По законам флаффного времени

Широкая грудь перед глазами — явно не то, что он планировал видеть сегодняшним утром. Валентин снимает с клиента мерки, и его холодное лицо выражает абсолютное, каменное, кристаллическое безразличие. Большего Савиньяку знать не нужно. Обхватить лентой плечо, второе, померить запястья, протянуть швейный бье под локтем. Снять мерку с талии, с бёдер. Опуститься на колено, чтобы измерить длину ноги. На таком мужчине красиво будет смотреться даже халат, но подчеркнуть его достоинства правильным костюмом — искусство, на которое способны руки Валентина, обшивающего не одну дюжину подобных людей. По крайней мере, так говорит Рокэ, по чьей рекомендации Лионель и пришёл в его ателье. — Рад встрече, Валентин, — говорит тот, набрасывая пиджак, коротко улыбается и скрывается за дверью, оставив Придда с заполошным дыханием и бешено бьющимся в рёбра сердцем. Они не имеют права обсуждать то, что было за пределами ателье. Это базовое правило — даже если вы видели лица друг друга, даже если говорили в закрытой комнате без окон, в реальности вам стоит вести себя, как незнакомцы, и даже более. Но кто же знал, что Валентину пригодится это правило впервые в жизни, да ещё и в такой ситуации? -- Проще всего — делать свою работу и не думать. Он кроил брюки десятки раз; обрабатывал швы и того больше. Подгоняя пиджак на манекене для первой примерки, Вальхен старается не думать о том, кто через пару дней будет перед ним стоять, вызывая желание упасть в ноги. Это вполне могло бы стать сюжетом для пошлой безвкусной комедии — двое трахаются, не стесняясь в способах и практиках, будучи абсолютно уверенными, что никогда в жизни не встретятся, но судьба вдруг сводит их в замкнутом пространстве, заставляя вместе работать. Валентин зарывается руками в волосы и прикрывает глаза, но это не помогает, потому что точно так же неделю назад его за волосы таскал Лионель. Это обидно до слёз. Самым правильным было бы отказаться от заказа, сослаться на занятость, сделать вид, что ничего не заметил — но для этого стало поздно, как только Лионель впервые вошёл. Им в любом случае придётся отказаться от дальнейших встреч, потому что без хотя бы мнимой анонимности и иллюзии вседозволенности их вечера и ночи потеряют половину смысла. Но где ему найти второго такого — внимательного, правильно-жёсткого когда надо, мучительно-нежного, если иначе никак? Такого, кто будет смотреть сверху вниз, прибивая к полу одним взглядом, но не пытаться унизить под видом доминирования? Такого, от кого дыхание сбивается и колени дрожат, стоит увидеть в коридоре знакомые светлые волосы? На рукав рабочей рубашки падает несколько капель. Рано или поздно это должно было кончиться, иначе бы Валентин ещё больше влюбился, прекрасно зная, что ничего, кроме тематических встреч, между ними невозможно. Он отходит на несколько бье, осматривая строгий тёмно-графитовый костюм. Отличный прощальный аккорд — одеть человека, которого отдаёшь другим. -- — Варианты пуговиц… — рассеянно бормочет Валентин, выкладывая имеющиеся кругляши в несколько рядов на пиджаке. — Есть более сдержанные классические, в тон основной ткани, — он проводит пальцем воображаемую линию над самым левым рядом, — но можно сделать что-то смелее — например, вот эти под старое серебро, или, совсем необычно, эти светлые… Лионель внимательно смотрит, словно его действительно очень волнует разница между тёмным серебром и светлым. Об этом Вальхен, конечно же, узнаёт случайно, бросив неосторожный взгляд на строгое лицо. Их встречу он пропустил. В принципе, можно было не предупреждать, но короткое «Нам больше не стоит встречаться» в приложении под двумя паролями поставило вежливую, хоть и болезненную точку. Через пару недель костюм будет готов, они прохладно попрощаются, Лионель уйдёт искать встреч с другими подобными Придду, а сам Валентин… не уверен, что хочет, чтобы его в ближайшее время кто-то касался. — Доверюсь вашему вкусу, — улыбается Лионель, и в этой улыбке Вальхену чудится тепло и лукавство, будто и не было разрыва отношений, не было отправлено то сообщение, которое навсегда поставило их в рамки «клиент и исполнитель». Будто ему всё равно. И ещё — будто он немножечко чему-то рад, чему-то за пределами ателье. За закрытыми дверьми Вальхен сжимает зубы, сгорая от режущей битым стеклом, душащей ревности. -- От Лионеля веет холодом. Наверное, дело в морозном декабре, покрывающем снегом и льдом всё, до чего дотрагивается. Будь Лионель месяцем, он стал бы именно декабрём: ощущение праздника вперемешку с неосуществлёнными планами на год, сотни огней и разноцветная мишура над тоской о том, что уже никогда не свершится. Его рука холодная, когда Валентин её жмёт, в глаза чернее самой тёмной зимней ночи. Перед ним таким всё ещё хочется упасть на колени, сказать, что был не прав, что угодно сделать, лишь бы ощутить успокаивающее поглаживание в волосах, прижаться щекой к бедру. Кто-то другой теперь будет задыхаться, перекинутый через его колени, или едва слышно стонать, прижатый за шею к кровати тяжёлой рукой. Кто-то, кто будет зубами расстёгивать молнию на брюках, которые сшил Валентин. Отражение поворачивается — Лионель задумчиво рассматривает себя в зеркале в пол. Он не опустится до того, чтобы придираться к работе, но от этого только горше. Никто не виноват, что им больше нет смысла встречаться. Лионель понимает это — он спокоен и рассудителен, даже когда что-то идёт не по плану, даже когда Валентин не может дышать от переизбытка чувств, подвешенный к потолку. Потому Придд удостаивается единственно возможной реакции на выполненную работу — улыбки. — Всё отлично, — мягко говорит Лионель, заставляя Вальхена содрогнуться от знакомого тона. — Но кое-что меня волнует. Одна, знаете, важная деталь, которую я не могу упустить из внимания. Валентин напрягается. Молча смотрит в глаза, дарившие ему огонь и спокойствие, и уже готовится держать оборону… — Дело в том, что я совершенно не представляю, как мне уйти без вашего номера телефона и обещания вместе поужинать.