FAMIGLIA: Cosa Nostra

Порт Пирея пах не так, как Палермо. Здесь запах моря был острее, смешанный с ароматом смолы, оливкового масла и чего-то чужого, неуловимого. Операция по вытеснению греческого клана Веленцаса с ключевых позиций входила в решающую фазу. Данте хотел послать сюда Киро, но Вико настоял на своём участии. Он стоял в тени огромного крана, его тело сливалось с металлическими конструкциями. Внизу, освещённая тусклыми прожекторами, кипела работа. Грузчики Веленцаса перетаскивали ящики с контрабандными сигаретами. Их было человек двадцать, не считая охраны. У Вико — шестеро. Но шестеро лучших. — Статус, — его голос был беззвучным шепотом, уловленным лишь микрофоном в ухе. — Северный проход чист. Двое на вышке, — доложил солдат. — Южный проход под контролем. Трое в карауле, — последовал второй ответ. Вико провёл пальцем по прицелу своей снайперской винтовки. Он видел в окуляре главаря греков, Ставроса Веленцаса — крупного альфу с седеющей бородой, размахивающего руками и что-то кричащего на своём языке. Он был живой мишенью. Легко. Но Данте приказал взять его живым. Показательная казнь была назначена на завтра. — По плану. Группа «Альфа» — вышки. Группа «Браво» — караул. Я беру Ставроса. Остальные — прикрытие. Никакого шума до моего сигнала. Два почти неслышных хлопка. Двое на вышке замерли и медленно осели. Вико даже не видел, кто из его людей это сделал. Он был горд своей командой. Тишина порта была обманчива. Она висела, густая и напряжённая, как струна перед щипком. Греки почуяли неладное. Охранники забеспокоились, их руки потянулись к оружию. Ставрос замолчал, его взгляд метнулся по сторонам. — Пора, — прошептал Вико и плавно нажал на курок. Выстрел. Не в голову. В плечо. Ставрос с криком рухнул, хватаясь за рану. Хаос, которого Вико ждал, грянул мгновенно. Его люди, как тени, возникли из темноты. Вспышки выстрелов с глушителями, приглушённые крики, звуки рукопашной. Вико сменил позицию. Спустившись с крана, он двигался к месту действия, его «Беретта» с присоединенным глушителем была готова к работе. Он вошёл в зону боя, как в свою стихию. Два выстрела — два грека упали. Третий попытался зайти сбоку, но Вико, не глядя, парировал удар прикладом, вогнал колено в пах нападавшему и, пока тот складывался от боли, всадил пулю ему под подбородок. Он видел, как его солдаты работают слаженно, как часовой механизм. Они отрезали греков от путей отступления, методично сжимая кольцо. Это был не бой, а зачистка. Он подошёл к дергающемуся на земле Ставросу. Грек что-то кричал ему на своём языке, его глаза полыхали ненавистью и страхом. — Fai silenzio, — безразличным тоном сказал Вико и ударил его прикладом в лицо. Крики прекратились. — Площадь очищена. Цель захвачена, — доложил он в радиоканал. — Готовимся к эвакуации. Внезапно с моря донёсся рёв мотора. Не один, а несколько. Три быстрых катера, не включив огней, неслись к причалу. Подмога. И её было больше, чем ожидали. — Отход! Группа «Браво», прикрыть! — скомандовал Вико, хватая оглушённого Ставроса за одежду. Его люди начали отступать к заранее подготовленным машинам, отстреливаясь. Вико тащил грузное тело грека, чувствуя, как адреналин придаёт ему силы. Пули свистели вокруг, щёлкали по металлу контейнеров. С катеров строчили из автоматов, пули прошивали ночь зелёными червями. Один из его солдат, молодой парень по имени Риккардо, споткнулся о трос и упал. На мгновение. Но мгновения в таком бою — вечность. Очередь из катера прошила его насквозь, отшвырнув тело к груде ящиков. Вико замер на секунду, его взгляд зацепился за безжизненную форму Риккардо. Ярость, холодная и острая, пронзила его. Но он не мог остановиться. Он втолкнул Ставроса в открытую дверь микроавтобуса, развернулся и дал длинную очередь в сторону катеров, заставив стрелков