FAMIGLIA: Cosa Nostra

Ранним утром со стороны стрельбища раздались выстрелы. Вико, пребывающий в стране грёз, инстинктивно вскочил, хватаясь за пистолет под подушкой. Выглянув в окно, он увидел Гастона, прицеливающегося в мишень. Вико с раздражением открыл окно и выстрелил три раза точно в цель. Гастон от неожиданности пригнулся, оборачиваясь назад и улавливая взгляд недовольного сонного лица. — Piccolo, ты такой милашка, когда сонный, — раздался ещё один выстрел, но Гастон уже даже не дрогнул. — Ты промахнулся. Рука, наверное, дрогнула. Вико издал животный рык, а Гастон залился смехом. — Ну не будь таким вредным, выходи. Нам, тем более, через час уже ехать на полигон. Вико молча закрыл окно, зашторив его. Бурча про себя проклятия, он натянул брюки и рубашку, чувствуя, как послесонное раздражение сжимает его челюсти. Через несколько минут стук в дверь подтвердил его худшие опасения. Это был Гастон, раздражающе бодрый и с широкой улыбкой. — Уже готов, piccolo? — промурлыкал Гастон, облокотившись о дверной косяк. Его взгляд скользнул по фигуре Вико, задержавшись на распахнутом вороте рубашки. — Сгинь, нечисть, — рявкнул Вико, проходя мимо него. Путь до тренировочной базы клана Эспозито, расположенной недалеко от дома, прошёл в молчании Вико и неумолкающем щебетании Гастона, который, казалось, наслаждался каждой секундой, подтрунивая над раздражённым капореджиме. База встретила их гулом активности: солдаты обоих кланов уже ждали. Тренировка началась бодро. Гастон, несмотря на всю свою показную легкомысленность, оказался умелым и решительным наставником. Он демонстрировал различные тактики ведения боя в городских условиях, а Вико, хотя и нехотя, признавал его профессионализм. Они по очереди руководили группами, отрабатывали зачистки зданий, тактические перемещения под огнём. Солдаты, сначала насторожённо наблюдавшие за взаимодействием капореджиме разных кланов, постепенно втянулись в процесс, вдохновлённые азартом и напряжением, исходящим от двух лидеров. Но чем дольше длилась тренировка, тем сильнее становилась невидимая, но осязаемая стена между Гастоном и Вико. Разногласия в тактике, споры о методах, колкие замечания, которые поначалу звучали как поддразнивание, постепенно переросли в настоящую конфронтацию. — Нет, нет, и ещё раз нет! — Вико, с лицом, покрасневшим от ярости, тыкал пальцем в схему, расстеленную на капоте внедорожника. — Твои люди идут слишком кучно! Это же не парад на День Республики, а штурм! Их скосит одной пулемётной очередью! Гастон, прислонившись к соседней машине, с видом глубочайшего презрения наблюдал за ним поверх чашки эспрессо, который ему кто-то из его солдат принёс с ближайшей заправки. — Мои солдаты не трусы, чтобы ползать по-пластунски, как тараканы, — отхлебнул он, не отрывая взгляда от Вико. — Они идут вперёд. С напором. Это деморализует противника. — Это деморализует гробовщиков, которым придётся работать в три смены! — парировал Вико. — Омбра Этерна — не уличная шпана. У них есть снайперы. Артиллерия. Твои «деморализующие» построения — идеальная мишень. Мысли шире! — Ты учишь меня воевать, piccolo? — Гастон медленно поставил чашку. Взгляд Вико стал ледяным. — Я учился выживать, когда твои «герои» уже гнили в земле из-за такой же, как у тебя, тупости. Данте поручил мне подготовку. Значит, здесь командую я. Воздух затрещал от напряжения. Солдаты обоих кланов, занимавшиеся на соседних площадках, замерли, стараясь не смотреть в сторону начальства, но всеми фибрами души прислушиваясь к перепалке. Именно в этот момент на тренировочной площадке появился Тэкито. Он невозмутимо подошёл, бросил беглый взгляд на схему, потом на обоих капореджиме. — Прекратите этот цирк, — его голос был тихим, но таким острым, что заставил обоих вздрогнуть. — Вы тратите время, которого у нас нет. Вико, твоя