FAMIGLIA: Cosa Nostra

Первые лучи утра робко пробивались сквозь жалюзи, окрашивая спальню Тэкито в полосатые золотые тона. В воздухе витали запахи страсти, дорогого одеколона Ачиля и их смешанные запахи. Они лежали, сплетенные в объятиях, кожа к коже, их дыхание только-только начало выравниваться. Тэкито лежал на спине, а Ачиль прижался щекой к его груди, слушая ровный, успокаивающий стук сердца. Рука Тэкито медленно, почти лениво поглаживала его позвоночник, от шеи до самой поясницы, заставляя Ачиля вздрагивать от приятных мурашек. — Ты слишком прекрасен, чтобы быть правдой, — прошептал Тэкито, его губы коснулись макушки Ачиля. В ответ Ачиль лишь прижался к нему сильнее, словно боялся, что этот миг рассыплется, как дым. Он приподнялся на локте, и его темные глаза были невероятно бездонными и мягкими. Он склонился и поймал губы Тэкито в медленном, глубоком поцелуе. Это был не порыв страсти, а тихое, осознанное соединение. Тэкито ответил с такой же нежностью, переворачивая их так, чтобы оказаться сверху. Он смотрел на Ачиля, словно пытаясь запечатлеть каждую черту его лица в этом утреннем свете. — Я хочу тебя снова, — тихо сказал Тэкито, его голос был низким и бархатным. — Медленно. Ачиль в ответ лишь обвил его шею руками и потянул к себе, давая безмолвное согласие. Их любовь на этот раз была иной — нежной, исследующей, полной немых вопросов и таких же беззвучных ответов. Каждое прикосновение было клятвой, каждый вздох — признанием. Тэкито входил в него с благоговейной осторожностью, заставляя Ачиля выгибаться от переполнявших его чувств. Они двигались в идеальном, тихом ритме, их взгляды были связаны прочнее, чем их тела. В этой медлительности была такая уязвимость и такое доверие, что на глазах Ачиля выступили слезы. Тэкито смахнул их большим пальцем, не прерывая ритма, и прошептал его имя, как молитву. Их кульминация наступила тихо, как восход солнца, волной тепла и абсолютного единения, после которой они лежали, тяжело дыша, не в силах вымолвить ни слова. Именно в этот момент дверь в спальню с грохотом распахнулась. — Юнги, ты не представляешь, я... — на пороге замер Киро. Его взгляд скользнул по разбросанной одежде, по двум фигурам на смятой простыне, по их спутанным ногам и застыл на лице Ачиля. В воздухе повисла оглушительная тишина. Киро медленно поднял бровь. — ...Я охуел! Ты, он, вы! Это! Вы!— вскрикнул Киро, поднимая руки, словно взывая Всевышнего и хватаясь за голову. — Да не ори ты, ебло, тише! — шепотом прошипел Тэкито, вскакивая с постели и подходя ближе и прижимая Киро к стене. Вот она, теплая встреча двух близких людей. Один закрывает, что есть силы, рот второго, который сквозь ладонь истошно о чем-то трубит и бьется об стену, словно в предсмертной агонии. Когда Киро более менее успокоился, Тэкито выпустил его из своих «объятий», сделав шаг назад. — Я будто не на сутки слетал, а на год. А то и больше, может у вас уже внуки есть? — с лицом, полным искреннего любопытства, спросил Киро. — Нет, без внуков. Пока что. — Пока что?! Господи, что ты наделал, Господи? — Киро смотрел в потолок, будто и вправду кого-то там увидел. — Так, слушай, ты меня знаешь, я не отъебусь от тебя. Но я тебя тоже знаю, щас ты мне скажешь: «Я все тебе расскажу, но чуть позже, никому ничего не говори, пока что», а я скажу, что, конечно же, никому ничего не расскажу, но при учете, что ты, мистер нагибатор Ачилей, Ачиль, прости, не в твой огород камень, расскажешь мне все, от и до, со всеми подробностями, хотя можно и не со всеми, но с большинством, а потом мы вместе что-нибудь придумаем, потому что это пиздец, Юнги! Все это время Ачиль сидел на кровати, прикрываясь одеялом с широко раскрытыми глазами. Это не было страхом, это было удивлением. Он бвл уверен, что в такой ситуации он и Тэкито сию минуту получили бы по пуле в головы. Но сейчас, капобастоне Эспозито действительно относится к нарушению Кодекса с... пониманием? И