пригнуться. — Поехали! Сейчас! Машина рванула с места, но путь к выходу из порта был перекрыт свежими силами греков, высыпавшими из соседнего ангара. Пуля пробила лобовое стекло, шофер вскрикнул и рухнул на руль. Микроавтобус, неуправляемый, с грохотом врезался в контейнер. Вико с силой ударился головой о дверцу. Мир поплыл. Он слышал крики своих людей, яростную стрельбу, приближающиеся шаги. Он попытался поднять пистолет, но рука не слушалась. — Вот и всё, — промелькнула мысль. Он подвел своих людей. Он подвел Данте. И тут из радиоканала, заполненного шумом боя, раздался до боли знакомый, как всегда весёлый голос. — Эй, малыш, я слышал, у тебя там греческая вечеринка без меня началась? Какой ты невежа, что не пригласил главного по зажиганию! Сердце Вико ёкнуло. Киро. С западной стороны порта, со стороны открытого моря, послышался нарастающий гул. Не катера. Нечто большее. Старый, видавший виды буксир на полном ходу врезался в причал, сминая два катера греков как консервные банки. На его палубе, освещённый отблесками пожаров, стоял Киро. На нем был до абсурда яркий гавайский пиджак поверх бронежилета, а в руках он держал не пистолет, а огнемёт, в который Киро был, судя по всему, влюблён. — С днём рождения, позор Олимпа! Примите мой скромный подарок! — завопил он и нажал на спуск. Режущий уши рев, и в ночь ударил толстый язык ослепительно-белого пламени. Он лизнул группу греков, укрывавшихся за ящиками. Вопли были нечеловеческими. Запах горелого мяса и бензина перебил все остальные запахи порта. Киро спрыгнул с буксира, его огнемёт рычал, выжигая всё на своём пути. Он шёл сквозь ад, который сам и создал, с широкой, безумной улыбкой. — Вико! Кис-кис-кис, отзовись, братик! — крикнул он, подходя к смятому микроавтобусу. — Здесь я, здесь... — с трудом выдохнул Вико, выбираясь из машины. Его рука была окровавлена, в глазах стояла пелена. Киро мгновенно оценил ситуацию. Его взгляд скользнул по телу Риккардо, по раненым солдатам, пытавшимся отстреливаться, и наконец остановился на Вико. Безумие в его глазах на мгновение угасло, сменившись холодной, хищной яростью. — Прикрыть капореджиме! — скомандовал он своим людям, высыпавшим из-за буксира. — Остальных — в утиль! Пока его бойцы мощным огневым ударом отбрасывали греков, Киро подхватил Вико под руку. — Ты цел? — Пуля задела плечо... голова кружится, — пробормотал Вико. — Ничего, щас всё будет в шоколаде, — Киро грубо, но бережно потащил его к бронированному внедорожнику, который подъехал следом за буксиром. — Залезай. И прихвати этого греческого толстяка. — кивнул он на Ставроса, которого вытаскивали из микроавтобуса. Когда Вико и пленный были в безопасности, Киро развернулся. Его улыбка вернулась, но теперь она была ледяной и безжалостной. — А теперь, ребята, — обратился он к своим головорезам, — пора научить этих салаг правилам гостеприимства. Он отбросил пустой огнемёт и выхватил из ножен длинный, изогнутый тесак. Греки, видя, что их окружили, стали сдаваться, бросая оружие. Но Киро это не интересовало. Он подошёл к первому из сдавшихся. Тот, молодой парень, с ужасом смотрел на него. — Παρκαλώ, όχι!— умолял он. — Нихуя не понял, да и в целом, не очень то и интересно, — весело сказал Киро и быстрым движением вспорол ему горло. — Следующий! А вот это уже была не зачистка. Это была бойня. Методичная, театральная и невероятно жестокая. Киро не просто убивал — он устраивал представление, отрубая кисти рук, выкалывая глаза, оставляя своих жертв истекать кровью на бетоне. Его люди, привыкшие к выходкам своего капобастоне, хладнокровно добивали раненых. Вико, сидя в машине, смотрел на это через тонированное стекло. Его тошнило от боли и от зрелища. Но в то же время он чувствовал странное облегчение. Ярость Киро была стихийным бедствием, но оно обрушилось