FAMIGLIA: Cosa Nostra

— Есть срочный разговор, — Вико беспардонно вломился в кабинет Данте, в котором с лицом, полным боли, сидел Киро, занимаясь своими делами. — Давай по-быстрому, зайчик, у меня этих ебучих бумажек до самого Рая кипа. — Хорошо, по-быстрому, — Вико наполнил свои легкие кислородом. — Я и Гастон переспали. Не сказать, что я был за, но я и не был против. Юнги об этом узнал и хочет устроить вендетту Каса. Санто, судя по всему, знает о том, что Ачиль и Юнги вместе, поэтому вызвал Ачиля на смертный ковер. Я и Гастон любим друг друга, Юнги в бешенстве, Ачилю грозит смерть. — Ты решил карьеру сменить и в рэперы подался? — Киро выглядывал на Вико из-под лобья, не скрывая своего, мягко говоря, шока. Вико вновь глубоко вздохнул, встав перед столом Киро, вытянувшись по стойке «смирно». — Поэтому я официально заявляю, что не имею никаких претензий к капореджиме Каса, — голос Вико был твёрдым, выверенным, как у солдата на докладе. — Прошу отказаться от идеи начала войны. Солдаты Эспозито сейчас сосредоточены на захвате Турина. Конфликт с Каса лишь деморализует их и ослабит перед решающим ударом. Киро, восседавший в кресле Данте, лишь хлопал на него глазами, его лицо исказилось в гримасе самого неподдельного недоумения, которое только можно себе представить. — Господь, если ты есть, — голова Киро откинулась на спинку стула, а взгляд устремился к потолку, как к небесам. — Дай годы терпения и здоровья нашему Дону, чтобы он как можно дольше был при делах. Я, раб твой грешный, и секунды не протяну с этими сопляками в роли Дона. — Хосок, блять, я серьёзно! — в голосе Вико прорвалось отчаяние. — Так я тоже, Тэхен! — Киро выпрямился, его лицо внезапно стало строгим. — Что ты от меня хочешь? Юнги даже не приходил ко мне за добром на вендетту. Джин тоже не звонил, значит, и ему он ничего не говорил. Может, он переспал с этой мыслью и теперь плачется по Ачилю в подушку. — Я просто... я хочу сработать на опережение. Если он придёт к тебе, отговори его. Вы же с ним как Биба и Боба, он послушает тебя. — Во-первых, мы не долбоёбы, — парировал Киро, и Вико не сдержал короткого, нервного смешка. — Во-вторых, почему ты так уверен, что он не послушает тебя? — Он подумает, что я выгораживаю Гастона, что глаза мои под пеленой слепой любви. Я не буду звучать убедительно. — Так в таком случае, Биба и Боба здесь только вы двое! — воскликнул Киро, вскакивая с кресла. — Это вы оба втрескались в участников другого клана! Это вы оба ходите здесь в розовых очках и сменили трассирующие пули на пули любви! Per l'amor di Dio, Тэхен, освободи меня от участия в вашей сопливой мелодраме хотя бы на сейчас, мне с Джином нужно созвониться! Вико опустил взгляд в пол, переминаясь с ноги на ногу. Его дрожащие руки нервно перебирали край рубашки. Киро, наблюдая за этой душераздирающей картиной, тяжело выдохнул и подошел к Вико вплотную, схватив его за плечи. — Эй, caro, посмотри на меня, — он легонько приподнял голову Вико за подбородок. — Я знал об связи Юнги и Ачиля. Подозревал о вас с Гастоном. И я принимаю это. Я готов закрыть глаза на нарушение Кодекса. Мы живем в сложном мире, Тэхен, и когда я пытаюсь подсмотреть в наше будущее — я не вижу, чтобы хоть кто-то из нас закончил хорошо. Но если вы действительно любите, если вы смогли научиться чувствовать — я хочу, чтобы вы использовали этот шанс. Даже если это участники вражеского клана. Даже если это нарушает Кодекс. Но это я. Мы не знаем, как отреагирует Джин. — Не говори ему пока что ничего, хорошо? Я сам хочу ему все рассказать, — взмолился Вико. — И я попробую поговорить с Юнги. Но если у меня не получится... обещай, что примешь