FAMIGLIA: Cosa Nostra

***

— Молчи, тварь. Ты мне должен за всю свою жалкую жизнь, — голос приемного отца раздавался ноющей пульсацией в голове Чимина. Той ночью мальчик, которым он был, умер. Его разорвали на части, оставив внутри пустоту, заполненную стыдом и страхом. А наутро папа, с сигаретой в руке и пустым взглядом, лишь фыркнул, глядя на «сына». — Не ной. Это стало системой. Отец не просто насиловал его — он ломал его. Он начал «качать» его наркотиками — сначала таблетками, чтобы «успокоить», потом инъекциями, чтобы сделать послушным, безвольным существом. В этом состоянии полудремы, когда тело не слушалось, а сознание мутилось, над ним и издевались. Отец начал приводить «друзей» — таких же опустившихся отбросов. Чимин стал их развлечением, вещью. Он лежал и смотрел в потолок, пока его тело разрывали на части. Он мысленно улетал далеко-далеко, в мир, который сам придумал — мир, где его кто-то ждет, где есть теплое море и тихий дом. Но каждый раз его возвращал назад хохот папы, наблюдавшего за этим цирком. Его смех был хуже любых ударов. Он был доказательством того, что он — ничто. Никто. — Почему я? За что? — проносилось эхом в голове Чимина. Ответа не было. Только боль. Физическая боль стала его тканью, душевная — его воздухом.

6 лет назад.

Ветер свистел в ушах, завывая похоронный марш. Высота манила, обещая не вечность, а конечность. Тишину. Отсутствие. Внизу темной бездной зияло неаполитанское море. Оно казалось ему единственным существом, которое примет его, не причинив боли. — Все закончится. Они больше не достанут меня. Это все наконец прекратится. Один шаг, всего один шаг. Он глубоко вздохнул, в последний раз чувствуя едкий запах города, который был ему чужим. Он уже почти сделал шаг вперед, когда сзади раздался спокойный, но твердый голос. — С этой высоты лететь до воды почти четыре секунды. Долгая дорога, чтобы передумать. Чимин резко обернулся. На него смотрел молодой человек в дорогом, но неброском пальто. Его глаза были не испуганными или осуждающими, а сопереживающими. Глубокими и умными. — Отойди, — просипел Чимин, его голос дрожал. — Нет, — так же спокойно ответил незнакомец. — Меня зовут Намджун. Дай мне эти четыре секунды. Он не подходил ближе, не делал резких движений. Он просто говорил. Говорил о том, что сам знает, каково это — чувствовать себя в ловушке. Что мир полон мусора, который считает себя хозяевами жизни. И что иногда лучшая месть — не уйти, а забрать свою силу обратно. — Они отняли у тебя прошлое. Позволишь им отнять и будущее? — его голос стал жестче. — Спустись. Дай мне их имена. Я дам тебе не просто месть. Я дам тебе дом. Семью, которая не предаст. И слово будущего Дона — я позабочусь о тебе. Что-то дрогнуло внутри Чимина. В этих словах не было жалости, которую он ненавидел. Была сила. Было обещание. Обещание не рая, а войны. Но войны за себя. Его ноги, одеревеневшие от страха и решимости, вдруг подкосились. Он не прыгнул. Он рухнул на колючие от холодного пота колени и зарыдал — впервые за долгие годы не от боли, а от облегчения. Намджун медленно подошел, снял свое пальто и накинул на его дрожащие плечи. Ткань пахла дорогим табаком и безопасностью. — Il mio Achille, — снова произнес он тихо, помогая ему подняться. — Боль, которую мы превратим в твою силу.