на врагов. Оно всегда спасало их. Когда последний грек замолк, Киро, весь в крови, подошёл к внедорожнику. Он открыл дверь, его безумные глаза встретились с уставшим взглядом Вико. — Ну что, малыш, весело? — он вытер окровавленный нож о штаны и ухмыльнулся. — Надо же было как-то вытаскивать твою упрямую задницу. Данте поручил мне быть твоим ангелом-хранителем. Он же у нас слабонервный, боится за своего лучшего капореджиме. Вико слабо улыбнулся. Он знал, что никакого приказа не было. Киро примчался сам, почуяв беду. Как всегда. — Спасибо, Хосок, — тихо сказал он. — Да ладно, — Киро махнул рукой, но в его глазах мелькнула неподдельная забота. — Ты же мой брат. Кто ещё будет закатывать глаза от моей болтовни? Эй, — он наклонился ближе, понизив голос. — Не бери в голову насчет Риккардо. Он был солдатом. Он знал, на что шёл. Мы все знаем. Он похлопал Вико по больному плечу, скривив лицо от его болезненного стона. — Поехали! — скомандовал Киро водителю. — В гостиницу. Нужно перевязать этого героя, а потом найти мне достойный стейк. После такой работы просто необходимо подкрепиться. Внедорожник тронулся, оставляя позади порт, превращённый Киро в филиал ада. Вико откинулся на сиденье, закрыв глаза. Запах крови и гари был теперь смешан с запахом дорогого парфюма Киро. Это был запах их мира. Запах смерти, жестокости и нерушимого братства, ради которого они были готовы на всё. Даже на самое немыслимое самопожертвование. В кабинете Данте царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов эпохи Ренессанса и шелестом бумаг. Дон Эспозито стоял у окна, глядя на ночной Палермо. Город жил своей жизнью, не подозревая, что в эту самую минуту решалась его судьба. Судьба всей Сицилии. — Они зашли слишком далеко, — тихо произнес Данте, его отражение в стекле было безмятежным, но глаза горели холодным огнем. — Этот закон… он не просто отрезает нам доходы. Он ставит крест на всем, что мы строили. На наших семьях. Тэкито, сидевший за массивным столом с раскиданными досье, не поднял головы. Его пальцы быстро и бесшумно листали страницы, выискивая нужную информацию. — Законопроект № 74-Б о «Национальной безопасности и экономической прозрачности». Инициативная группа во главе с министром внутренних дел, Гвидо Монтефорте. Поддержан большинством в парламенте. Первое чтение пройдено. — Монтефорте, — Данте обернулся, его губы тронула легкая, безрадостная улыбка. — Человек, который клялся мне в верности на Библии, приложенной к его первой взятке. Он думает, что его новый покровитель в Брюсселе сильнее. — Он ошибается, — констатировал Тэкито, наконец отрываясь от документов. Его взгляд был ясным и пустым, как поверхность озера в безветренный день. — У нас есть три варианта. Первый: убрать Монтефорте. Быстро, громко. Это послужит предупреждением другим. Данте медленно покачал головой, подходя к столу. — Слишком просто. Они заменят его другой марионеткой. Закон останется. Это как борьба с симптомом, а не с болезнью. — Второй вариант, — продолжил Тэкито, как будто и не ожидал иного ответа. — Подкуп. Но сумма астрономическая, а гарантий нет. Они почувствуют запах крови и денег и станут лишь жаднее. — И третий? — Данте присел в кресло напротив, его пальцы сложились домиком. Он знал, что Тэкито уже просчитал все до мелочей. — Третий… мы меняем правительство, — Тэкито произнес это с той же ровной интонацией, с какой сообщал бы о погоде. — Не весь состав, конечно. Только ключевые фигуры. Премьер-министра, министра внутренних дел, спикера парламента. Мы приводим к власти людей, которые понимают… взаимовыгодность нашего сотрудничества. Данте внимательно смотрел на своего консильери. Это была не просьба, не предложение. Это был готовый, выверенный до секунды план. — Сложно. Рискованно. — Эффективно, — парировал Тэкито. — Мы