бешено колотится, готовое выпрыгнуть из груди, как всё его тело напряжено до предела. В помещении вновь воцарилось молчание, на этот раз тяжёлое, полное осознания всей глубины трагедии. — Это ничего не меняет, — твёрдо, разбивая ледяное оцепенение, заявил Данте. Его голос прозвучал как приказ, вернувший всех к реальности. — Это лишь значит, что Хосок прав в одном — мы должны действовать быстрее и в тысячу раз точнее. У нас нет права на ошибку. Ни на одну. Русские не должны об этом узнать. Для них он просто консильери. Разменная монета. Поняли все? Он подошел к столу с картой, его взгляд снова стал собранным и аналитическим. — Однако, штурмовать в лоб, не зная точного расположения, — глупо и безрассудно. Мы потеряем и его, и себя. — Значит, делаем отвлекающий манёвр, — выйдя из глубоких размышлений, сказал Гастон. Он выпрямился, скинув с себя тень отчаяния. — Намджун явится в театр, как они и требуют. Но не один. С ним пойдёт Хосок и группа прикрытия. Это будет главный спектакль. Пока они будут смотреть на вас, Юнги, я и Джин найдём другой вход, вскроем их системы и выясним точное местоположение Чимина. И вытащим его. Тихо и быстро. — А я? — тихо, почти шёпотом, спросил Вико. В его голосе звучала обида и боль от собственной беспомощности. Данте повернулся к нему, и его взгляд стал мягче. — Ты останешься здесь, на связи. Ты — наши уши и глаза, Вико. Координировать группы, следить за эфиром, быть нашим мозговым центром — это критически важно. Вико хотел возразить, но, встретившись взглядом с Гастоном, заставил себя покорно кивнуть. Гастон резко встал, отодвигая стул с громким скрежетом. — Я пойду готовить оружие и солдат. Мы выдвигаемся на рассвете. У нас нет больше времени. Тэкито, не говоря ни слова, молча вышел из зала вслед за ним. Все понимали — ему нужно было побыть одному, переварить удар, собрать в кулак свою ярость и превратить её в холодное, смертоносное оружие. Его рассудок был их главным козырем, и сейчас он балансировал на лезвии ножа.

***

Рассвет в Турине был серым и мглистым. Две группы готовились к выдвижению. Киро, облачённый в тяжёлый бронежилет, проверял магазины своего автомата. Его обычная клоунада сменилась мрачной сосредоточенностью. — Ты свой «подарок» для русских приготовил? — спросил его Данте, поправляя кобуру под мышкой. — Ещё какой, — без тени улыбки ответил Киро. — Устроим им фейерверк круче, чем на день Победы. — Пора, — сказал Тэкито, появляясь в дверях. Он был облачён в чёрное тактическое снаряжение, в руках — снайперская винтовка в чехле. Его лицо было бесстрастным, но глаза горели холодным огнем. Группы разошлись. Санто, Киро и часть бойцов погрузились в бронированные внедорожники, чтобы ехать навстречу опасности, смотреть в глаза льву. Данте, Тэкито, Гастон и их группа сели в неприметный фургон, который должен был доставить их к заднему входу в театр, в самое сердце змеиного гнезда. Вико остался в бункере один. Перед ним горели десятки мониторов, отбрасывая мерцающий свет на его бледное, сосредоточенное лицо. Он провёл рукой по повязке на боку, стиснул зубы, загнав внутрь боль и страх. — Береги себя, Чимин, — прошептал он в пустоту. — Мы идём. Фургон тронулся, растворяясь в утреннем тумане, как призрак. Тишина в нём была звенящей, наполненной тяжёлым дыханием, стуком сердец и невысказанными молитвами. А в это время в заброшенном театре «Реджио» русский с холодными, бездушными глазами медленно, с наслаждением проверял остроту своего ножа, изредка бросая безразличный взгляд на связанную фигуру в углу тёмного, пыльного помещения. Приближался час расплаты.