***

Ачиль стоял у кровати, его пальцы с бессознательной нежностью перебирали сложенные вещи. Каждый предмет был молчаливым свидетельством тех шести лет, что отделяли его от того испуганного мальчика на краю моста. Шести лет жизни, подаренной ему Санто. Теперь он собирался в Неаполь. И эта поездка была не возвращением домой, а путешествием на эшафот. Ирония судьбы висела в воздухе, горькая и удушающая. Человек, давший ему жизнь, теперь невольно становился его палачом. Тот, кто вытащил его из бездны, сам того не ведая, толкал его обратно. Внутри не поднимался бунт, не рождался крик протеста: «Я имею право на чувства!». Нет. Ачиль с болезненной ясностью осознавал — он заслужил это возмездие. Шесть лет абсолютной преданности, шепот доверия Дона на ухо, ощущение себя частью чего-то большего — всё это он одним махом перечеркнул своим предательством. Он взял дарованную ему семью и плюнул в её сердце. Ноги внезапно подкосились, и он тяжело опустился на край кровати. Комната поплыла перед глазами, а к горлу, сжимая его стальным обручем, подкатила тошнота. Он не успел даже по-настоящему содрогнуться, как тело, повинуясь инстинкту очищения, сорвалось с места и понесло его в сторону ванной. Упав на холодный кафель, он ощутил, как спазмы выворачивают его изнутри. Когда всё закончилось, он, обессиленный, прислонился к стене, глотая воздух, пахнущий кислотой и крахом. Наверное, просто переволновался. Только и всего. Просто готовился встретить свой конец.

***

Тишина в комнате Гастона была густой и тяжёлой, пахшей таблетками и приглушённой болью. Лунный свет освещал край кровати, выхватывая из полумрака бледное, осунувшееся лицо и тёмные пятна повязки на животе. Он не спал. Глаза, привыкшие излучать холодную насмешку или ярость, были теперь просто усталыми, устремлёнными в потолок. Тихий скрип двери заставил его повернуть голову. В проёме стоял Вико. Он не решался войти, будто боялся нарушить хрупкое перемирие, установившееся между ними после того, как он своими руками пытался зажать частички жизни Гастона. — Заходи, — голос Гастона был хриплым, лишённым привычных колких нот. — Стоишь как призрак. Мешаешь глазам в потолок смотреть. Вико шагнул в комнату, закрыв дверь. Он подошёл к кровати, но не садился, стоя в нескольких шагах, будто перед пропастью. — Как ты? — глупо спросил он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Жив. Благодаря тебе, как мне тут не устают напоминать, — Гастон попытался усмехнуться, но получилось лишь болезненное подёргивание губ. — Хотя, наверное, не зря. Теперь я твой вечный должник. — Не говори так, — резко оборвал его Вико. Он наконец поднял на него взгляд, и в его глазах бушевала буря из вины, страха и чего-то ещё, чему не было названия. — Я не из-за долга. Тишина снова сгустилась, но на этот раз она была не пустой, а наполненной невысказанным. Все стены, все маски, все годы вражды рухнули в тот момент, когда Вико кричал его имя, держа на руках его почти безжизненное тело. — Гастон, почему? — наконец