не просто блокируем один закон. Мы получаем лояльное правительство на ближайшие десять лет. Мы легализуем половину наших операций. Мы становимся не теневой силой, а партнерами государства, если тебе угодно. Тихими, невидимыми, но незаменимыми. В кабинете снова воцарилась тишина. Данте оценивал масштаб. Это был не просто ход. Это была шахматная партия, где они собирались поставить мат целому государству. — Что нужно? — спросил Данте. — Три недели. Ресурсы нашего банка на Каймановых островах. Полный доступ к архивам. И абсолютная тишина, — Тэкито отодвинул одну из папок. — Я разделил операцию на три акта. «Разведка», «Компромат» и «Кадровая перестановка». Акт первый. Тэкито работал, как хирург, вскрывающий тело политической системы. Его сеть информаторов — от курьеров до секретарш в самых высоких кабинетах — активизировалась. Он не искал грязь. Он собирал мозаику: финансовые потоки, личные связи, неосторожные слова, скрытые болезни, тайные привычки. Он знал о премьер-министре больше, чем его собственный муж. Он вычислил счет спикера парламента в Лихтенштейне, о котором не знала даже налоговая. Он нашел внука министра обороны, увлекающегося запрещенными веществами. Данте предоставил ему полную свободу действий. Он видел, как Тэкито почти не спит, как его лицо становится все более отрешенным, а глаза — более пронзительными. Он был мозгом операции, ее холодным, безупречным процессором. Акт второй. Угрозы были бесполезны. Нужно было предложить сделку, от которой нельзя отказаться. Тэкито и Данте работали в тандеме. Данте принимал «гостей» в своем кабинете. Его бархатный, уверенный голос звучал убедительно. — Signore Монтефорте, ваш сын учится в Гарварде, не так ли? Прекрасный университет. Жаль, если его отчислят за плагиат, который мы, конечно же, найдем. Или ваш младший сын… его благотворительный фонд так активно помогает сиротам. Интересно, как отреагируют спонсоры, узнав, что восемьдесят процентов средств оседают на его личном счете в Женеве? Тэкито в это время обеспечивал железные доказательства. Поддельные? Нет. Подлинные. Он находил слабое звено в охране, подкупал бухгалтера, взламывал сервер. Он был тенью, которая знала все. Один за другим, политики, недавно полные решимости, заходили в кабинет Данте с высоко поднятой головой, а выходили — сгорбленные, с серыми лицами. Они понимали, что их карьера, их репутация, их свобода — теперь в руках этого спокойного человека с ледяными глазами и его молчаливого архивариуса. Акт третий. Финальная стадия была проведена с изяществом балета. «Внезапная» болезнь премьер-министра, вынудившая его подать в отставку. «Неожиданное» решение министра внутренних дел уйти из политики и посвятить себя семье. «Добровольная» отставка спикера по «личным обстоятельствам». На их места пришли другие. Не марионетки, нет. Умные, амбициозные люди. Но люди, которые прекрасно понимали, кому они обязаны своим стремительным взлетом. Первым же указом нового правительства законопроект № 74-Б был отправлен на доработку, а затем благополучно похоронен в недрах парламентских комитетов. Все было кончено. В кабинете Данте снова царила тишина. На столе стояли два бокала с выдержанным виски. Данте поднял свой. — За успех, Юнги. Блестяще. Я… не знаю, что бы делал без тебя. Тэкито взял бокал, его пальцы едва заметно дрожали от многодневного напряжения. — Мы – семья, Джин. Я просто делаю свою часть работы. — Нет, — Данте подошел ближе и положил руку на плечо Тэкито. Жест был непривычно мягким для Дона. — Ты делаешь больше. Ты — совесть этого клана. Его память. Его сталь. Ты держишь нас всех на плаву, пока мы рубим с плеча. Спасибо. Тэкито опустил взгляд. Для него не существовало наград, званий или благодарностей. Его преданность клану, Данте, своим братьям — была воздухом, которым он