тактика верна для начальной фазы. Гастон, твой «напор» пригодится при штурме основных зданий. Совместите это. Или мне попросить Данте и Санто лично приехать и подержать вас за ручки? Гастон смерил его взглядом, полным ненависти, но промолчал. Вико лишь резко кивнул, свернул схему и, бросив Гастону «разберём твой участок через час», развернулся и отошёл на несколько шагов к группе своих солдат. Тэкито проводил его взглядом, затем перевёл его на Гастона. — Он лучший стратег из всех, кого я знаю, — произнёс Тэкито ровным тоном. — Его инстинкты спасли Данте и всех нас десятки раз. Твоё упрямство стоит дорого. Не позволяй ему стоить жизни твоим, в первую очередь, людям. Тэкито удалился в сторону тира, который находился в подвале. Гастон закатил глаза и пробурчал что-то о «деревенских методах Эспозито», однако Вико услышал его. Он обдал Гастона взглядом, полным крови и ярости. — Повтори, если смеешь, баран, — прошипел Вико, его рука дёрнулась к кобуре. Гастон, казалось, ничуть не испугался. Его глаза сверкнули опасным огоньком, и вместо ответа он внезапно схватил Вико за руку, крепко сжав запястье. Его пальцы обжигали кожу даже через ткань рубашки. — Здесь слишком много ушей, piccolo, — промурлыкал Гастон, и его голос, внезапно ставший низким и вязким, как мёд с ядом, заставил Вико замереть. — Пойдём, я покажу тебе, что значит «мыслить шире». Прежде чем Вико успел опомниться, Гастон потянул его за собой, уводя от ошеломлённых солдат. Его хватка была не просто цепкой — она была заявляющей, решительной. Он тащил Вико через территорию базы, мимо ангаров и грузовиков, пока не остановился у двери одного из старых, заброшенных складов. Пнув дверь ногой, он втолкнул Вико внутрь и захлопнул её за ними. Внутри было темно и пыльно, воздух был пропитан запахом старого дерева, машинного масла и чего-то ещё — дикого, запретного. Единственный луч света, пробивавшийся через запылённое окно, выхватывал из мрака танцующие пылинки и часть лица Гастона — скулу, линию сжатых губ. Вико, задыхаясь от неожиданности и злости, попытался оттолкнуть Гастона, но тот был быстрее и сильнее. Он прижал Вико к холодной, шершавой стене склада, одной рукой пригвоздив его запястья над головой, а другой вцепившись в подбородок с такой силой, что заставил того поднять голову. — Что ты… — начал Вико, но его слова утонули. Гастон, без предупреждения, наклонился и впился в его губы поцелуем. Это не было нежностью или вопросом. Это был захват. Заявка. Его губы были грубыми, требовательными, они двигались с хищной, почти яростной решимостью, словно стремились не просто поцеловать, а поглотить, стереть границы и любое сопротивление. Язык властно скользнул в его рот, вкус гнева, пота и чего-то неуловимо сладкого, что было свойственно только Гастону, сразил Вико наповал. Вико вздрогнул, его тело на мгновение окаменело от шока. Инстинктивно он попытался вырваться, оттолкнуть его, но стальные мышцы Гастона не поддались. И тогда, сквозь ярость и возмущение, прорвалось нечто иное — по спине пробежали мурашки, а в низу живота зажглась предательская, тёплая волна. Его собственное тело предавало его, отвечая на эту животную агрессию ответным напряжением, дрожью, которую он отчаянно пытался подавить. Гастон, почувствовав эту микроскопическую слабину, этот крошечный отклик, углубил поцелуй с новым, уже не яростным, а испепеляющим пылом. Его рука соскользнула с подбородка на шею Вико, большой палец принялся водить по чувствительной коже над горлом, то нажимая, то едва касаясь, сводя с ума двойственностью ласки и угрозы. Второй рукой он опустил запястья Вико ниже, прижимая его ладонь к стене, сплетая их пальцы в мучительном, почти что объятии. Тело Гастона вжалось в него целиком, от грудной клетки до бёдер, и Вико с подавленным стоном ощутил его возбуждение — твёрдое, настойчивое, безжалостное. Воздух наполнился густым, электрическим коктейлем запахов: пыль, старый металл, пряный парфюм Гастона и чистый, обнажённый запах их кожи — возбуждённой, вспотевшей, отчаянно желавшей продолжения этого безумия. Гастон оторвался на секунду, его дыхание было тяжёлым и горячим на запёкшихся губах Вико. — Видишь, — прошептал он, и его голос был хриплым от страсти. — Есть куда более интересные способы разрешать споры, piccolo. Гораздо эффективнее. Его слова повисли в воздухе, густые и сладкие, как патока. Вико, всё ещё пытаясь отдышаться, не нашёл сил для возражения. Всё его существо было парализовано этой чудовищной, порочной алхимией — ярость, кипевшая в нём секунду назад, теперь трансформировалась в нечто неузнаваемое, пугающе плотское. Гастон не стал ждать ответа. Его руки, сильные и уверенные, скользнули вниз, подхватили Вико под бёдра и с лёгкостью подняли его, прижав спиной к холодной стене. Инстинктивно Вико обхватил его бёдра ногами, и этот жест, эта вынужденная близость, заставила его выдохнуть сдавленный стон. Грубый кирпич впивался в спину через тонкую ткань рубашки, но эта боль была лишь фоном, острым контрастом для того пожара, что разгорался внутри. — Молчи, — приказал Гастон, его губы снова нашли его, но теперь поцелуй был другим — медленным, глубоким, исследующим. Он был полон обещания и предвкушения, заставляя Вико терять остатки контроля. Его пальцы нашли пряжку ремня Вико, и металл с глухим щелчком расстегнулся. Звук молнии, распахивающейся в гробовой тишине склада, прозвучал оглушительно громко, как приговор. Гастон не церемонился. Его рука скользнула внутрь, ладонь, шершавая от оружия и работы, обхватила член Вико, и тот закинул голову назад, ударившись затылком о стену. Это было слишком. Слишком грубо, слишком по-зверски, слишком неправильно. Но его тело, предательское и отзывчивое, выгнулось навстречу этому прикосновению, требуя большего. Каждая клетка кричала о протесте, но ныла от наслаждения. — Вот видишь, — Гастон прошептал ему в губы, его дыхание было горячим и прерывистым. — Ты не хочешь, чтобы это прекращалось. Он ослабил хватку, давая Вико прочувствовать каждое движение своих пальцев — то медленных и манящих, то резких и требовательных. Другой рукой он стаскивал с Вико куртку, затем рубашку, обнажая кожу, покрытую мурашками от холода и возбуждения. Его губы спустились с губ на шею, оставляя на влажной коже жгучие, влажные следы, а затем ниже, к ключице, которую он зажал зубами в ласково-жестоком укусе. Вико вскрикнул, вцепившись пальцами в волосы Гастона, не в силах решить — оттолкнуть его или притянуть ближе. Затем Гастон опустился на колени. В полумраке его глаза, поднятые на Вико, горели первобытным огнём. Он не сводил с него взгляда, пока его губы, мягкие и безжалостные, закрывались вокруг эпицентра его возбуждения. Вико зажмурился, сдавленно застонав. Мир сузился до этого тёмного угла, до этого человека у его ног, до этого невыносимого, сводящего с ума наслаждения, которое смывало всё — злость, ненависть, память о вражде. Оставалась только животная, всепоглощающая страсть, граничащая с безумием. Он чувствовал каждое движение его языка, каждое прикосновение губ, каждое глубокий, почти удушающий толчок. Его собственные бёдра начали двигаться навстречу, непроизвольно, подчиняясь древнему ритму. Руки, всё ещё упёршиеся в стену, сжались в кулаки. Он был на грани, и Гастон знал это, чувствовал это по дрожи в его теле, по срывающимся, хриплым стонам. Неожиданно Гастон отпустил его и поднялся, его лицо было размытым пятном в темноте, но Вико видел его улыбку — торжествующую, хищную. Он притянул Вико к себе, развернул и снова прижал к стене, на этот раз грудью. Шершавая поверхность обожгла обнажённую кожу. — Держись, — просто сказал Гастон, и Вико услышал, как