выдохнул Вико. — Такая отличная возможность выдалась наконец-то избавиться от меня. — Не знаю, — перебил его Гастон, и это была чистая правда. Он закрыл глаза. — В тот момент я просто не мог допустить, чтобы это случилось с тобой. Всё. Он открыл глаза и посмотрел прямо на Вико. Впервые за всё время — без насмешки, без ненависти, без притворства. — Я всегда мечтал тебя убить, Вико. Все эти годы. С тех пор, как в Неаполе 7 лет назад солдаты Коза Ностры расстреляли моих родителей. И я поклялся, что каждый из вас заплатит. Вико замер, словно его ударили. Он медленно опустился в кресло у кровати, его лицо побелело. — Ты был там? — прошептал он. Гастон кивнул, глотая ком в горле. Воспоминания, которые он запирал в самом тёмном углу души, вырвались наружу. — Мы приехали отдыхать. Это была случайность. Они просто оказались не в то время и не в том месте. А я… я не мог тогда что-то сделать. Только смотреть. И возненавидеть. Вико опустил голову, его руки сжались в кулаки. — Я был там, — тихо, почти беззвучно, сказал он. — Я был одним из тех солдат. Мне было шестнадцать. Мой первый серьезный «выход». — Он поднял на Гастона взгляд, полный неизбывной боли. Воздух в комнате перестал двигаться. Гастон смотрел на него, и в его глазах не было ярости. Было лишь измождённое понимание. Понимание того, что они оба — всего лишь винтики в чужой игре, дети, брошенные в мясорубку войны кланов. — Знаешь, я столько лет носил в себе эту ненависть, — прошептал Гастон. — Она была моим топливом. Моей силой. А ты оказался не тем, кого я выдумал. Не монстром, отнявшим у меня все. Ты чуткий. Ранимый. С ебучим стальным стержнем внутри. Таким, каким я был когда-то, до того дня. Ты будто вытащил из могилы того Чонгука, которого я давно похоронил. — Ты не плохой, Чонгук. Ты хороший человек, с которым происходили плохие вещи. В каждом из нас есть светлая и темные стороны. Важнее только то, какую сторону мы в итоге выберем. Гастон отвернулся к стене, его плечи напряглись. — Отпусти меня. Пожалуйста. Я не хочу причинять тебе боль. Я не знаю, как иначе. Всё, что у меня есть — это ненависть. А сейчас я чувствую себя пустым. И мне страшно за тебя. Вико медленно поднялся с кресла. Он подошёл к кровати и, не говоря ни слова, опустился на колени. Он не прикасался к Гастону, просто смотрел на него снизу вверх, его глаза были полны решимости. — Нет, — твёрдо сказал он. — Я не отпущу тебя. Ни за что. Его рука потянулась вперёд, и пальцы осторожно коснулись тыльной стороны ладони Гастона. Это был нежный, почти невесомый жест, контрастирующий с жестокостью мира за стенами комнаты. — Мы причинили друг другу достаточно боли, чтобы хватило на несколько жизней, — сказал Вико. — Может, хватит? Может, пора начать что-то другое? Даже если это страшно. Даже если мы не знаем как. Гастон смотрел на их почти соприкасающиеся руки, затем поднял взгляд на Вико. В его усталых глазах что-то дрогнуло. Стена изо льда, которую он возводил годами, дала трещину. Он не ответил. Но он и не отнял свою руку.