участие в этой мелодраме! Киро, тяжко вздохнув, лишь утвердительно кивнул, жестом указывая на дверь. Вико, чувствуя, будто на него вылили ушат ледяной воды, вышел из кабинета. И замер. В дверях, словно материализовавшаяся из его самых тяжёлых мыслей, стоял Тэкито. Они смотрели друг на друга, и время остановилось. — Ух ты, бля... То есть, кхм. Алло, Данте! — из-за двери донёсся голос Киро. — Привет, брат, как ваше романтическое путешествие в Неаполь? Что значит, я херню несу? Поверь, я бы ни капли не удивился такому повороту! Люби и будь любим, брат! Что? Сам пошёл нахер! Вико медленно прикрыл дверь, отсекая этот абсурдный монолог. — Он сейчас немного занят, — пробормотал Вико, глядя себе под ноги. — Вижу. Ну, ничего, позже зайду, — голос Тэкито был ровным, монотонным, как всегда. — А что ты хотел? Что-то важное? — попытался Вико сделать вид, что ничего не происходит. Тэкито посмотрел на него и усмехнулся, уголок губ дрогнул в безрадостной ухмылке. — Ачиль уже нажаловался? — Что? Нет, я просто интересуюсь, — попытался солгать Вико, но это было бесполезно. Тэкито снова смерил его взглядом — тяжёлым, пронзительным. И того прорвало. — Так, ладно, слушай! Да, нажаловался, и правильно сделал! Что ты себе позволяешь? — Вико выпрямился, его образ вмиг стал грозным и серьёзным. — Кто, я? Я что наделал? Может, поговорим о том, что сделал Гастон? Тэхен, ты как? В своём уме вообще? — А может, всё было по обоюдному согласию? А может, я сам захотел? Почему ты рубишь с плеча, даже не узнав ничего у меня? — Не смеши меня, Тэхен, — Тэкито покачал головой, и в его глазах мелькнула неподдельная боль. — Как можно желать этого гордого ублюдка? Ты умнее, чем пытаешься сейчас казаться. — Нет, я глупый, Юнги, как и ты! — выкрикнул Вико, и его голос дрогнул. — Как консильери Эспозито позволил себе чувства по отношению к участнику другого клана? Ладно я, но ты... Лицо Тэкито изменилось. Исчезла маска холодного гнева, осталась лишь усталая, горькая ясность. Он не обиделся. Он понял. Понял, что Тэхен был прав. — Юнги, мы оба оказались в полной жопе, — продолжил Вико уже тише, сдавленно. — Мы оба нарушили Кодекс. Оба перешли черту. И я не знаю, что нам с этим делать. Но я, пока есть время, планирую отдаться своим чувствам полностью. Пока Джин не узнает и с моих плеч не полетит моя же голова. И я не хочу, чтобы у меня это отнимали. Тем более чтобы это был ты. Он говорил почти шёпотом, но каждое слово било точно в цель, в самое сердце Тэкито, заставляя сжиматься его давно онемевшую душу. — Прости, — выдохнул Тэкито. — Тебе не за что извиняться. Я понимаю, почему ты это делаешь. Правда. — Просто мне страшно за тебя, — голос Тэкито внезапно дрогнул, и в его глазах, всегда таких ясных и холодных, выступили слёзы. Он не дал им упасть, но Вико увидел их. — Ты так долго приходил в себя. На это потребовались годы, Тэхен. И когда ты только-только принял себя, стал дышать полной грудью, на горизонте появляется он. Может, Ачиль прав, и я не знаю его. Но я не хочу, чтобы тебе снова было больно. Чтобы ты чувствовал себя брошенным, преданным и ненужным. Чтобы ты снова вернулся туда, откуда начал. Вико не сдержался. Он рванулся вперёд и прижался к Тэкито, обвив руками его шею, спрятав лицо в его плече. Он чувствовал, как грудь брата судорожно вздымается, как он неумело пытается скрыть всхлипы. Такие эмоции у консильери, как говорил Киро, можно было видеть лишь в двух случаях: в день, когда Киро убил его отца, как слезы радости, и в день, когда отменили его любимый сериал, как слезы горя. Тэкито обнял его в ответ, крепко, по-братски. Он всегда старался защитить Вико. От врагов, от мира, от боли.