***

Сознание возвращалось к Ачилю волнами, мучительно, как прилив отравленной воды. Каждая волна приносила с собой новую порцию боли. Сначала — тупая, пульсирующая боль в висках, будто чей-то кулак сжимал его череп. Потом — огненная, жгучая лента на шее, где лезвие оставило свой кровавый автограф. И, наконец, леденящая, выкручивающая ломота во всём теле, связанном за спиной грубыми верёвками, впивающимися в запястья до кости. Он лежал на холодном полу, и прогнившие деревянные доски впивались в его тело, словно зубы древнего зверя. Воздух в помещении был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом ржавчины, вековой пыли и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным и отталкивающим. Он медленно открыл глаза, пытаясь проникнуть взглядом в полумрак. Он находился в огромном, заброшенном помещении, бывшем когда-то театральным залом. Высоченные потолки, закопчённые стены, и повсюду — разбитые, покрытые грязью зеркала, в которых его искажённое отражение дрожало в темноте, словно призрак. В метре от него, непринуждённо прислонившись к огромному, застывшему шестерню от какого-то старого механизма, сидел тот самый русский — высокий, широкоплечий, в безупречно сидящем костюме, который выглядел кощунственно неуместным в этом хаосе. Он неспешно курил, и его холодный, аналитический взгляд скользил по Ачилю с интересом учёного, рассматривающего редкий, но опасный экспонат. — È sveglio, signore Achille? — его голос был спокоен, беззвучные шаги по бетону. — O preferisci essere chiamato Jimin? Сердце Ачиля упало. Они знали его имя. Настоящее имя. Это было хуже, чем если бы они просто знали, что он консильери. — Puoi chiamarmi come vuoi, — голос Ачиля был хриплым, горло болело. — Non cambierà l'essenza. — Il punto... — русский усмехнулся, выпустив струйку дыма. — La linea di fondo è che il tuo Don Casa è una persona impulsiva. Ti ama e verrà. E lo uccideremo. E tu... non abbiamo più bisogno di te. Tranne come esempio per gli altri. Его взгляд скользнул вниз, по телу Ачиля, и на его лице мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Anche se, forse, non subito. Sei un esemplare interessante. Intelligente. Bellissimo. Ачиль инстинктивно попытался скрыть живот, напряжение прошлось по его телу судорогой. — Quanto sei disgustoso, — выдавил он. Русский рассмеялся, низко и неприятно. — Mi prenderò cura di lei più tardi, signore Achille. Non annoiarti. Он отошёл, оставив Ачиля в гнетущей тишине, нарушаемой лишь монотонным стуком одиноких капель воды, падающих с потолка где-то вдалеке. Ачиль закрыл глаза, пытаясь загнать обратно панику, которая поднималась к горлу кислым комом. Он думал о Тэкито. О его спокойных, сильных руках, которые могли быть как невероятно нежными, так и смертоносными. О том, как тот говорил «я люблю тебя» своим немногословным, но безошибочным образом — взглядом, прикосновением, самой своей верностью. И он думал о ребёнке. О крошечной, хрупкой искре жизни внутри него, которую он едва успел осознать, но которую уже готов был защищать ценой всего. — Держись, — мысленно обратился он к тому, кто был внутри. — Твой отец обязательно придет за нами. Он сильный. Он спасёт нас. Он повторял это как мантру, пытаясь заглушить голос страха, шепчущий, что, возможно, они с ним — лишь разменная монета в игре, где ставки слишком высоки.

***

Фургон бесшумно притормозил в тёмной, грязной аллее, пахнущей мусором и сыростью, в двух кварталах от цели. Данте, Тэкито и Гастон вышли, мгновенно растворяясь в густых тенях, как призраки. Воздух был холодным, и он обжигал лёгкие. — Сигналы идут отсюда, — тихо, без единой эмоции, подтвердил Тэкито, его глаза были прикованы к портативному сканеру, чей экран отбрасывал синеватый отблеск на его каменное лицо. — Защита серьёзная. Много электроники, датчики движения по периметру. Минимум двое на входе, вероятно, больше внутри. — Ты знаешь, что делать, — Данте положил тяжёлую, твёрдую руку на плечо брата. В этом жесте была не только поддержка, но и напутствие, и тяжёлое бремя ответственности. — Мы обеспечим тебе тихий вход и прикроем, если что. Но у нас будет только один шанс. Тэкито лишь коротко кивнул. Его лицо в призрачном свете было похоже на маску из отполированного мрамора — холодное, бесстрастное и пугающе прекрасное в своей абсолютной смертоносности. Он снял чехол со своей снайперской винтовки, проверил глушитель на пистолете привычным, отработанным движением и, не издав ни звука, как тень, скользнул по шершавой стене, бесшумно исчезнув в чёрном прямоугольнике вентиляционной решётки. Данте и Гастон обменялись краткими, но понятными взглядами. Теперь их задача была ждать в ледяной тишине и быть готовыми в любую секунду превратиться в огненный шквал.