дышал. Единственным смыслом, который он нашел после всего того, что пережил. Услышать такие слова от человека, которого он считал своим настоящим братом и лидером, было высшей наградой. — Все для семьи, Джин, — тихо сказал он, поднимая бокал. — Всегда. Они выпили молча. Снаружи, в свете утреннего солнца, Сицилия просыпалась. Никто не знал, что минувшей ночью произошел бескровный переворот. Никто не слышал выстрелов. Но баланс сил изменился навсегда. Эспозито больше не были просто мафией. Они стали частью системы. Невидимой, но всемогущей. И за этим стояли два холодных, расчетливых ума, готовых на все, чтобы защитить свой дом и свою семью. Данте, который видел цель, и Тэкито, который прокладывал к ней безупречный путь.

***

Албанская граница. Клан Лазарат — безжалостная албанская группировка, чьё влияние простиралось через горные перевалы. Они были дикими, жестокими и не признавали никаких законов, кроме своего. И они имели наглость перехватывать героин, шедший по маршрутам Каса. Гастон ненавидел горы. Он ненавидел этот влажный, холодный воздух, эти ущелья, где на каждом шагу могла ждать засада. Он ненавидел албанцев за их тупое упрямство и животную жестокость. Перед вылетом Ачиль подошел к нему в ангаре. Он молча протянул Гастону термос. — Что это? — буркнул тот. — Горячий шоколад. С маршмеллоу. Как ты любишь, — Ачиль улыбнулся, его глаза, обычно скрывавшие боль и напряжение, сейчас светились тихой заботой. — Чтобы не замерз в тех проклятых горах. Гастон что-то пробормотал про «сопливые сантименты», но термос взял. И теперь, на подступах к перевалу, он чувствовал его тепло в своем рюкзаке, как глупый, согревающий душу талисман. Они шли по узкой тропе, вьющейся над пропастью. Внизу с рёвом неслась горная река. Ветер выл, заглушая любой звук. Идеальное место для убийства. — Остановка, — прошипел капореджиме Каса, поднимая сжатую в кулак руку. Его отряд из десяти человек замер. Все были ветеранами, прошедшими Африку и Балканы. Но здесь, в горах, каждый чувствовал себя немного ребёнком, потерявшимся в тёмном лесу. Гастон прислушался. Ветер, река… и что-то ещё. Едва уловимый скрежет камня. Он медленно повернул голову. На скале над ними, на фоне лунного неба, стояла фигура. Затем вторая. Третья. Албанцы. Они знали, что их ждут. — В укрытие! — крикнул Гастон, и в тот же миг ночь разорвали вспышки выстрелов. Пули застучали по камням вокруг, отскакивая с воющим визгом. Один из солдат Каса рухнул без звука с простреленной головой. Его тело бесформенным мешком скатилось с тропы в черноту ущелья. Гастон не стрелял наугад. Он вжался в скальный выступ, его дыхание было ровным и холодным. Он поймал в прицел ближайшую вспышку, увидел смутный контур головы. Плавный выдох. Спуск. Тёмная фигура дернулась и свалилась со скалы в пропасть, её короткий крик потонул в реве воды. Второй выстрел — ещё одна фигура замерла, покачнулась и грузно рухнула на камни. — Вверх! Нам нужно занять высоту! — скомандовал он, его голос резал ветер, указывая на узкую, почти невидимую расщелину, ведущую наверх. Они рванули вперёд, отстреливаясь. Албанцы стреляли сверху, пользуясь преимуществом, пули высекали искры из гранита вокруг них. Ещё один солдат Каса, схватился за грудь, пуля прошла навылет под ключицей. Он упал на колени, пытаясь поднять оружие, но вторая очередь из автомата добила его, отшвырнув тело к краю обрыва. Гастон чувствовал, как ярость закипает в нём, густая и удушающая. Эти горные крысы убивали его людей, как скот. Он ненавидел их. Ненавидел за каждый потерянный жизненный шанс своего солдата. Добравшись до расщелины, он первым начал карабкаться вверх, не обращая внимания на свист пуль. Камни и щебень осыпались из-под его ног, падая на товарищей ниже, но он лез, как демон, движимый чистой, неразбавленной злобой, его