***

Дым после стрельбы ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом пота и металла. Вико только что официально получивший звание капореджиме стоял, выпрямив спину, и старался не обращать внимания на пьяный хохот группы, теперь уже, своих солдат в углу ангара. Он слышал обрывки фраз, долетавшие сквозь гул голосов. «...омега-капореджиме... смех да и только...» «...Дон сжалился, что ли? Или это шутка такая...» «...в постель к Данте пробился, вот и должность...» Слова впивались в него, как раскалённые иглы. Он сжал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда и ярости. Он готов был либо расплакаться, либо броситься на них с голыми руками. Но он был капореджиме. Он должен был терпеть. Именно в этот момент из тени, откуда он наблюдал за тренировкой, вышел Тэкито. Его лицо было спокойным, почти отстранённым. Он не кричал, не требовал прекратить. Он просто подошёл к группе хохочущих солдат. — Повтори, — его голос был тихим, но он прорезал гамму, как лезвие. Солдаты замолчали, осекшись. Один, самый дерзкий, попытался что-то буркнуть, но Тэкито даже не посмотрел на него. Его взгляд скользнул по каждому из трёх самых громких. — Я сказал, повтори, — повторил Тэкито, и в его тоне не было угрозы. Была констатация факта. Факта их скорой смерти. Он не стал ждать ответа. Резким, выверенным движением он выхватил пистолет. Три выстрела. Три пули. Каждая — точно в лоб. Глухие хлопки, приглушённые глушителем, прозвучали как три удара молота по наковальне. Три тела рухнули на бетонный пол. В ангаре воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением крови, вытекающей из пробитых черепов. Тэкито медленно повернулся к остальным солдатам, которые замерли в ступоре. — Капореджиме Вико — мой брат и ваш командир, — его голос по-прежнему был ровным. — Следующая шутка о его ранге или о том, что он омега, будет последней в вашей жизни. Убрать. Он повернулся и прошёл мимо ошеломлённого Вико, на секунду встретившись с ним взглядом. В его глазах не было ни гнева, ни триумфа. Была лишь стальная, безоговорочная уверенность. В тот день Вико понял, что теперь у него есть настоящая семья. А Тэкито понял, готов стать дьяволом, чтобы оградить его от любого зла.

***

Дверь кабинета с грохотом распахнулась, вырвав их из хрупкого момента. На пороге стоял Киро, лицо его было странным — смесь привычной бравады и непривычной озабоченности. — Ну что, закончили обнимашки? — бросил он, но в его тоне не было обычного подтрунивания. Он выжидающе посмотрел на Тэкито, потом на Вико. — Поздравляю, братцы. Отложите свои душевные терзания в долгий ящик. Только что говорил с Джином. С завтрашнего дня мы с Каса снова одна большая счастливая семья. До победы или до гроба. Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь напряжением, которое сам же и создал. — Наступление на Турин начинается завтра. На рассвете. Воздух в коридоре сгустился, стал тяжелым и звенящим. Все личные драмы, все слезы и обиды будто испарились, смытые ледяной волной реальности. Война не ждала. — Завтра? — первым нарушил молчание Тэкито. Его голос вновь стал ровным и холодным, как будто минуту назад он не стоял со слезами на глазах. Он уже мысленно прогонял логистику, списки солдат, схемы поставок оружия. — Это слишком рано. Мы не успеем всё проверить. — А ты спроси у нашего нового лучшего друга, Санто, почему он так поторопился, — Киро усмехнулся беззвучно. — Видимо, у него в Неаполе дела поважнее наших подготовок. Джин сказал: «Готовность номер один». Всех солдат привести в боевую готовность, проверить оружие, броню. Завтра в четыре утра сбор на главной базе. Его взгляд упал на Вико, который стоял, всё ещё переваривая новость. В его глазах читалась внутренняя борьба — только что он говорил о любви и чувствах, а теперь ему приказывали вести людей на смерть. Однако не только это беспокоило его. — Хосок, а ты не знаешь, что с Ачилем и его Sgarro Omertá? Как мы идем на Турин, с ним или... — Вико не успел договорить. — С его что? В смысле? Какое еще Sgarro Omertá? Вы сейчас шутите? Вико лишь отрицательно покачал головой. Тэкито перевел взгляд на Киро и тот, лишь подтвердил одним взглядом слова Вико. — Юнги, — тихо сказал Вико. — Он просил передать тебе перед отъездом в Неаполь, что... — Что? — глаза Тэкито стали широкими, полными первобытного страха и ужаса. — Что он тебя любит. Тэкито схватился за голову, присев на пол у ближайшей стены. Сердце переполняло отчаяние. В порыве своего гнева и злости, он не смог ни выслушать, ни помочь Ачилю. Его Ачилю. Даже перед отбытием на смертный приговор, все, что получил Ачиль от него это порцию ярости. — Пиздец, я щас сам расплачусь. Так, тихо всем, развели мне тут мыльную оперу. Всем собраться. И Ачиля вытащим, и Турин захватим. Надо будет — я выебу Санто, он в меня влюбится и мы поженимся для вечного и плюшевого мира между кланами. Будем жить в любви, мире и взаимопонимании, но сейчас — Турин. Услышали меня? Вико и Тэкито лишь кивнули, приходя в себя. В следующую секунду все трое разбежались по своим делам. Впереди их ждала война.