он достаёт что-то из кармана. Флакон с лубрикантом. Банальная, бытовая деталь, врезавшаяся в самое пекло этого дикого, неистового акта. Холодная жидкость, а затем — палец, влажный, настойчивый, вторгающийся внутрь. Вико вздрогнул, закусив губу до крови. Боль была острой, короткой, и тут же растворилась в волне нового, незнакомого ощущения — растяжения, заполненности, нестерпимого ожидания. Он услышал, как собственный голос вырывает из горла что-то среднее между мольбой и проклятием. Второй палец. Теперь это было уже не больно, только невыносимо. Его тело, сопротивлявшееся секунду назад, теперь само раскрывалось навстречу, требуя большего, требуя завершения. Гастон, тяжело дыша, прижался к нему всей длиной тела. — Скажи, что хочешь этого, — прохрипел он ему в ухо, впиваясь зубами в мочку. — Скажи. Но Вико не мог говорить. Он мог только кивать, беззвучно, отчаянно, потеряв всякую гордость. Этого и ждал Гастон. Он вошёл в него одним долгим, безжалостным толчком, заполнив его собой до предела. Крик, который сорвался с губ Вико, был оглушительным в тишине склада — крик боли, освобождения и невероятного, шокирующего наслаждения. На мгновение всё замерло. Гастон не двигался, давая ему привыкнуть, и в этой паузе была странная, извращённая нежность. А потом он начал двигаться. Это не было любовью. Это было сражением, ритуалом, актом доминирования и полного подчинения. Каждый толчок был грубым, властным, вышибающим дух. Стена скрипела в такт их движениям. Вико, сломленный, покорный, лишь глухо стонал, вцепившись пальцами в кирпичи, его тело полностью отдалось этому хаотичному, животному ритму. Он чувствовал каждое движение Гастона внутри себя, каждый мускул его спины под своими ладонями, каждый его тяжёлый выдох у своего уха. Гастон одной рукой обхватил его за горло, не сдавливая, просто держа, заявляя о своём праве, а второй обнял Вико вокруг талии. Их пальцы неосознанно сплелись, сознание Вико поплыло, границы реальности стёрлись. Он был ничем — просто плотью, ощущениями, волной нарастающего экстаза. Он закончил первым, с тихим, надорванным криком, его тело содрогнулось в мощной судороге, и он обмяк в руках Гастона, полностью опустошённый. Через несколько глубоких, резких толчков та же волна накрыла и Гастона. Он издал низкий, гортанный стон, впившись зубами в плечо Вико, оставляя новый, свежий след, и на мгновение оба они замерли, слившись воедино в тишине, нарушаемой лишь их тяжёлым, прерывистым дыханием. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Гастон медленно отпустил его, и Вико, не находя сил стоять, сполз по стене на пол, на груду каких-то старых мешков. Он сидел, обхватив колени, дрожа всем телом, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра медленно стекает струйка спермы — физическое, неприятное напоминание о случившемся. Гастон стоял над ним, поправляя одежду. Его лицо снова стало маской холодной отстранённости, но в глазах ещё горели угольки недавней ярости и страсти. — К твоему сведению — это неправильно, — выдохнул Вико, его голос был хриплым и чужим. Гастон усмехнулся, застёгивая ширинку и прикусывая нижнюю губу. — Il frutto proibito è dolce, piccolo. А Вико больше не мог ничего ответить. Слова застряли где-то в горле, а разум лихорадочно искал объяснение произошедшему. Это было слишком, слишком неожиданно, слишком неправильно и слишком… хорошо. Он смотрел в глаза Гастона, пытаясь найти в них шутку, издевательство, что угодно, кроме этой странной, почти нежной решимости, смешавшейся с пугающей страстью. — Ладно, — сказал Гастон, стряхивая пыль со своей рубашки, как будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. — Время не ждёт, Турин сам себя не захватит. Он повернулся и направился к выходу, оставив Вико одного в темноте, с телом, полным следов, и душой, полной