даже обещает, что они вместе что-то придумают. Киро тяжело вздохнул, ведь свою речь он произнес, буквально, на одном дыхании. Он оперся руками о свои колени и посмотрел снизу на брата. — Выговорился? — спросил Тэкито. — Да, — тихо, опустив голову, ответил Киро. — Отлично, а теперь иди, выпей что-нибудь и перевари все это, а то ты меня уже заебал, — Тэкито схватил Киро за шею и, открыв дверь, выставил его за порог. — Ты оставишь меня наедине с этим? — Временно, да. — Боже, — завопил Киро и кинул свой взгляд на Ачиля. — О, Боже! Киро, словно обиженный ребенок, шатаясь из стороны в сторону, спустился на первый этаж, бубня себе что-то под нос. Тэкито закрыл дверь и, припечатавшись к ней, протер лицо руками. — Да, это пиздец, — все его заключение сложившейся ситуации и посмотрел на Ачиля с ухмылкой. — Юнги? — шепотом спросил Ачиль. Пункт 5 Кодекса клана Эспозито гласит: Закон Молчания об Имени. Настоящее имя брата — это его тень, которую не должен увидеть никто за пределами нашей семьи. Будь то союзник или заклятый враг — никто не должен знать, кем мы являемся в миру. Тот, кто ослушается и назовет свое истинное имя или имя своего брата, проявит высшее неуважение к клану и понесет суровейшую кару.

***

На кухне царила привычная утренняя суета, которая мгновенно стихла, когда на пороге появились Ачиль и Тэкито. Последний старался смотреть куда угодно, только не на усмехающегося Киро. Данте, попивавший эспрессо, поднял на них вопрошающий взгляд. — Ачиль, Тэкито, доброе утро! — громко поприветствовал их Данте. — Доброе утро… всем, — тихо сказал Ачиль, переводя взгляд на Киро. — А вот и я, кого не ждали нихуя! — громко рассмеявшись, объявил Киро. — Привет, Ачиль. Как спалось на простынях Эспозито? Фраза прозвучала настолько двусмысленно, что Ачиль почувствовал, как его лицо вмиг покраснело. Тэкито тоже подал косой взгляд в сторону капобастоне, но выглядел при этом спокойнее удава, наполняя свою кружку свежесваренным кофе. — Совсем не холодные, Киро, — с натянутой улыбкой ответил Ачиль. — У вас здесь очень уютно и мило. И сон хороший. — Рад слышать это. Вы можете остаться здесь, насколько хотите. Мы не мешаемся друг другу, да и вам меньше передвижений совершать. Солдатов ваших мы можем перевезти на нашу базу, ближе сюда, — выдвинул предложение Данте. — Звучит заманчиво, — сказал Ачиль, бросая взгляд на Тэкито, а тот лишь ухмыльнулся, глядя на свою кружку с кофе. Тэкито налил в свободную кружку кофе и, подойдя со спины, поставил ее перед Ачилем. Он же, в свою очередь, лишь молча кивнул в благодарность, пересекаясь взглядом с Тэкито. Киро же сидел, уперевшись головой на руку и смотрел на них, скривив рот в неестественном положении. Тэкито поднял свой взгляд на Киро, услужливо и молча дав ему понять, чтобы он пришел в себя. — Ой, братцы, пойду-ка подышу я славным воздухом Палермо, а то в носу все еще стоит этот поганый Сеул, — опомнившись, заявил Киро. — Как поездка, кстати? — с привычным любопытством, поинтересовался Ачиль. — Не напоминай, а то я расплачусь, — наигранно грустно заявил Киро, делая вид, что он вытирает слезы. — Какой талант Голливуд упустил, боже, — монотонно сказал Тэкито. — А я, между прочим, напрашивался на кастинг у Тарантино, а вы все: «Да кому ты там нахуй нужен», вот так то! — гламурно держа руку спереди и, словно модельной походкой, Киро вышел из кухни. — Ладно, хватит, — пресек Данте. — Ачиль, насколько я знаю, в борделе у вас возникли какие-то проблемы. Мы можем чем-то помочь? Ачиль глубоко вздохнул, и вся его озабоченность сложившейся ситуацией моментально сменилась деловой собранностью. Он достал из кармана своих брюк и положил на стол тот самый конверт. — В моем борделе убили одного из омег. А после этого я нашел это на своем столе. Данте взял листок, прочитал слова «Ты следующий, шлюха», и его лицо стало каменным. — Кто? — одним словом спросил он. — Не знаю. Но тот, кто это сделал, знал код от