***

Санто вышел из внедорожника один, его поза была прямой, но каждый мускул был напряжён до предела. Он расстегнул пиджак, демонстративно показывая, что безоружен. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь глухими ударами в висках, но лицо он сохранял спокойным, почти отстранённым — маской Дона, за которой скрывалась буря страха и ярости. — Buongiorno, Russia! — его голос гулко разнёсся по пустому цеху. — Sono arrivato. Fai uscire il mio concierge. Из-за угла, из тени, появился русский. Его лицо было безразличным. За ним, как бездушные тени, вышли двое охранников, и стволы их автоматов немедленно нацелились на Санто. — Puntualità — cortesia dei re, Don Casa, — улыбнулся русский. — È un peccato che tu non sia più un re. Dove sono gli altri tuoi fedeli cani? — Sono solo, come hai chiesto. — Una bugia, — парировал русский. — Ma non importa. Sono da qualche parte nelle vicinanze. E li troveremo. В этот момент где-то на верхнем ярусе цеха послышался шорох. Все, включая русских, инстинктивно подняли головы. И этого момента ждал Киро.

***

Тэкито двигался по узкой, пыльной вентиляционной шахте с кошачьей грацией и абсолютной тишиной. Его мозг, отточенный годами стратегий и расчётов, работал с чёткостью высокоточного механизма, наглухо отсекая все эмоции, все мысли, кроме одной. Цель. Найти Ачиля. Уничтожить любую угрозу. Он был не человеком, а оружием, воплощённой волей к спасению. Через мелкую решётку он увидел комнату с серверами. Два техника в наушниках, не подозревая ни о чём, возились с оборудованием. Бесшумно, как змея, отодвинув решётку, Тэкито спрыгнул вниз. Два быстрых, точных, безжалостных движения — и техники беззвучно осели на холодный бетонный пол, не успив понять, что произошло. Он подключил портативный терминал к главному серверу. Его пальцы летали по клавиатуре, словно сами по себе, взламывая уровень за уровнем защиты. Она была серьёзной, продуманной. Но он был лучше. Всегда был лучше. Через три минуты, которые показались вечностью, он был в их системе. Он запустил поиск по записям камер наблюдения. И тогда он его увидел. На кадрах с задержкой в несколько минут. Его Ачиль. Бледный, испуганный, с синяком на щеке и засохшей кровью на шее, он лежал на полу в огромном помещении, напоминающем сцену или зал для репетиций. А над ним, как хищник над добычей, стоял тот самый русский в безупречном костюме. Тэкито почувствовал, как по его жилам разлился не огонь, а ледяной, пронизывающий адреналин. Он нашёл его. Большим пальцем он отправил заранее заготовленное сообщение Киро. Всего одно слово, но оно значило всё. Сейчас.