***

Тэкито прибыл на тренировочную базу Эспозито для того, чтобы проконтролировать подготовку солдат и дать Данте ответ, готовы ли они к захвату Турина. После штурма особняка Вико был сам не свой, поэтому он не хотел его утруждать работой, чтобы дать ему передохнуть. Когда Тэкито вошел на закрытое стрельбище, полное гула солдат и звуков выстрела, его встретил один из бойцов Эспозито, который казался чем-то обеспокоен. — Как проходит подготовка, Маттео? — поинтересовался Тэкито, хлопая по плечу солдата. — Все в порядке, консильери. Я думаю, все пройдет гладко. — Ты кажешься нервным. У вас здесь точно все хорошо? Глаза солдата задрожали, а в след за ними и все тело. — Консильери, тут дело одно… Неловкое. Слышал, как тот Гастон, капореджиме Каса, надругался над нашим patri. Тэкито ощутил, как по спине пробежал холодок. — Что ты несёшь? — его голос был острее стали. — Да я сам не верил! Но вот, — солдат достал из кармана телефон и запустил видео. — Один из наших тайком заснял это в тот день, после их первой «тренировки». На экране, снятое из-за угла, было видно, как Гастон грубо прижимает Вико к стене заброшенного склада. Камера не ловила звука, но ясно было одно: Вико пытался вырваться, его лицо было искажено отчаянной гримасой, прежде чем Гастон закрыл его своим телом. Тэкито выхватил телефон из рук ошеломлённого солдата. — Кто ещё это видел? — Да я… я никому не показывал, кроме вас. Боялся. — И правильно боялся, — Тэкито удалил видео и сунул телефон обратно в карман солдата. — Забудь. Ни слова. Никому. Понял? Получив кивок, Тэкито развернулся и быстрым шагом направился к машине. Ярость, холодная и целенаправленная, кипела в нём. — Я его уничтожу, — сквозь зубы прошипел Тэкито, заводя двигатель автомобиля. Когда Тэкито ворвался на территорию особняка, мир для него сузился до размеров точки — точки ярости, горя и жажды возмездия. Он не видел изумрудных газонов, не слышал щебета птиц. Он был снарядом, выпущенным из катапульты отчаяния. Дверь перед ним оказалась лишь досадной преградой на пути к цели. Он рванул её от себя с такой силой, что та с грохотом ударилась о стену. Удар был оглушительным, но не столько для ушей, сколько для сердца. Тихий, надорванный стон — и Ачиль, которого он в слепоте своей едва не снёс с ног, отшатнулся, прижимая ладонь к переносице. — Бог ты мой, — завопил Ачиль, потирая нос. — Ты куда так летишь? Что-то случилось? — Случилось? Да, Ачиль, случилось! — Тэкито яростно вцепился в Ачиля, одаряя его животным взглядом, полным гнева. — Твой ебучий капореджиме изнасиловал моего Вико. Ты знал об этом? Отвечай! Ачиль нервно забегал глазами по Тэкито, чувствуя, как в груди все сжалось. Этого еще не хватало. — Юнги, я... — Я тебе сейчас не Юнги, блять. Я задал конкретный вопрос, и я требую конкретного ответа. — Я знал. Да, я знал об этом, но послушай... Его попытка оправдаться была сметена ураганом. Тэкито, с рычанием, которое, казалось, разрывало его изнутри, отшвырнул Ачиля от себя. Тот грузно рухнул на каменные плиты пола, и этот звук — глухой, костный — на секунду оглушил Тэкито сильнее любого выстрела. — Да как ты мог вообще? — прошипел Тэкито. — Почему ты молчал? Я тебе доверял, а что сделал ты? — Прошу тебя, дай мне все объяснить! — голос Ачиля сорвался, слова застревали в горле. — Да, я знал об этом. Это произошло в первый день тренировки с солдатами. И я тоже был в гневе, мне было больно за Вико, я злился. Помнишь, когда ты забирал меня из комнаты Гастона? Вот он, тот самый момент, Тэкито. Но позже, чем дольше я думал обо всем об этом, тем больше я убеждался в том, что это не то, о чем я подумал. Не то, о чем думаешь сейчас ты. Гастон не поступил бы так с ним, Тэкито, я уверяю. — Хочешь сказать, что Вико сам лег под этого психопата? Ты за кого его принимаешь? За шлюху какую-то? — Боже, нет, что ты несешь вообще? Да никогда, я просто... Мы говорили об этом с Гастоном, у него есть чувства, он не желал ничего плохого. — Такие как он не умеют чувствовать. — Нет, это неправда! Я знаю Гастона шесть лет. Он был тем, кто заботился обо мне в первые дни в клане, потому что у Санто были вечно какие-то дела. Он постоянно рассказывал мне смешные и дурацкие истории, когда я плакал. Он мог часами слушать о том, как я ненавижу себя, как мне больно, а потом сказать мне, что я