служебного входа. Или у него был ключ. Это кто-то из наших. Или тот, у кого есть доступ к нашей системе. В воздухе повисло тяжелое молчание. Предательство в их мире пахло смертью. — Мы это обязательно разберем, — пообещал Данте, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Мы сегодня с Санто улетаем в Неаполь для подписания договора поставки наркотиков. Пока что усильте бдительность. Киро останется в дома за старшего, как и всегда в мои отъезды. — Я попробую отследить ближайшие к борделю камеры видеонаблюдения. Не думаю, что здесь мы можем терять время. Данте лишь утвердительно кивнул и вышел из кухни. Ачиль бегло посмотрел на Тэкито, а после устремил свой взгляд в пол. Его шея начала краснеть. — Эй, — мягко сказал Тэкито, поднимая подбородок Ачиля. — Все будет в порядке. Мы со всем разберемся... надеюсь. Ачиль тихо рассмеялся, прижимаясь к Тэкито. Однако его сияющие лицо в мин исказилось в испуганной гримасе. Киро, словно в ужастике, стоит, смотря на Ачиля, сначала задумчивым взглядом, а потом расплывшись в улыбке, позвал его за собой. Ачиль, неуверенно посмотрел на Тэкито, а тот в свою очередь, не замечая Киро, поцеловал в лоб Ачиля и удалился по своим делам. Ачиль вышел на задний двор, где его уже ждал Киро. — Пошли прогуляемся что ли, а то скучновато, — предложил Киро, двигаясь вперед. — Ты сегодня бездельничаешь? — Ачиль старался выглядеть собранным и не нервничать, будто ничего не произошло. — Не совсем. У меня назначены встречи, но все они после обеда. Нужно разузнать о Стидде. — Да, жуткие ребята. Мы наткнулись на них в порту. — Ребята рассказали мне. Они конченые ублюдки, без каких-либо моральных принципов. Нет, мы тут все, конечно, тоже не цветочки, но банальные принципы чести, совести и справедливости присутствуют хотя бы. Ну, по крайней мере, последние пару-тройку лет. — В Неаполе их не было, по последние шесть лет, пока я в клане, точно. — Они к вам и не совались, ваш предыдущий Дон их не подпускал. Отец, в свое время, сглупил и решил с ними подружиться, надеясь, что это поубавит их пыл и даст нам какие-то преимущества. А они просто взяли и отжали половину территории, насрав на договор о перемирии. — Ты сын Алонзо? — Не родной. Просто я раньше всех объявился в клане еще совсем ребенком. Алонзо воспитал меня и стал мне, как отец. — А что с твоей родной семьей? — Сказать честно? — Ачиль утвердительно кивнул головой. — В рот я его ебал, — Киро словил вопросительный взгляд Ачиля. — Ну, не в прямом смысле. Просто нахер родного отца. Тоже не в прямом смысле. — Понял, понял, — Ачиль рассмеялся, скрестив руки на груди и оглядываясь по сторонам, рассматривая открывающийся пейзаж. — А ты как? Это, получается, ты, сейчас, дай посчитаю… с семнадцати лет в клане? — Ты знаешь, сколько мне лет? — Милый мой, о враге надо знать больше, чем о себе. Ну, уже не враге, конечно, глядишь, и о семье, — Киро начал неловко смотреть куда-то в небо, потирая макушку и присвистывая. Ачиль вновь покрылся красной краской и опустил глаза вниз. На лице Киро внезапно скользнула тень нешуточной озабоченности, и он осторожно усадил Ачиля на качели. Его обычно беззаботный голос теперь звучал с непривычной тяжестью. — Слушай, — выдохнул Киро, и его взгляд, словно невидимая нить, приковал Ачиля. — Мои актерские данные, безусловно, выдающиеся, но играть в незнайку вечность я не смогу. И давайте будем откровенны, вы палитесь просто пиздец. Я не знаю, каковы порядки в вашем клане, но у нас всегда было предельно строго со всеми этими, скажем так, связями и отношениями с представителями других группировок. Я не уверен, что Данте воспримет это спокойно, но, по крайней мере, я могу его хоть как-то подготовить. Напомню ему о его легком флирте с Санто, и это, возможно, сбавит его пыл. — С Санто что? — переспросил Ачиль, его голос был едва слышен, а в глазах застыло неподдельное изумление. — Тонкости деловых бесед, не придавай этому слишком