***

На втором этаже, среди груды старых декораций, Киро получил сообщение. Его лицо, напряжённое до этого момента, расплылось в дикой, почти безумной ухмылке охотника, почуявшего добычу. Он вскинул свою снайперскую винтовку, но стрелять было не в кого — Санто стоял на линии огня, под прицелом. Не долго думая, он достал из рюкзака небольшой, но мощный заряд и, сорвав предохранительную чеку, с силой швырнул его в противоположный конец помещения, где ржавели бочки из-под краски и горючих жидкостей. Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки взрыв потряс старые стены театра. Ослепительное пламя вырвалось к самому потолку, осветив всё вокруг багровым, адским заревом и отбросами длинных, пляшущих теней. Охрана русских, поддавшись инстинкту, развернулась в сторону хаоса. И в этот миг, воспользовавшись долей секунды их замешательства, из вентиляционной шахты на уровне пола, словно демон, порождённый самим мраком, возник Тэкито. Его пистолет с глушителем издал два тихих, почти вежливых хлопка. Два охранника, не успев издать ни звука, рухнули на пол, как подкошенные. Русский, отшатнувшись, его рука рванулась к кобуре. Но Санто был быстрее. Он рванулся вперёд, и его удар в челюсть, вложивший в себя всю ярость, всю вину и всю боль, прозвучал сокрушительно, как выстрел из пушки. Русский, с разбитым в кровь лицом, отлетел к стене и замер. Но Тэкито уже не смотрел на них. Он был слеп и глух ко всему, кроме одной цели. Он бежал через зал, его ноги несли его сквозь дым и пыль, к той единственной фигуре, что лежала на полу и пыталась приподняться на дрожащих локтях. — Чимин! Он рухнул на колени рядом с Ачилем, и его обычно твёрдые, уверенные руки вдруг задергались, когда он обхватывал его бледное, испуганное лицо. — Юнги… — Ачиль расплакался, прижимаясь к его груди. Тэкито молча, резко, но с невероятной нежностью, принялся развязывать верёвки на его запястьях. Его пальцы касались следов от пут, и по его лицу, наконец, прокатилась волна эмоций — ярости, боли и бесконечного облегчения. — Всё в порядке, — прошептал он, целуя его в макушку, в виски, в слёзы на щеках. — Теперь всё в порядке. Я здесь. Он прижал ладонь к его животу, спрашивая без слов. Ачиль, всё ещё плача, кивнул. Жив. Тэкито закрыл глаза, прижимая к себе все самое дорогое, что у него было. Адреналин начал отступать, сменяясь ледяной, всепроникающей усталостью. В воздухе висела едкая взвесь дыма, пыли и запаха крови. Пламя на другом конце потихоньку угасало, потушенное сработавшей системой пожаротушения, но его отблески всё ещё прыгали по стенам, как тени гигантских химер. Тэкито, не выпуская Ачиля из объятий, одной рукой проверял его пульс. Он был частым и нитевидным. — Где болит? — его голос был низким и сдавленным. — Всё в порядке, — попытался выдохнуть Ачиль, но его тело содрогнулось от нового приступа кашля. — Просто я испугался. В это время Санто, тяжело дыша, стоял над телом русского. Тот был без сознания, его челюсть неестественно отвисла, но он был жив. — Свяжи его, — приказал Санто появившемуся рядом Киро, который спустился с балок, сияя победной ухмылкой. — Живым и невредимым. У нас к нему много вопросов. Киро весело подмигнул и достал из тактического разгрузочного жилета стяжки. — С удовольствием. Устроим ему тёплый приём. Данте и Гастон, услышав по рации, что основная угроза нейтрализована, ворвались в театр. Взгляд Данте мгновенно нашёл Тэкито и Ачиля. Он подошёл и молча опустил руку на плечо брата. В этом жесте было всё: облегчение, поддержка, вопрос. — Он жив, — тихо сказал Тэкито, отвечая на немой вопрос. — Но ему нужен врач. Срочно. Внезапно Ачиль побледнел ещё сильнее, его глаза закатились, и он обмяк в объятиях Тэкито. — Чимин! — голос Тэкито впервые за много лет сорвался на крик, полный чистого, животного ужаса. Он прижал его к себе, тряся за плечо. — Чимин, слушай мой голос! Не закрывай глаза! Данте мгновенно набрал номер Вико. — Тэхен! Немедленно вызывай Альдо в бункер! Сейчас же! Чимин без сознания! — его голос был жёстким, но в нём слышалась та же паника. Следующие минуты превратились в сумасшедший, хаотичный ад. Братья, забыв обо всём — о пленном русском, о возможных остатках его людей, о тактике и осторожности, — бросились спасать своего. Они бережно, как хрустальную вазу, подняли Ачиля на руки и понесли к выходу, к внедорожнику. Тэкито не отходил от него ни на шаг, его пальцы так и не разжали мёртвую хватку на его руке, словно он мог передать ему свою силу через это прикосновение. Санто остался в зале, его взгляд был тёмным, нечитаемым и пустым. Он смотрел, как Киро с помощью ещё одного бойца грузил связанного и всё ещё без сознания русского в багажник другого автомобиля. — Отвезите его на старую квартиру на набережной. Ту, что с подвалом, — тихо, без интонаций, приказал он. — Никто. Никто не должен знать, что он у нас. Я разберусь с ним позже. Лично. Киро, на мгновение сбросив с себя шутовскую маску, кивнул с полной, мрачной серьёзностью. — Будет сделано, Дон. Когда внедорожник с братьями и Ачилем с визгом шин рванул в сторону бункера, Санто остался один посреди огромного, полуразрушенного, пропахшего дымом и смертью зала. Он медленно подошёл к тому месту, где всего несколько минут назад лежал Ачиль. На прогнивших, пыльных досках пола сверкало маленькое, почти незаметное алое пятно. Капля его крови. Санто медленно, почти ритуально, опустился на колени. Он протянул руку и коснулся пальцем этого пятна. Оно было ещё тёплым, живым. И в этот момент всё его напускное спокойствие, вся собранность, вся ярость — всё рухнуло, сметённое сокрушительной волной вины. Его могучее тело содрогнулось от беззвучных, удушающих, горьких рыданий. Он трясся, как в лихорадке, не в силах сдержать этот прорывающийся наружу стыд. Это он довёл их до этого. Его амбиции, его недальновидная жадность, его трусливый страх. Он чуть не погубил человека, который был не просто консильери, а его семьей. И он едва не погубил ребёнка, который даже не родился. Он сидел так, не зная, сколько прошло времени, пока его не нашёл Гастон, вернувшийся за ним. Гастон стоял поодаль, не решаясь нарушить это молчаливое отчаяние. — Намджун, — тихо, почти шёпотом, позвал он. — Всё. Мы едем. Санто с силой, почти с яростью, вытер лицо рукавом дорогого пиджака и поднялся. Его глаза, ещё красные, снова стали холодными, непроницаемыми и твёрдыми. Но в них появилась новая, стальная черта. Глубокое, выстраданное осознание. И железная готовность платить по своим долгам до последней капли крови. — Хорошо, — он коротко кивнул, и его голос снова приобрёл властные нотки. — Поехали.

