Чужие чувства: в погоне за собой

      Кан Чохи.       Для меня жизнь в городе — это всё равно что находиться в объятиях непредсказуемости, словно идти за руку с хаосом. А для другого человека больница — это дом хаоса, где всегда царят суета, тревога и надежда.       За стенами больницы шумный город словно становится безмятежным: гул машин растворяется, их сигналы стихают, а люди мирно проходят мимо, надеясь, что им не скоро понадобится оказаться в гостях у хаоса. Но даже здесь можно найти тихое и спокойное место: для меня это операционная, а для близких пострадавших — зал ожидания, где волнение сводит с ума больше, чем суета.       Операция идёт уже четвертый час; тихий тик кардиомониторов сопровождается головной болью. Несмотря на то, что две операции были проведены довольно быстро, третья даётся сложнее из-за усталости. Но даже в таких условиях никто не позволяет себе отвлечься от работы. Ближе к девяти часам утра операция успешно завершается, но за состоянием пациента всё ещё требуется тщательное наблюдение.       — Хорошая работа! — ободряюще улыбается мне анестезиолог.       — Спасибо и за твою работу, — я выхожу из операционной и сажусь на пол, опершись на стену.       И только когда увозят пациента и операционная становится пустой, я могу позволить себе расслабиться и подумать об огромных рисках, на которые мы пошли.       Любые погодные условия могут создавать сложности на дорогах, а из-за плохой видимости водители становятся жертвами аварий. Мы, в свою очередь, вместе со спасателями стоим на защите жизней тех, кто пострадал на дороге.       Когда я увидела снегопад через окно, я уже знала, что нам предстоит сложная ночь. Я лишь пропустила тот момент, когда он начался. Ошибка заключалась в том, что я зашторила все окна и уселась смотреть видеоуроки к предстоящим экзаменам, а когда уже ложилась спать, снегопад валил во всю. Телефонный звонок привычно стал сигналом о вызове помощи на работе. Ни секунды не медля, я помчалась в больницу. Но то, что действует против всего человечества, как правило, никогда не отступает и перед врачами. Снегопад остановил весь город.       Тихая мелодия в такси больше действовала на нервы, чем успокаивала. Машины вокруг сигналили и злились друг на друга, словно это могло что-то решить или изменить. Мир остановился, погрязнув в хаосе, а я направлялась в его эпицентр. Телефон без остановки звонил, прося прибыть быстрее — меня ожидали тяжелораненые пострадавшие, ставшие жертвами того, что в первую очередь называют прекрасным, и только потом задумываются о последствиях.       Снегопад.       — Извините, я тут выйду, — сказала я, расплатившись за такси, и выпрыгнула из машины, прежде чем водитель успел сказать что-то против.       Жизнь никогда не учила меня самозащите. Скорее всего, в мире этот поступок назвали бы скорее безрассудством, чем самопожертвованием. Уроки физкультуры никогда не были моими любимыми, а на спортзал у меня и времени не было. Даже говорили, что мне нет необходимости куда-то ходить благодаря хорошим генам. Но в эту ночь я, пожалуй, прокляла каждое слово, сказанное мне. Бежать было больно. Сердце грохотало в ушах, легкие сжимались до боли, ноги вязли в сугробах, вовсе не облегчая мою пробежку, а сигнал телефона перебивал все посторонние звуки. Пока мой собственный мир не остановился под сигнал машины и свет её ярких фар.       Да, мне предстояло долго работать над собой, ведь в тот момент я точно думала не о самозащите, а о жизни тех, кто ждал меня в больнице.       Операционная — это место, где стираются все посторонние мысли. Не важно, с чем ты столкнулся перед этими дверями, ведь за ними все твои мысли занимает лишь тот, кто лежит перед тобой. Возможно, именно это и спасло меня от мысленного самосожжения за всё, что произошло до того, как я вошла и взяла в руки скальпель. Я взяла на себя риски проведения сложной операции без профессора Кима, моего наставника, хоть и с его разрешения; я взяла на себя риск за жизни тех, кого мне предстояло оперировать.       