***

Данте стоял на балконе своего номера, держа в руках виски и смотря на ночной Неаполь. Завтра их ждала долгожданная битва с туринским кланом Омбрэ Этерна. В голове кружил ворох мыслей, но это не было беспокойством за исход. Он был уверен в совместных силах Эспозито и Каса. Его беспокойство носило другое имя, куда более опасное. Санто. Это имя эхом отзывалось в нём, смешиваясь с ароматом дубового спирта. Воспоминания накатывали волнами: не просто деловые ужины, а ночи, растянувшиеся в бесконечных разговорах. Не просто стратегии, а тихие беседы о Караваджо и хрупкости человеческого бытия, о музыке, которая заставляет забыть о крови на руках. Санто понимал его с полуслова, с одного взгляда. Его ум был отточенным клинком, а обаяние — сладким ядом, который проникал не только в сознание Данте. Но эта мысль была настоящей дикостью, которая была непозволима. Они не те люди, которым суждено быть вместе. Их мир не позволяет такого. Нарушить Кодекс? Подписать себе смертный приговор. Он как Дон Эспозито, тот, кто на крови клялся быть примером, опорой и защитой своим людям не имел права на ошибку чувствами, не имел права на то, чтобы его сердце билось в такт с сердцем врага — пусть сейчас и союзника.  Но давящему чувству в груди хотелось испробовать это. Позволить хоть раз в жизни себе нечто большее, чем следованию многочисленным пунктам Кодекса. Внезапный стук в дверь, отрывистый и уверенный, вырвал его из плена размышлений. Он никого не ждал. Инстинкты, выточенные годами войны, сработали мгновенно. Поставив бокал, он бесшумно взял со стола пистолет и приблизился к двери, превратившись из мечтателя в хищника. Он рывком распахнул дверь, ствол направлен в пустоту — и замер. — Какая предусмотрительная осторожность. Но не бойся, я тебя не покусаю. Ну, по крайней мере, постараюсь, — сказал Санто, поднимая руки вверх и обворожительно улыбаясь.  Данте опустил руку, закидывая голову набок и не отрывая взгляда от Санто. Он был так красив. В его смуглом лице с утончёнными, будто высеченными резцом гения чертами, читалась многовековая аристократическая история. Глаза, обычно скрывавшие ледяной расчёт, сейчас искрились тёплым, живым и азартным огнём, обещая тысячи опасных возможностей. Его стройная, почти хрупкая фигура в идеально сидящем костюме была воплощением изящной силы, а сама манера держаться — с непоколебимым достоинством и лёгкой насмешкой — гипнотизировала. В нём всё, от вздоха до полуулыбки, было идеально.  — Решил, что тебе скучно будет коротать ночь перед Турином в одиночку. Да и у меня, если честно, сна ни в одном глазу, — тихо сказал Санто. — Переживаешь? — Данте жестом пригласил Санто войти в номер. Санто медленно, глядя себе под ноги, зашел и окинул взглядом номер. Внутри пахло табаком и алкоголем — признаками нагнетающей тучи мыслей постояльца. — Не меньше твоего, так предполагаю, — с улыбкой ответил Санто, переводя взгляд на Данте и присаживаясь в кресло. — На самом деле, в последние дни так много всего навалилось. Я много думаю о том, насколько правильные я принимаю решения. — Это наша судьба, Санто. Мы обречены быть рабами наших же амбиций, — тихо и обреченно сказал Данте, ставя перед Санто бокал с бренди. — Я всегда задумывался, как так получилось, что ты стал членом мафии, Данте? Причем, не какой-то, а Коза Ностра. — А что? Это настолько вызывает недоумение? Данте засмеялся, запрокидывая голову назад и потирая лицо рукой. Санто замер, пристально вглядываясь в это действие. — Вызывает. Ты не похож на того, кто способен причинять боль во имя кровожадной империи. Со мной все понятно — я сам примкнул к тем, кто в дальнейшем помог мне стать тем, кто я есть сейчас. Но насколько ты желал такой жизни для себя? Данте смотрел куда-то в пустоту, впитывая каждое слово Санто, как губка. Не хотел. Никогда не хотел он этого. — Когда мне было десять, отец