***

В бункере царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихими командами доктора Альдо, личного медика клана Эспозито, запертого вместе с Тэкито в импровизированной операционной. В коридоре, за дверью, Данте и Вико молча ждали. Гастон прислонился к стене, скрестив руки, его взгляд был прикован к полу. Когда вошли Санто и Киро, все взгляды устремились на них. — Русский? — спросил Данте. — В надёжном месте, — коротко ответил Санто. Его взгляд встретился с взглядом Данте. — Хорошо. Намджун, пойдем, хочу с тобой поговорить. Санто молча кивнул и жестом указал на соседнюю комнату. Они вошли, и дверь закрылась. Киро тяжко вздохнул и повалился на стул рядом с Вико. — Как он? — Не знаю, — прошептал Вико. — Доктор ещё не выходил. Юнги там с ним. В комнате для «переговоров» Данте не стал ходить вокруг да около. — Как только закончим здесь, объединимся в Коза Ностра. Санто, стоявший у стола, медленно повернулся к нему. Его лицо не выражало удивления. — Объясни. — Последняя воля отца, — голос Данте был ровным, но в нём слышалась сталь. — Я сначала сомневался, но осознал, что отец был прав. Мы, буквально, непобедимы вместе. Коза Ностра имеет огромную власть в Италии, а мы лишь укрепим ее. И тем более сейчас, жизнь на два клана звучит как шутка. Будем гонять малого с Неполя в Палермо на выходные? Бред. Санто стоял молча, обдумывая план Данте. Однако легкая улыбка сорвалась с его губ. — Как мило. — Теперь это наша реальность, — Данте подошел вплотную к Санто, сковывая его в свои объятия. — Отыграть свадьбу Юнги и Чимина где-нибудь в Милане, слушать топот маленьких ножек племянника, смотреть, как растет жизнь, которая будет вдыхать в каждого из нас человечность, выбитую судьбой. А там кто знает. Возможно, не только Юнги и Чимину выпадет такое счастье. Санто заглянул в глаза Данте. Он обхватил его шею, скрепив руки в замок. Его улыбка стала шире, а глаза засверкали. — И правда, все возможно. В этот момент дверь в операционную открылась. На пороге стоял Тэкито. Его лицо было измождённым, но в глазах горела крошечная искра надежды. — Он пришёл в себя, — тихо сказал Тэкито. — Альдо говорит, что это нервное истощение, обезвоживание и шок. Но с ребёнком, кажется, всё в порядке. В коридоре все замерли, слушая. Вико драматично схватился за сердце, а Гастон впервые за этот день выдохнул почти с облегчением. Данте и Санто вышли из комнаты. На телефон Дона Каса поступило сообщение на итальянском языке с зашифрованного номера. «Сицилия в огне. Неаполь пойдет ко дну. Вы — предатели, и за предательство платят кровью».