мощные пальцы впивались в малейшие выступы. Наверху его ждали. Двое албанцев с длинными, кривыми ножами бросились на него, пока он не успел выбраться полностью. Гастон, не сбавляя хода, выстрелил почти в упор первому в лицо, разбрызгав кровь и мозги на скалу. Второй успел нанести удар, лезвие скользнуло по бронежилету, порыв куртку. Гастон, рыча, поймал его руку, сломал запястье с хрустом сухого сучка и, не выпуская, всадил ему пулю из своего «Кольта» в живот, прежде чем оттолкнуть умирающего тела. Его люди, воодушевлённые его яростью, ворвались на площадку следом. Завязалась короткая, жестокая рукопашная. Здесь было не до выстрелов — только холодная сталь, хриплые крики на албанском, сдавленные стоны и отвратительный хруст ломающихся костей. Гастон дрался как зверь. Его боевой нож с волнообразной заточкой вспарывал глотки, входил под рёбра, находил слабые места в бронежилетах. Он не чувствовал ничего, кроме леденящего удовлетворения от каждого удачного удара, от каждого вражьего вздоха, обрывающегося в кровавом хрипе. Это был его язык. Его способ общения с миром. Внезапно всё стихло. На скалистой площадке, освещенной теперь поднявшейся луной, лежали тела албанцев. Его люди, тяжело дыша, с окровавленными лицами и руками, смотрели на него. Воздух был густым от запаха крови, пороха и пота. Гастон огляделся. Их было семеро. Из десяти. Трое остались в ущелье. Он подошёл к краю обрыва и посмотрел вниз, в темноту, где шумела река. Ничего не было видно, только черная бездна, поглотившая его солдат. — Гнезда нет, змеи мертвы, — хрипло произнёс он, поворачиваясь к своим. — Собираем трофеи. Уходим. Он не стал искать тела погибших. Это было бессмысленно. Они стали частью гор, как и многие до них. Спуск был безмолвным. Даже ветер казался притихшим. Они добрались до бронированных мерседесов, спрятанных в роще у подножия тропы. Только когда моторы заурчали, отдавая вибрацией уставшим телам, Гастон позволил плечам расслабиться. Он сидел на заднем сиденье, стирая с лица засохшую кровь влажной салфеткой. В кармане его куртки зазвонил защищенный спутниковый телефон. Не глядя на номер, он поднес его к уху. — Говори. — Чонгук? — в трубке прозвучал мягкий, узнаваемый голос. — Ты… всё в порядке? Как всё прошло? Гастон закрыл глаза. Голос Ачиля был как бальзам на его израненную душу. — Задание выполнено, — буркнул он, стараясь, чтобы в его тоне не проскочила усталость. — Потери. Трое. С той стороны провода на мгновение воцарилась тишина. — Я понимаю, — тихо сказал Ачиль. — Я жду тебя. В этих словах не было слабости. Была та самая тихая, непоколебимая сила, которая всегда держала Гастона в здравом уме. Сила, ради которой он был готов переступить через всё. Отношения Ачиля и Гастона, с первого взгляда нельзя было назвать идеальными. Они часто препирались, спорили. Гастона раздражала излишняя братская нежность со стороны Ачиля, а того раздражало неумение Гастона просто быть собой из-за своего упрямства. Ведь Ачиль умел глядеть сквозь толстую броню, и только он мог с уверенностью заявить, что Гастон не тот, кем пытается казаться. Но несмотря на все факторы раздражения, эти двое будто были единственным друг для друга, что каждого заставляло держаться на плаву в клане Каса с его жестокими правилами Кодекса. Они оба питали уважение к Дону, но могли порой пошептаться о том, что он что-то делает неправильно. Могли вместе сидеть в беседке за особняком, иногда болтая обо всём на света, а иногда — просто молча. Гастон знал всё то, через что прошёл Ачиль, прежде чем найти, пусть и не совсем райское, но убежище в Каса. И он готов был поклясться, что готов сделать всё, чтобы его младший брат больше не чувствовал ничего подобного. — Подотри сопли, Чимин, — пробормотал Гастон, но в его голосе не было привычной едкой колкости. Была