И все потоки мыслей, которые я отгоняла, заполоняют мой разум после завершения третьей операции. «Хорошая работа» говорят они мне, но так ли это на самом деле? Можно ли мне доверить жизни людей, когда я сама, похоже, не в состоянии ответить за свою?       Яркое освещение в коридоре слепит глаза, ещё больше усугубляя головную боль. У меня появляются смутные подозрения на небольшую температуру. Вчерашний марш-бросок по заснеженному городу не может пройти бесследно — не со мной уж точно.       — Доктор Кан, — не успеваю я дойти до кабинета, как меня останавливает медсестра. — Вы неважно выглядите. Как вы себя чувствуете?       — Всё хорошо, спасибо, — улыбаюсь я. — Вы что-то хотели?       — А, да, — медсестра, на секунду задумавшись, — когда вы были на операции, к вам приходили.       — Ко мне? — это неожиданно, учитывая, что сегодня я до вечера должна быть дома. — А кто?       — Мужчина, — девушка пытается вспомнить, как он выглядит. — Лицо закрывала маска, но рост у него был примерно сто восемьдесят сантиметров, если не выше, спортивного телосложения. Весь в чёрной одежде, мы даже подумали, что к нам заявился кто-то из банды, но его голос… — она задумчиво хмурится. — Знакомый.       — А что он хотел? — я напрягаюсь: среди моих знакомых таких не нет.       — Передать что-то, — она пожимает плечами, — но когда он услышал, что вы в операционной, поблагодарил и ушёл.       — Просто ушёл? — удивляюсь я, пытаясь вспомнить, где могла встретить этого человека или кто мог передать мне что-то через него. — Не оставил ничего?       — Нет, — махает головой медсестра, — думаю, он еще зайдёт.       «Он ещё зайдет» последнее, о чём мне хочется думать в данный момент, поэтому я отбрасываю все мысли о нем, как только захожу в свой кабинет. Разберусь с тем, кто это был, когда он придет. А сейчас мне не до него: голову разрывает от боли, глаза слепаются из-за усталости. Сутки без сна и развивающаяся простуда — убийственная комбинация для самочувствия.       Сев в кресло, я закрываю глаза. Кажется, так стало лучше, но боль не утихает. Ночью меня ждёт дежурство, а судя по прогнозам на вечер, оно пройдёт не менее тревожно, чем прошлой ночью. Пока я уговариваю себя встать и лечь на диван, ко мне заглядывает Хана из ортопедического отделения.       — Как ты? — она подходит к моему столу и ставит стаканчик с кофе, аромат которого заполоняет всё пространство ещё в тот момент, когда она только входит в дверь.       — Авария, три операции, — коротко отвечаю я, не открывая глаз.       — А это чья? — спрашивает она, указывая на что-то.       Я, вздохнув, еле разлепляю глаза, оборачиваюсь и вижу, что на вешалке висит мужская чёрная куртка. Но я никак не могу вспомнить, откуда она. Я пришла в ней, но детали не важны.       — Я не помню, — хнычу я в надежде, что меня и мою голову оставят в покое.       Кто-то сказал: «Память сохраняет только то, что вы сами даете ей на сохранение». Я полностью согласна с этим. Важны ли для меня те события, которые я пережила в дороге? Как я сейчас думаю, нет.       — У-у, чувствую, ночью было весело, — смеётся Хана, подмигивая мне и легко игнорируя то, что я провела ночь в операционной и выгляжу не самым здоровым образом.       Попытки рассказать о вчерашних приключениях завершаются на том моменте, когда я услышала оглушающий сигнал машины и увидела ослепляющие фары перед собой. Обхватив шею руками и глядя на ожидавшую продолжение Хану, я опускаю голову на стол. «С меня хватит» крутится у меня в голове.       С потоками мыслей о свете фар, о незнакомце, пришедшем что-то передать, о его голосе, который казался знакомым, о чёрной одежде и маске, о его куртке, всё то, что я так тщательно сдерживаю, калейдоскопом кружится в голове, растормошив мою память, и всё встаёт на свои места. Но рассказать Хане, чтобы унять её любопытство, было нечего: это вызвало бы намного больше вопросов, на ответы на которые у меня не хватило бы сил.       К тому времени, когда она уходит, кофе уже остывает. Просидев бездумно, крутя в руках полный стаканчик, я встаю, подхожу к раковине и, вылив всё содержимое, выбрасываю стаканчик в урну. Вместо кофе я выпиваю таблетки от простуды и ложусь спать, оставив все лишние мысли на потом.       