продал меня клану за долги. В то время, Коза Ностра активно «работала» в Южной Корее. Чем не лучшая территория для набора солдатов? Страна в упадке, многие граждане живут, разрываясь между оплатой счетов, кредитов и продуктов. На ганпхэ тоже сказался экономический упадок, поэтому они не выкупали детей для своих армий так активно, как раньше, — Данте говорил тихо, почти шепотом. Его голос местами надрывался, будто бы стараясь избегать болезненных воспоминаний. Санто внимательно слушал Данте. Его лицо искажало смесь расстерянности и жалости. — И мы все такие, — продолжил Данте. — Тэкито, Киро, Вико и я. Кто-то был брошен, кто-то спасен от тех, кого любили. Алонзо всем нам дал дом, которого ни у кого из нас по-настоящему никогда не было. И пусть даже такой ценой, как жизнь в клане. — Говоря об Алонозо, — Санто нарушил свое молчание. — Давно о нем ничего не слышно. — Он сейчас не в лучшем состоянии. Мы все начинаем готовиться к худшему. — На самом деле, он герой. Прожить столько лет такой жизнью не каждый сможет. Данте лишь горько ухмыльнулся на эти слова. — Когда Ачилю было шестнадцать, я нашел его всего избитого и измученного на краю моста. Он был тогда таким маленьким и хрупким. Я до сих пор не могу осознать, что кто-то мог так над ним измываться. Так хотелось, чтобы он чувствовал защиту. Но не думаю, что я смог дать ему это. — Ты спас его от куда более горькой участи, Санто. То, что он может сейчас дышать, чувствовать, смеяться, любить — это уже значит, что он под защитой. Санто замер. — Любить... насколько нам это дозволено, Данте? — Ну, я люблю свою семью. Не вижу ничего в этом плохого. — Нет, я не про это, — Санто замотал головой, прикрыв глаза, словно собирая мысли в кучу. — Смотри, предположим ты узнал, что кто-то из твоей семьи влюбился или состоит в отношениях. Как бы ты отреагировал? — Да ради Бога, совет да любовь, — с улыбкой ответил Данте. — А если это отношения с кем-то из другого клана? Данте перевел взгляд на Санто, сканируя каждый сантиметр его лица. Кем бы он был, если бы сейчас соврал? — Мы с тобой, Санто, как и наши люди, созданы из долга и тени. Я не знаю, есть ли у таких, как мы, право на счастье, — голос Данте дрогнул. Он посмотрел сначала куда-то поверх головы Санто, а после остановился в его глазах. — Но я знаю одно. Если при виде другого человека внутри у меня вспыхивает целый мир — с трепетом в жилах, с огнем в крови, с тихой музыкой вместо пульса, то это значит лишь две вещи: то, что я еще жив и то, что для этого чувства нет ни кланов, ни имен, ни Кодекса. Санто чувствовал, будто ему перекрыли кислород. Он бегал по глазам Данте, словно пытаясь найти в них усмешку. Но все, что он находил, было лишь символом истины. Санто медленно встал, опираясь о подлокотники кресла. Он подошел ближе к Данте, который сидел на краю кровати и присел перед ним на колени, сложив руки в замок на его шее. — Вот поэтому я не уверен в правильности своих решений, — обжигающим губы Данте шепотом сказал Санто, будто придя на свою самую главную исповедь. Эти слова стали той последней чертой, которая рухнула. Данте не выдержал расстояния между их ртами. Он сдался, накрыв губы Санто своими в поцелуе, который был не вопросом, а ответом. Поцелуй был горьким от сомнений и соленым от проступившей на губах влаги чувств. В нем было отчаяние тех, кто украл у судьбы миг, не принадлежащий им по праву. Их дыхание сплелось в неровный, прерывистый ритм. Руки Данте впились в волосы Санто, притягивая его ближе, стирая последние следы условностей. Санто ответил с той же яростной самоотдачей, его пальцы скользнули под рубашку Данте, касаясь горячей кожи, ощущая под ладонью биение живого, трепетного сердца. Он рванул ткань и пуговицы, со звоном отскочив, покатились по полу. Они рухнули на кровать, сплетенные в единое целое. Каждое прикосновение было словно