лишь усталая преданность. — Жди. Скоро буду. Он положил трубку и, достав из рюкзака помятый термос, открутил крышку. Пахло какао и ванилью. Он сделал глоток. Сладкая, почти приторная жидкость обожгла горло, но согрела изнутри. Он представил себе Ачиля, наливающего этот напиток на кухне их кланового особняка в Неаполе, с той своей сосредоточенной, нежной улыбкой. Один из его солдат, сидевший напротив, невольно встретился с ним взглядом. Гастон тут же нахмурился, его лицо снова стало маской хладнокровия. — Что уставился? Следующая остановка — ад, если кому-то не по нраву. Но в кармане его рука все ещё сжимала телефон, словно пытаясь удержать ту тонкую нить, что связывала его с домом. С единственным человеком, для которого Гастон умел становиться просто Чонгуком. Машины выехали на шоссе, оставляя позади мрачные силуэты гор. Гастон смотрел в окно на приближающийся рассвет. Он дышал холодным воздухом, смешанным теперь с запахом кожи салона, и этот воздух был для него запахом победы. Горькой, кровавой, но победы. Шампанское шипело в хрустальных бокалах, наполняя роскошный номер парижского отеля «Риц» легким ароматом победы. Трое мужчин подняли бокалы. Альфонсо Газелли, глава одноименного французского клана, импозантный альфа с седыми висками и пронзительным взглядом. Эмилиано «Эль Дьябло» Ортис, лидер Мары Сальватручи, коренастый, весь в татуировках, с глазами-буравчиками. И Санто, элегантный и улыбчивый, казавшийся юношей рядом с ними. — За наш союз! — провозгласил Газелли. — За то, чтобы раз и навсегда вышибить почву из-под ног у этих зазнавшихся сицилийских свиней! — ¡Salud! — хрипло поддержал Ортис, осушая бокал одним махом. — Скоро весь героин в Европе будет наш. Эспозито станут позорной историей итальянской мафии. Санто лишь мягко улыбался, чокаясь с обоими. — За новые горизонты, друзья мои. И за взаимовыгодное сотрудничество. Внутри же все у него холоденело от презрения. «Свиньи». Это они сами были свиньями, жадными и короткозоркими. Они видели лишь сиюминутную выгоду — объединиться, чтобы раздавить общих врагов. Санто видел на десять шагов вперед. Он видел мир, где не будет ни Газелли, ни Сальватручи, ни даже Эспозито. Будет только Каса. Только он. План, который он предложил союзникам, был безупречен и смертельно опасен. Одновременный удар по ключевым точкам Эспозито в Марселе, контролируемом Газелли, и по транзитным маршрутам Каса в Южной Америке, где хозяйничала Мара Сальватруча. Апофеозом должна была стать атака на сердце Эспозито — порт в Генуе, куда оба союзника должны были влить свои лучшие силы. — Они не ожидают удара с двух фронтов, — убеждал их Санто, разложив перед ними карты. — Их ресурсы будут растянуты. Данте будет метаться между огнями. Это наш шанс. Союзники клюнули. Почему бы и нет? План был гениален. Они и представить не могли, что являются всего лишь разменными пешками в куда более грандиозной партии. На следующий день тишина в кабинете Дона в Неаполе была сравнима, только если, с гробовой. — Языки готовы? — спросил Санто Ачиля, глядя в окно. — Да, — кивнул консильери. — Наши люди в Газелли и Сальватруче подтверждают: они собирают силы, как мы и предполагали. — Отлично. Теперь второй ход. Передай Гастону: пусть его люди «случайно» наткнутся на склад Газелли в Триесте. Пусть устроят там небольшую потасовку. Достаточно, чтобы французы занервничали. — Они подумают, что это провокация Эспозито, — понял Ачиль. — Именно. Пусть гадают. Нервы на пределе — разум затуманен. Прямой, шифрованный звонок Данте. Санто сам набрал номер. — Данте, слушай внимательно. У меня нет времени объяснять. Газелли и Сальватруча готовят масштабное нападение. Их цели — твой порт в Генуе и мои корабли в Атлантике. Давай закончим эту детскую войну. Временно. У нас общий враг. Он слышал тяжелое