смятения. Дверь со скрипом закрылась, и тьма окончательно поглотила его вместе со стыдом и наслаждением. Вико, всё ещё находясь в состоянии ступора, принялся приводить себя в порядок и последовал за ним. Его щёки горели, а походка была непривычно скованной. Солдаты на полигоне, до этого перешёптывающиеся и обеспокоенные исчезновением своих командиров, тут же замолкли, увидев их. Они заметили напряжение, витающее в воздухе, и странное выражение на лице капореджиме Эспозито, но не осмелились задавать вопросы. Гастон же, словно ничего не изменилось, сбросил с себя всю серьёзность, которую демонстрировал минуту назад. Он вернулся к своей обычной лёгкой манере, проводя демонстрацию тактики, словно их спор и последующее уединение были частью плана. Вико, стиснув зубы, попытался взять себя в руки, но каждое движение Гастона, каждый его взгляд, брошенный в его сторону, отдавался эхом недавней близости. Конфликт не был разрешён. Он просто трансформировался, перейдя с уровня тактических разногласий на нечто гораздо более личное и запутанное. Когда они вернулись в дом Эспозито, на дворе была глубокая ночь. Гастон, как ни в чём не бывало, похлопал Вико по плечу, кинув что-то вроде «До завтра, piccolo» и направился в свою комнату, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию. Вико же, весь день ощущающий себя натянутой струной, едва сдерживая дрожь в руках, поспешил к беседке в саду. Он нуждался в тишине, в возможности собрать мысли, которые после произошедшего разлетелись в хаотичном танце. Но в беседке уже сидел Ачиль, погружённый в чтение какой-то толстой книги, его профиль был освещён мягким светом фонарей. Он поднял взгляд, когда Вико приблизился, и его лицо приобрело эмоцию нешуточной обеспокоенности. Ачиль немного подвинулся в сторону, дав понять, что хочет, чтобы Вико присел рядом. — Ты будто привидение увидел. Что-то случилось? Как прошла ваша тренировка? — Ачиль говорил шёпотом, будто боялся спугнуть. Вико присел рядом с ним, подогнув колени и обняв их. Его взгляд устремился в пустоту, а губы задрожали, будто что-то мешало ему выдавить хоть слово. Ачиль придвинулся ближе, почти вплотную, и слегка приобнял Вико, не спуская с него глаз. Капореджиме повернул голову в его сторону, и они встретились взглядами. Вико на секунду подумал, что в заботливом и мягком взгляде Ачиля сможет найти ответы на вопросы. — Ачиль, — хрипло простонал Вико. — А расскажи подробнее о Гастоне? — Что ты имеешь в виду? Что конкретно ты хочешь узнать? — было видно, что Ачиля застала врасплох такая просьба. — Всё. Ачиль нервно забегал глазами по лицу Вико, его челюсть сжалась настолько сильно, что был слышен скрежет зубов. — Вико, — сдавленно и с дрожью прошептал Ачиль. — Что он натворил? «Натворил». Вико, не в силах больше сдерживаться, жалобно застонал, и из его уст раздался неистовый плач. Он продолжал смотреть в глаза Ачиля, тихо сползая по нему, в конечном счёте оказавшись в его крепких объятиях, не позволяющих свалиться на землю. Всё тело задрожало, а пальцы инстинктивно крепко схватились за край футболки Ачиля, будто умоляя о помощи. Ачиль всё понял. Ему не надо было терзаться объяснениями и подробностями. Он знал, что эта дрожь скрывает чувство неописуемого стыда. Того, что Ачиль сам чувствовал долгие годы. — Гастон, придурок чёртов, — сквозь зубы прошипел Ачиль. Приведя Вико в чувство и уложив его спать, он прошёл к комнате Гастона и беспардонно вломился, словно готовый к полному разносу. Промчавшись через всё помещение и упав на диван, Ачиль сложил ногу на ногу и принялся прожигать капореджиме взглядом. Гастон же всё это время стоял посередине комнаты, наблюдая за действиями Ачиля с недоумевающим видом. — Милый мой, а если бы я без трусов тут стоял? Получилось бы неловко, — надув губу, сказал Гастон. — Было бы на что смотреть