большого значения, — отмахнулся Киро, но его глаза продолжали выдавать напряжение. Ачиль на мгновение ушел в себя. — По правде говоря, у нас с этим не менее строго. Санто всегда говорил мне, что влюбиться в кого-то из другого клана — это подписать себе смертный приговор. Даже мне. В этот момент Киро стал абсолютно серьезным. Его обычно легкий взгляд потяжелел, превратившись в пронзительный, изучающий луч, устремленный прямо в душу Ачиля. Было очевидно, что этот вопрос волновал его так, будто он касается непременно его самого. — А ты влюблен? — голос Киро был низким, почти шепотом, но каждое слово отозвалось эхом в наступившей тишине. Ачиль медленно прикрыл глаза, словно пытаясь заглушить громогласный зов своего сердца. Минута тянулась вечностью. Когда он, наконец, открыл их, радужки мерцали от непролитых слез, а взгляд был устремлен на Киро, который так и не отвел своих глаз. — Я подписал себе смертный приговор, Киро, — сдавленно прошептал Ачиль, и каждое слово было наполнено жгучей болью. — Самой долгой, беспощадной и мучительной смертью. Это страшное признание казалось обнаженным нервом, глубочайшей исповедью, доступной лишь этим двоим. Будто из груди Ачиля вырвали сердце и предъявили: «Вот, смотри, это все, что в нем с таким трепетом хранилось». Ачиль задрожал, не в силах сдержать внутреннюю агонию, словно этот приговор должен был вступить в силу в ту же секунду. Киро по-прежнему смотрел на Ачиля, его взгляд метался по омежьим глазам, словно он отчаянно искал в них правду, подтверждение или опровержение. Он медленно приблизился к качелям, на которых сидел Ачиль, и, пригнувшись, оперся о подлокотники, сокращая расстояние до неприличия. Его голова мягко прислонилась к голове Ачиля. — А я его отменяю, — произнес Киро, и на его губах появилась хищная, но нежная улыбка, словно полная обнадеживающего обещания.

***

На тренировочной площадке царило густое, тягучее молчание, разрываемое лишь глухими, яростными ударами по груше. Вико изливал в нее всю свою ярость и боль. Каждый удар был смачным, почти разрывающим кожу. Он был без рубашки, тело блестело от пота, а на лице застыла маска отчаяния и гнева. С другой стороны зала, в прохладной тени, Гастон с показным, ледяным спокойствием разбирал и собирал свой пистолет. Его движения были отточенными, механическими. Но каждый щелчок затвора звучал как вызов. Их взгляды сталкивались на долю секунды — и воздух буквально трещал от ненависти, обиды и невысказанного. Не выдержав, Гастон резко положил оружие на стол. Звук металла о дерево прозвучал оглушительно громко. — Basta!— его голос был низким и злым. — È semplicemente insopportabile. Хватит ломать эту жалкую комедию и строить из себя оскорбленную невинность. У меня от тебя уже глаза на мокром месте. Вико замер на мгновение, его грудь тяжело вздымалась. Затем он развернулся, и его глаза полыхали. — Комедию? — он фыркнул, и в этом звуке слышалась истерика. — А что, по-твоему, это было, Гастон? Милая беседа по душам? Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Как будто на грязь на своем идеально отполированном ботинке! — Я смотрю на тебя как на человека, который сам полез в пасть к волку, а теперь удивляется, что его укусили! — парировал Гастон, делая шаг вперед. Его собственная холодная маска дала трещину, сквозь которую пробивалось раздражение. — Ты сам все прекрасно понимал! Ты видел, кто я! Ты знал правила этой игры! — Понимал?! — Вико взревел так, что эхо покатилось по залу. Он резко подошел ближе, нарушая личное пространство Гастона. — Я понимал только одно! Что ты пользуешься моей... моей слабостью! Моим грехом! Что для тебя все это было просто... уступкой! Еще одной рутинной обязанностью капореджиме клана Каса. Для тебя это все не имело никакого значения, просто признай это. Гастон сжал кулаки, его скулы побелели. — Не смей принижать то, что было. Ты хочешь правды? — его голос внезапно сломался, став тише, но