хороший. Ты не знаешь его так, как знаю я. И я прошу тебя, поговори сначала с Вико. Не делай глупостей сгоряча. Если ты что-то сделаешь с Гастоном, я уверяю тебя, ты просто уничтожишь и меня. Он стоял, беззащитный и прекрасный в своём отчаянии, с глазами, в которых плескалась вселенная боли. Тэкито смотрел на него, и сквозь панцирь ярости в его душу пробивалась тонкая, ледяная игла осознания. Осознания того, что он стоит на краю, и один неверный шаг — и он потеряет всё. И Вико. И его. И себя. Но картина с Вико была сильнее. — Прости, Ачиль. Но пришла пора Гастону вспомнить свое второе имя. — Что? — Вендетта. — Юнги, нет. Я прошу тебя, не делай этого! — Я объявлю вендетту Санто, Ачиль. Я могу принять и простить все, что угодно, правда. Но только не боль Вико. Слёзы, которые текли по лицу Ачиля, вдруг иссякли. Он смотрел на Тэкито, а в его взгляде не было ничего. Лишь бездонная, всепоглощающая пустота, страшнее любого отчаяния. И никакое Scarro Omertá от Санто не причиняло столько боли, как вендетта из уст Тэкито, в котором он, против всей логики и всех правил, нашёл своё погибшее счастье. Вечернее солнце уже окрашивало сад в золотые тона, пока Вико внимательно изучал карту Турина. Каждая стрелка, каждый условный знак были кирпичиками в стене, за которой он прятался от собственных мыслей. Оставалось провести последнюю, решающую черту — и можно будет начать наступление. Его отвлек звук — не шагов, а влажного, шаркающего волочения. Как будто по гравию тащили окровавленный мешок с костями. Вико поднял глаза. По дорожке, шатаясь, как марионетка с порванными нитями, двигался Ачиль. Не плакал. Не стонал. Его лицо было словно высечено из белого мраморного ужаса. Его глаза были пустыми, бездонные колодцами. Они смотрели сквозь солнце, сквозь сад, сквозь самого Вико, устремлённые в какую-то невыносимую пустоту. — Ачиль? — имя сорвалось с губ Вико испуганным шёпотом, чужим голосом. Он подскочил, уронив карту, и схватил Ачиля за плечи, опасаясь, что тот рассыплется в прах у него на глазах. Тот не сопротивлялся, его тело было безвольным и ледяным. — Что произошло? — голос Вико дрогнул, пробиваясь сквозь ком в горле. — Даже не знаю, с чего начать, — Ачиль горько усмехнулся, и этот звук был страшнее любого рыдания. — Ну... давай с самого начала, — Вико заставил себя улыбнуться, крошечным, жалким подобием утешения, усаживая Ачиля на скамью. И Ачиль начал. Говорил тихо, монотонно, словно зачитывал собственный смертный приговор. О тайных ночах с Тэкито, о шепоте в темноте, о тепле, которое оборачивалось ледяным ожогом. О ярости Гастона и его сломанной, неумелой исповеди. О приговоре Санто. И о последнем, самом страшном гвозде в крышку его гроба — о желании Тэкито объявить вендетту. Вико слушал, и с каждым словом в нём умирала частичка того хрупкого мира, что он пытался построить в своём воображении. Это был не просто конец перемирия. Это был погребальный звон по наивной мечте двух омег, осмелившихся поверить, что в мире, сотканном из крови и предательства, может найтись место для чего-то чистого. — Вико, — голос Ачиля был сиплым, выдохшимся, как у человека, стоящего на краю пропасти. — Моя судьба решена. Я сегодня поеду в Неаполь, и всё закончится. Не думаю, что Юнги... что Тэкито захочет меня слушать. Поэтому передай ему, что я его люблю. Вико поднял на него взгляд, и Ачиль увидел в его глазах не просто слёзы. Это было море отчаяния, ярости и безграничной боли. — А вы с Чонгуком... — Ачиль сделал надрывный вдох, его голос сорвался в дрожь. — Я бы хотел, чтобы хотя бы вы смогли найти друг в друге то счастье, которое в нашем мире так призрачно. Присмотри за моим братом, хорошо? Больше Вико не выдержал. Он рванулся вперёд и прижал Ачиля к себе так сильно, будто силой одной воли мог защитить его от всех бед, от Санто, от Тэкито, от этого жестокого мира. Он чувствовал, как в его собственную душу вонзают тысячи раскалённых копий, разрывая её на части. — Нет, — пронеслось в его воспалённом сознании, пока он чувствовал, как мелкая дрожь безысходности разрывает тело Ачиля. Он не мог допустить ни приговора Санто, ни приговора Тэкито. Тишина сада была обманчива. В ней уже слышался отдалённый гул надвигающейся бури, запах грозы и крови. И где-то вдали, на вышке особняка, уже готовился взвиться чёрный флаг. Флаг V.