по лезвию — больно и остро, но оторваться было невозможно. Не было стыда, не было приличий. Санто вцепился в губы Данте, не давая ему возможности ухватиться хотя бы за грамм кислорода. Он запустил свою руку в брюки Данте, заставляя того издать глухой стон, полный наслаждения. — Ты превращаешь меня в тряпку, — прошипел Данте, как только Санто высвободил его из объятий своего поцелуя. — Позволь принести свои глубокие извинения за это, — Санто не просто сказал, а пропел это, смотря на Данте, словно хищник на свою добычу. Санто опустился ниже, оставляя за собой влажную линию языка, заставляя Данте изгибаться под ним, крепко сжимая простынь. Он проходился по каждому сантиметру кожи Дона Эспозито, будто бы искал сокровище, оставляя за собой мокрые следы засосов, то нежно целуя, то кусая его кожу. Добравшись до самого низа, Санто провел языком по члену Данте сначала сквозь плотную ткань брюк, а после одним резким движением снял эту преграду с него. Он принялся действовать медленно, давая прочувствовать предмету своего искушения каждое движение, каждый поцелуй. Их взгляды встретились в момент, когда Санто опустил свою голову ниже, приводя в исполнение то самое «глубокое извинение». Данте широко раскрыл глаза, издав звонкий стон, двигаясь бедрами навстречу Санто и не сводя с него глаз. Санто отстранился, расплываясь в хищной улыбке. Данте схватил его, притягивая к себе. На всю комнату раздался звук пряжки ремня Санто, свидетельствовавшего о том, что Данте не собирался терять ни секунды. Данте обхватил бедра Санто, усаживая его на себя и входя в него одним резким движением. Санто изогнулся над Данте, издавая даже не стон, а крик. Но это не было криком боли, это был крик, в котором смешивались вся страсть, похоть и наслаждение от сегодняшнего вечера. Он принялся отдаваться этому процессу полностью, отталкиваясь от бедер Данте и запрокидывая голову к верху, продолжая все также по-животному улыбаться и прикусывая до крови нижнюю губу. Звонкий хлопок от руки Данте по бедрам Санто, заставил второго издать стон наслаждения и умолять повторить это. Шлепки раздавались раз за разом, давая Данте понять, чего хочет этот омега. Он резким движением снял с себя Санто и заставил его оказаться на животе. Данте грубо схватился за шею Санто сзади, вдавливая его в кровать и оставляя на его спине следы своих укусов. Санто же лишь дрожащим голосом шептал молитвы наслаждения, извиваясь под Данте, приподнимая свои бедра. И вновь толчок, заполняющий в Санто всю ту пустоту, которая эхом кричала в нем уже так много лет. Данте ослабил свою хватку и опустился ниже, вдыхая аромат бренди и ожигая губы Санто своим дыханием. Санто же тут поддался, вновь впиваясь в губы альфы поцелуем, запуская свою руку ему в волосы. Движения Данте не были ни нежными, ни быстрыми, ни медленными. Это были резкие, словно пульсирующие, движения, отдававшиеся эхом в номере. Их единение было грубым, животным, пошлым в своей откровенности и в то же время бесконечно прекрасным в этой данности. Каждый крик, каждый шёпот имени, каждый влажный звук поцелуя был гимном жизни, украденной у смерти. Когда финал настиг их, он пришел не тихо, а обрушился огненным шквалом, вырывая из груди сдавленные крики, смешанные с именами. Они замерли, дрожащие, истощенные, все еще соединенные, пытаясь отдышаться в внезапно наступившей тишине. Санто перевернулся под Данте и уткнулся в его горячее плечо. Его пальцы цепко впились в его спину, не желая отпускать. — Что мы натворили? — прошептал он, и в его голосе не было раскаяния, лишь изумление перед масштабом случившегося. Данте медленно провел рукой по его мокрым волосам. — Мы прожили. Всего лишь одну ночь. Но мы прожили. — Жить бы и жить так, — со смехом отозвался Санто. Их губы снова встретились уже в нежном, чувственном поцелуе, символизируя то, что их хозяева все еще живы.