от этого еще более опасным. — Да, сначала это была жгучая ненависть. Но потом я забыл, чей ты там солдат, кто ты на самом деле. Я видел только тебя. Твои глаза, твои руки... Твое ехидство, которое сводило меня с ума. И да, черт возьми, я поступил не по какому-то вымышленному приказу, а по воле своих чувств. Мне жаль, что ты воспринимаешь это иначе. — О, не начинай! — Вико отшатнулся, как от удара, и горько рассмеялся. — Не начинай эту дешевую сказку про чувства! Это даже не смешно, Гастон! Ты думаешь, я не видел, как ты в миг отвернулся от меня? Как ты снова надел эту свою ледяную маску и смотрел сквозь меня, словно я пустое место? Ты был со мной, потому что тебе было интересно попробовать «запретный плод» на вкус! И ты получил то, что хотел! А теперь не морочь мне голову! — Ты слепой идиот! — выкрикнул Гастон, и в его глазах вспыхнула неподдельная боль, которую он тут же попытался погасить яростью. — Я отворачивался, потому что не знал, как еще защитить тебя! И себя! Наши миры, Вико, они не должны сталкиваться! Я пытался остудить то, что могло сжечь нас обоих дотла! — Защитить? — Вико прошептал с ледяным презрением. — Ты не защищал меня, Гастон. Ты просто выбросил, как использованный материал. И теперь, когда я напоминаю тебе о твоей «слабости», тебе становится невыносимо. Так ведь? Он посмотрел на него с таким количеством боли и разочарования, что Гастон не выдержал и отвернулся. В этот момент в дверях появился Тэкито. — Что здесь происходит? — его голос заставил обоих вздрогнуть. — Опять выясняете, кто главный кобель в стае? Гастон, поймав на себе полный ненависти взгляд Вико, с силой сгреб со стола свой пистолет. — Ничего. Его, как всегда, несет, — прошипел он, проходя мимо Вико и нарочито грубо толкнув его плечом. Вико не сказал ни слова. Он просто стоял, глядя в пол, его плечи тряслись от сдерживаемых рыданий и ярости. Тэкито подошел ближе, его взгляд стал серьезнее. — Tesoro, — тихо спросил он. — Что он тебе сделал? Но Вико лишь мотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Его тайна, его стыд и его разбитое сердце пожирали его изнутри, и единственным человеком, кто мог бы это исправить, был тот, кто только что ушел, хлопнув дверью. — Ничего, Юнги, все в порядке. Правда. — Я не хочу сейчас давить на тебя. Просто хочу, чтобы ты знал: я знаю, что ты врешь. Расскажешь потом сам. Я не буду лезть. Вико лишь утвердительно кивнул головой и с благодарностью посмотрел на Тэкито. И что ему теперь со всем этим делать?

***

Глубокая ночь, как черный бархат, окутала особняк Эспозито. В воздухе висела звенящая тишина, нарушаемая лишь редкими криками ночных птиц и далеким шумом города. Данте и Санто уехали в Неаполь, и бразды правления кланом взял в свои руки Киро. Он не спал, сидя в кабинете с бокалом виски, чувствуя старым шрамом на плече — пахнет грозой. И гроза пришла. Не с небес, а из ада. Тишину разорвал не одинокий выстрел, а оглушительная очередь из автомата, за ней — душераздирающий крик часового у ворот, и наконец — оглушительный взрыв. Огненный шар на мгновение осветил территорию, и тут же посыпались осколки кирпича и стекла. — Тревога! Стидда на территории! К оружию! — сорванный голос Вико прорезал хаос, разносясь по коридорам. В одно мгновение особняк превратился в крепость под осадой. Из окон, с балконов, из-за углов строений на территории вспыхнули ответные огни. Киро, выплеснув виски, уже был в эпицентре бури. Его голос, низкий и властный, резал воздух сквозь грохот стрельбы. — Первая группа — занять позиции у восточной стены! Вторые — не дать им прорваться к главному входу! Где чертовы Каса?! Пусть прикрывают тыл! Люди Касы, оставленные Санто, действовали слаженно и безжалостно. Бой был жестоким, интимным в своей ярости. Слышались не только выстрелы, но и хриплые крики, глухие удары прикладов, звук рвущейся плоти. Воздух стал густым и едким от запаха пороха, крови и страха. В самой гуще