для начала, — не отводя взгляда, сказал Ачиль. — Ничего не хочешь мне рассказать? — А вот рассказал бы, но ты меня обижаешь. — Ты можешь хоть на минуту побыть серьёзным? — Да я с радостью, только бы причину знать. — Что у вас с Вико? — Ничего, кроме взаимной неприязни и тонны остроумных оскорблений. — Ты считаешь, что я глухой, слепой и немой? Или тупой, выбирай, что тебе больше нравится. — Я бы сказал, но боюсь тебя обидеть. А можно поинтересоваться, что за нападение на безоружного? — Чонгук, не притворяйся идиотом. Ты думаешь, я не замечаю этих ваших переглядываний? А то, что вы прикрываетесь «взаимной неприязнью» — сплошной детский сад. Ты, наверное, забыл, что отношения с участниками других кланов под запретом? Так вот тебе ответ на вопрос про нападение: пришёл напомнить о Кодексе клана Каса. — Ты, блять, ебанулся, Чимин? Какие отношения? — Хорошо, возможно, я не прав. Но, как минимум, о чувствах ты врать не можешь. Я знаю тебя от и до, и я вижу, что тебе не безразличен Вико, а ты — ему. О его чувствах я уже как омега сужу. — В смысле я ему не безразличен? Ты в этом уверен? — Ага, то есть тебя всё-таки волнуют его чувства к тебе. Заметь, кстати, на первую часть моей пламенной речи ты даже и внимания не обратил. Перестань прикидываться, Чонгук, и лучше скажи мне правду, иначе я с потрохами сдам тебя Намджуну, рассказав ему о своих предположениях, а ты его знаешь — он не будет разбираться. Гастон резко замолчал, его ухмылка сползла с лица, а глаза сузились. Он медленно подошёл к окну, отвернувшись от Ачиля, и на мгновение повисла напряжённая тишина. — Вот так значит, да? Готов донести, даже не попытавшись что-то понять? — голос Гастона звучал непривычно надрывисто и глухо. Ачиль глубоко вдохнул и сглотнул ком, вставший в горле. Ему было неприятно вот так играть с Гастоном, но он знал, что по-другому не сможет выяснить, что творится в его голове. И не сможет выразить по-другому весь гнев, который сейчас обволакивает его с ног до головы. — Ты прекрасно знаешь, что поставлено на карту. Мы говорим сейчас о Вико, Чонгук. Ну и о клане, конечно же, — Ачиль звучал, как холодная сталь, однако в его голосе прозвучала и нотка отчаяния, которую, судя по всему, Гастон ловко уловил. Гастон повернулся к Ачилю, и их глаза встретились. Он заметил в его глазах сложную эмоцию: что-то между раздражением, упрямством и привычную нежность, которую Ачиль тут же постарался скрыть. — Хорошо, слушай, раз тебе так любопытно. Да, ты знаешь, как я всегда относился к Вико. Ты знаешь, что я всегда мечтал с ним сделать, дай мне только возможность добраться до него. Но представь себе, это прям как в ебучих мелодрамах: порой всё меняется. Ачиль медленно опускался на край кровати, внимательно слушая Гастона и наблюдая за его особо активной жестикуляцией. Вот именно, что он знал. Знал, что Гастон всегда хотел убить Вико. А сейчас, когда всё смешалось, Ачиль просто хотел уберечь Вико от того, кто ему был всегда дороже всех. — Что ты имеешь в виду под «меняется»? — шёпотом, сдерживаясь, спросил Ачиль. — Да, я его поцеловал сегодня. Это было импульсивно и неправильно. Но я не смог удержаться. А знаешь, как отвратительно себя ощущаешь, когда понимаешь, что не имеешь власти над собой перед человеком, которого всегда мечтал разорвать на куски? — Гастон резко отвернулся в сторону окна и провёл руками по волосам, зафиксировав их в замке на шее. — Это как вынашивать годами план мести, а потом одного только взгляда его достаточно, чтобы понять, что ты просто тряпка какая-то. И это дико бесит, Чимин. Ачиль встал с кровати и медленно подошёл ближе. — Я его ненавижу, Чимин, — Гастон говорил резко, но хрипло и тихо, будто рассказывал свой самый страшный секрет. — Я ненавижу, потому что он заставляет меня чувствовать то, чего я не должен. Он сломал все мои