Я просыпаюсь, когда за окном уже темно. Головная боль прошла, и в теле появилась легкость. Умывшись, я наливаю себе кружку ромашкового чая и подхожу к окну. Начинается снегопад. В голове проскальзывает мысль: «Слишком много снега». Переодевшись и убедившись, что выгляжу опрятно, я уже собираюсь выйти, как в кабинет влетает Хана.       — Ты слышала? — ошарашенно спрашивает она.       — Слышала что? — не понимаю я, пытаясь разобраться, что именно ужасного, судя по её лицу, могло случиться за те несколько часов, что я проспала.       — Биг Хит сделало официальное заявление: Юнги уходит на больничный, — тараторит она. — Ходят слухи, что это из-за того случая, когда он ушёл прямо во время выступления.       — А что с ним? — слова «заявление» и «слух» в одном предложении режут по нервам.       — В том-то и дело, что никто не знает, — Хана достаёт телефон и начинает листать ленту с кучей сообщений из постов блогеров и комментариями под ними. — Есть предположения, что он вообще больше не будет выступать.       — Такого быть не может, — не верю я. — Но давай поговорим об этом позже, меня ждут пациенты.       Я выхожу из кабинета и ухожу, оставляя её одну. С Ханой мы знакомы уже давно: вместе поступили, учились — так и сдружились. Но, похоже, достучаться друг до друга нам так и не удаётся.       Слухи и предположения для меня — это недостоверная информация, которая не имеет никакой важности, чтобы тратить на неё время. Поэтому я слышу только первую половину её новостей, где было официальное заявление, а об остальном не хочу думать. Ребята потом сами всё расскажут, скоро всё прояснится, нужно лишь подождать.       Моё дежурство, как всегда, начинается с обхода оперированных пациентов. Кто-то шутливо жалуется на больничную еду, а кто-то, не совсем шутя, на храп соседа. Двоё из трёх из сегодняшних ночных уже пришли в себя и идут на поправку, как по мне — лучшее начало. Но снег за окном всё валит, словно говоря, смеясь, чтобы мы насладились последними минутами тишины. Виднеются отголоски начавшейся метели.       Ближе к двенадцати часам ночи в больнице становится всё более пусто. Воцаряется звенящая тишина. Медсестры тихо перемещаются по палатам, дежурные врачи привычно начинают собираться в зоне отдыха; некоторые шутят, что так будет легче кого-то найти. Я, закончив с обходом, иду в сторону VIP-отдела: профессор Ким просил заглянуть в его кабинет за документами. Здесь до странности оживлённо.       Привычно светлый кабинет пустует в темноте. Я быстро нахожу то, что нужно забрать, и только хочу выйти, как в дверь со всей силы неожиданно кто-то влетает. Я ударяюсь головой и едва хватаюсь за ручку двери, чтобы не грохнуться на пол. С той стороны кто-то, подобно мне, охает, а второй, похоже, едва сдерживая смех, спрашивает у него, всё ли в порядке.       Надеясь, что я никого не убила, медленно приоткрываю дверь и выглядываю наружу, встречаясь с теми, кто этим вечером переполошил мир фанатов. Чонгук сидит на полу, держась за ушибленный лоб, и злобно смотрит в сторону Чимина, который уже открыто смеётся над другом, попутно прося у меня прощения.       Увидев меня, у Чонгука округляются глаза. Он мигом встаёт, стряхивая невидимую пыль забинтованной рукой, и поправляет одежду. Его лоб краснеет на глазах.       — Прошу прощения, подождите, — в голове всё смешивается. Я захожу обратно в кабинет и открываю холодильник профессора. У любителя холодных напитков, должно быть, припасен лёд. Схватив первое, что попалось под руку, я выхожу и протягиваю это Чону. — Приложите на лоб.       Похоже, этот бесконечно сумасшедший день должен закончиться именно так. В начале разразившейся метели, посреди тишины больничного коридора, мужчина напротив молча подходит и прикладывает к моей голове лёд на место удара, заглядывая мне в глаза. Где-то в дальнем фоне срабатывает оповещение о новоприбывших пострадавших.       Сердце замирает от его взгляда, легкие заполоняются знакомым ароматом духов. Я делаю шаг назад, голос предательски дрожит при прощании, и я мчусь к неотложке, в сотый раз оставляя все мысли на потом. Похоже, наши столкновения неизбежны.