этого ада, в просторном холле, где когда-то принимали гостей, теперь шла мясорубка. Гастон, как всегда, словно ждал этого, был на острие. Он двигался с убийственной грацией, его выстрелы были меткими и экономичными. Он видел, как Вико, отстреливаясь, попятился, споткнулся о тело одного из нападавших и едва не упал. На него уже целился другой бандит. Мысли Гастона были молниеносны и просты. Приказ? Нет. Холодный расчет? Тоже нет. Просто яростное, животное «нет», родившееся где-то в глубине. Он резко шагнул вперед, оттесняя Вико за массивную колонну, и сам оказался на линии огня. Глухой, влажный хлопок. Не громкий, но от этого еще более чудовищный. Гастон замер на месте. Его тело на мгновение окаменело, а затем он медленно, почти невесомо, осел на колени, и с грохотом рухнул на каменный пол. Из его живота, чуть ниже бронежилета, сочилась алая, пугающе темная кровь, быстро растекаясь по камню. — Нет! Крик Вико был нечеловеческим. В нем не было ни гнева, ни страха — только чистая, обнаженная агония, от которой застыла кровь в жилах у всех, кто его услышал. Все его обиды, вся гордость, вся осторожность — все испарилось в одно мгновение. Он бросился к Гастону, не видя, не слыша свиста пуль, которые продолжали рикошетить от стен и колонн. Он упал на колени, его руки, дрожащие и окровавленные, вжались в рану, пытаясь заткнуть эту ужасную дыру, из которой уходила жизнь. — Нет, нет, нет, нет... — он бормотал, захлебываясь слезами и собственным ужасом. — Гастон, смотри на меня! Смотри на меня, черт тебя дери! Держись! Пожалуйста, я тебя умоляю! Его лицо было искажено гримасой такого первобытного отчаяния, что его невозможно было подделать. Он прижимал лоб ко лбу Гастона, шепча бессвязные мольбы, обещания, проклятия — все, что приходило в голову в эту долю секунды, растянувшуюся в вечность. И эту сцену видели все. Ачиль, пробивавшийся к ним сквозь завалы, замер как вкопанный. Увидев бледное лицо Гастона и окровавленные руки Вико, его собственная ярость, холодная и безжалостная, вспыхнула с новой силой. Он не просто видел раненого солдата. Он видел покушение на своего брата. Самого близкого и родного человека. — Чонгук! – его рык был полон такой лютой ненависти, что, казалось, воздух вокруг него закипел. Он тут же превратился в смерч, методично и яростно выкашивая нападавших на своем пути к ним. Тэкито, прикрывавший левый фланг, увидев, куда бросился Ачиль, ринулся за ним. — Ачиль, осторожно! — крикнул он, пытаясь прикрыть его огнем. — Здесь проход чист! Киро, координирующий оборону с верхнего этажа, наблюдал за всей этой картиной, прищурившись. Он видел окровавленного Гастона, рыдающего Вико, яростного Ачиля и пытающегося его защитить Тэкито. Уголок его рта дрогнул в усмешке, полной черного юмора. — Ну вот, — громко проворчал он, вкладывая новую обойму в пистолет. — А я-то думал, у нас штурм, а тут, похоже, финальный сезон Санта-Барбары снимают. Слез и крови — на полтора часа эфира. Режиссер — долбоеб. Но даже его циничная шутка не могла скрыть главного. Тайны, которую обе «пары» так отчаянно пытались скрыть, были теперь вывернуты наизнанку и размазаны по кровавому полу особняка. Притворяться больше не имело смысла. Война снаружи неожиданно обнажила другую войну — войну в их собственных сердцах.

***

Утро после боя было серым и уставшим. Раненых перевязывали, убирали последствия штурма. Ачиль, не сомкнувший глаз, стоял у окна, когда зазвонил его телефон. Неизвестный номер. Ледяное предчувствие сжало его сердце. — Алло? — Ачиль. — Голос Санто был спокоен и холоден, как сталь. — Приезжай в Неаполь. Сейчас же. — Зачем? Что случилось? — попытался выиграть время Ачиль. На той стороне провода повисла короткая пауза, и затем прозвучали два слова, от которых кровь в жилах Ачиля превратилась в лед. — Sgarro Omertà. И связь прервалась. Ачиль медленно опустил телефон, глядя в свое бледное отражение в стекле. Приговор был произнесен.