принципы, клятвы. Ты вот представляешь, какого это? Просыпаться по утрам и думать не о привычной мести, делах клана, врагах, а о его ебучей улыбке или о том, какой он милый и забавный, когда злится от того, как я его подначиваю? Это бред, Ачиль, даже тошно. Но я не могу с этим ничего сделать. Всё. Предел. — Ты, сука, не имеешь права всего этого говорить! — гнев Ачиля обрушился на капореджиме, снося его к стене мощным толчком в грудь. — Ты не имеешь права говорить о каких-то своих ебучих чувствах! Ты меня за идиота держишь? Мы не о поцелуе говорим, ублюдок, ты изнасиловал его! Ты что наделал, Чонгук? Глаза Гастона расширились, он бегал взглядом по Ачилю, словно ждал, пока тот поднесёт ствол к его голове. — Чимин, ты чего? Какое изнасилование, ты… — Гастон не успел договорить прежде, чем Ачиль нанёс мощный удар ему в челюсть. — Ты переходишь уже все границы, Чонгук! Как ты можешь так поступать с ним, когда бок о бок жил 6 лет с тем, кто прошёл через всё это. Почему ты так поступаешь с ним, почему? За что? — крики Ачиля переходили в звериный рык. Он бил своими маленькими кулаками по груди Гастона, словно это могло выбить из него всю его дурь. Вместо того чтобы отбиваться, Гастон резким движением перехватил Ачиля, стиснув его в своих объятиях. Ачиль продолжал дёргаться, словно в конвульсиях, кричал в его адрес все проклятия, которые только знал, но в конечном счёте, потеряв все силы, он обмяк в руках Гастона, и всё, что осталось в нём от ярости — это неистовые рыдания. Гастон медленно и аккуратно усадил Ачиля на пол, не выпуская его из своих рук. Он ещё крепче прижал к себе Ачиля, принявшись нежно гладить его по спине, в надежде, что это его успокоит. Но Гастон знал, что это лишь иллюзия. Не успокоит. — Чимин-и, я… — Гастон внезапно сделал глубокий вдох, будто ему внезапно перекрыли кислород. — Я правда не расценивал это как… я не этого хотел. Я клянусь тебе, это не было тем, о чём ты думаешь. Прошу, не думай так обо мне. — Что у вас здесь происходит? — голос Тэкито стал громом среди и без того неясного неба. Он прибежал на эти свирепые крики Ачиля, думая, что здесь происходит что-то не меньше поножовщины. Гастон перевёл взгляд на консильери Эспозито, словно умоляя помочь ему. — Так, тихо, всем сохранять спокойствие. Боже мой, что делать-то? Я ещё не успокаивал омег в состоянии нервного срыва. Ачиль, давай, вставай, пошли со мной, — пытаясь помочь, Тэкито выглядел словно потерянный в лесу ребёнок. Ачиль, с дрожащими ногами, поднялся по стене, опираясь на Тэкито. Гастон смотрел, как консильери Эспозито аккуратно ведёт его младшего брата в комнату, всхлипы и дрожание голоса Ачиля отдавалось эхом в его голове. Он медленно поднялся и обхватил свою голову руками. Гастон ни за что бы не позволил себе с кем-то обойтись так. И неужели Вико увидел во всём, что произошло, именно… это? В груди всё сдавило, а в висках раздалась ноющая пульсация. Он же не мог стать таким животным, верно? Когда в доме наступила полная тишина, Гастон вышел из своей комнаты и направился в сторону спальни Вико. Он тихо приоткрыл дверь, и его взору открылась картина, в которой Вико мирно сопел, обнимая какого-то потрёпанного временем медведя. Мило. Он медленно подошёл к кровати и присел прямо напротив Вико и медленно, с ювелирной аккуратностью провёл рукой по его волосам. Глаза почему-то наполнились слезами. — Прости, если причинил боль и заставил чувствовать себя неправильным. Я просто… наверное, по-другому я дарить себя не умею, — хриплым шёпотом произнёс Гастон. Он привстал, оставив мягкий поцелуй на лбу Вико, и так же тихо, как и зашёл, вышел из комнаты. Как только шаги Гастона поглотила тишина, Вико сжался, а с его губ слетел тихий дрожащий стон. Он не спал. И почему ему сейчас было так невыносимо больно за того, кто сегодня причинил боль ему?