дыхание на том конце провода. Данте не доверял ему. И был прав. — Почему я должен тебе верить? — Потому что через час ты получишь от Тэкито подтверждение моих слов. Координаты их сборных пунктов, списки бойцов. Я всё подарю тебе на блюдечке. Взамен я прошу лишь одного: когда начнется атака на Геную, дай мне разобраться с ними самому. Считай это жестом доброй воли. Он положил трубку. Его расчет был точен. Данте, получив бесценную информацию, не сможет отказаться. Он примет временное перемирие, чтобы обрушить всю свою мощь на ничего не подозревающих союзников Санто. Флот Газелли и десантники Сальватручи под покровом ночи подошли к порту. Они были уверены в себе. Согласно плану Санто, защита порта была ослаблена — основные силы Эспозито были отвлечены на ложные цели в Марселе и Колумбии. Но когда первые лодки причалили, их встретила не тишина, а оглушительный грохот. Не Эспозито. Это были люди Каса. Во главе с Гастоном, чье лицо искажала хищная улыбка. — Добро пожаловать на похороны, господа! — проревел он, и пулеметы начали косить нападавших. В это же время, корабли Газелли были внезапно атакованы с моря. Это были не ополченцы Данте, а наемники, нанятые Санто на деньги, которые он якобы вложил в общую операцию. В штабе Газелли в Марселе царил хаос. Их собственные операции проваливались одна за другой — Эспозито, предупрежденные кем-то, били точно в самые уязвимые места. Ортис в Боготе не мог понять, почему его люди гибнут в засадах, расставленных будто бы их же собственными картами. Санто наблюдал за всем из своего особняка через множество мониторов. Он попивал гранатовый сок, его лицо было безмятежным. — Статус? — спросил он в радиоканал. — Генуя очищена. Силы Газелли и Сальватручи уничтожены на 90 процентов, — доложил Гастон, его голос хрипел от удовольствия. — Ортис мертв. Альфонсо ранен, пытается скрыться. — Не дай ему уйти. Закончи это. На следующее утро мир криминальной Европы и Латинской Америки содрогнулся. Газелли был обезглавлен и стремительно терял территории. Мара Сальватруча, потерявшая своего лидера и лучших бойцов, была отброшена на десятилетия назад. А Санто? Он вышел из этой бойни чистым, как слеза. Для внешнего мира он был героем, отбившим коварную атаку на свои владения. Для Данте — ненадежным, но крайне полезным союзником, который спас ему порт и ослабил двух общих врагов. Данте все еще не доверял ему, но теперь был обязан. В своем кабинете Санто принимал Ачиля. — Итого? — спросил он. — Мы устранили двух главных конкурентов, не потеряв ни одного своего ключевого игрока, — отчитался Ачиль. — Наши потери минимальны. Наш авторитет вырос вдвое. Мы контролируем теперь 60% героинового трафика, который раньше делили Газелли и Сальватруча. Санто подошел к аквариуму с редкими, ядовитыми рыбами и бросил им щепотку корма. — В политике и на войне, Ачиль, иногда нужно пожертвовать союзником, чтобы выиграть битву. И иногда… нужно пожертвовать несколькими, чтобы выиграть войну. Они были слабым звеном. Сентиментальными и жадными. А в нашем мире за это платят самую высокую цену. Он наблюдал, как хищные рыбы разрывают корм на части. Его лицо оставалось спокойным. Он не чувствовал ни угрызений совести, ни триумфа. Только холодное удовлетворение от хорошо проведенной партии. Он был святым для своих. И дьявол — для всех остальных. И эта игра была далека от завершения. Санто вновь набрал номер Данте. — Данте, это без сомнения было блестящее разгромление общих врагов, — с невероятным восторгом запел Санто, как только его собеседник поднял трубку. — Спасибо за информацию и помощь, Санто. Я твой должник. — Раз так, то тогда я осмелюсь попросить мне этот долг прямо сейчас и вернуть. — Выкладывай, что хочешь? — Я хочу перемирия наших кланов, Данте. Сотрудничество между Каса и Эспозито. Как тебе идея?